Жанр: Любовные романы
Двойняшки
...е,
Линда Розенблюм старается устроить своего сына в детский бальный
класс! — возмущенно заявил он.
— Можете рассчитывать на мою поддержку, Харрисон, — сказал
Декстер, сразу уловив суть дела. — Ведь этот класс посещают и мои
девочки.
То, что он окажет поддержку Харрисону, станет еще одним камешком той
противоречивой мозаики, из которой состояла его жизнь в Палм-Бич. Он и
любил, и ненавидел этот город одновременно. Ненавидел за то, что когда-то
Палм-Бич отверг его. Но любил за то, что в нем терпеть не могли евреев.
Теперь он мог отомстить за смерть своего отца.
— Вы же знаете, Харрисон, я сделаю все, чтобы их не было на нашем
острове. — Его зрачки расширились от ненависти, когда он заметил среди
гостей человека с большим еврейским носом. — Они хитры, коварны, а
способ, которым они...
— Простите, — сказала Энн, — но Малколм Розенблюм — друг
Грейси и Керри, хороший друг, он часто бывает у нас дома. — Ее глаза
угрожающе сверкали, щеки покрыл румянец негодования. Декстер понимал, что
она сдерживается из последних сил. — Бог мой, вы жестоки, как нацисты!
Не хотела бы я, чтобы такие, как вы, решали судьбы людей в день Страшного
суда!
— Простите уж нас, грешных, — сказал Декстер, сцепив ладони и
напустив на лицо покаянный вид.
При этом его насмешливые глаза посмотрели на Энн так, словно он заглядывал в
самые скрытые уголки ее души.
— Я уверен, что Малколм — замечательный мальчик, — произнес
Харрисон, — но дело не в этом, Энн. — Он говорил таким лишенным
эмоций голосом, словно речь шла о погоде, а не о живых людях.
В нем не чувствовалось ни тени раскаяния. Его голос вызывал у Энн глубокое
отвращение.
Она знала, что Декстер терпеть не может евреев.
И не могла простить ему этого, хотя и понимала, что причиной было то, что
Декстер не чувствовал себя органично своим в высшем обществе. Если ей когда-
нибудь удалось бы уговорить его поехать с ней в одну из стран, в которых она
работала, может быть, даже в Израиль...
— Харрисон прав, — твердо сказал Декстер, — дело не в
Малколме. Дело в том, что мы не имеем права допустить, чтобы Палм-Бич стал
каким-то... каким-то...
— Грязным, — подсказал Харрисон.
— Именно, — согласился Декстер.
— А мне кажется, — с чувством сказала Энн, — что он и так уже
достаточно замаран.
Разговоры вокруг них стихли, гости слушали, о чем идет спор. Декстер
уставился на жену. Больше всего на свете он не любил публичных скандалов. Он
подумал, что, если Энн скажет еще хоть одно слово, он ударит ее. Она
посмотрела на него в упор. Ее взгляд был достаточно жестким. Но, оценив
ситуацию, она грациозно повернулась к гостям со словами:
— Давайте займем места, а то, кажется, мы отвлекли внимание зала от
Лестера и его оркестра.
Декстер согласно кивнул, но выражение его лица говорило о том., что его
разговор с Энн еще не закончен.
Все расселись по местам, поднялся занавес. Невысокая изящная девушка с
копной каштановых волос, сидевшая рядом с Энн, наклонилась к ней и
прошептала:
— Хочешь риталина?
Девушку звали Ингрид, выглядела она довольно потрепанной, хотя ей было всего
двадцать пять. Проглотив белую пилюльку, она продолжила:
— Я так устала от этого. Как ты можешь их выносить? Одни и те же
надоевшие лица каждый вечер — шампанское в
Табу
, ужины в
Нандо
, танцы в
Колони
. Если мне еще раз придется сделать эпиляцию ног воском, я,
наверное, умру.
Энн отказалась от наркотика, но вопрос Ингрид заставил ее задуматься. В
самом деле, как она все это выдерживает? Может быть, ей это удается лишь
потому, что усталость — это такое состояние души и тела, которое ей было
мало знакомо. Она умела мечтать и фантазировать, поэтому ей удавалось
мысленно отправиться куда угодно и в любой момент.
Декстер чуть повернул голову и посмотрел на Энн.
По выражению ее лица он понял: она опять находится где-то очень далеко в
своих мыслях, в которых ему нет места. Это лишний раз доказывает — ей в
высшей степени наплевать, что говорит и думает он или кто-то другой в этом
зале. Его черные глаза угрожающе сверкнули.
А Энн на самом деле думала о Декстере — о его холодной и зловещей красоте,
красоте ледяной скульптуры. Она взглянула вверх на хрустальную люстру, с
которой, казалось, спускались тысячи светлячков и кружились у нее над
головой.
Джейн лежала полностью обнаженная, если не считать белых хлопковых перчаток
на руках, намазанных кремом
Пондс
, на массажном столе у бассейна в ее
новом доме.
Ее мать не поладила с Полом, поэтому ей пришлось купить прелестный старинный
особняк, построенный еще в 1900 году в колониальном стиле. Она сделала в
доме капитальный ремонт. Трехэтажный, из кипарисовых бревен, скрепленных
клиньями, он был обшит деревянными панелями, на окнах — ставни, на фасаде —
прочие атрибуты начала века. Красивейший ландшафт был чудесным дополнением
особняка: сад с орхидеями всех цветов и оттенков, гардениями и
величественными платанами под окнами. Вход на длинную кирпичную веранду был
затенен зарослями цветущего жасмина и сандалового дерева.
В доме — высокие потолки, украшения в виде кружевной резьбы, желтые сосновые
полы. Обставлен старинной английской мебелью в деревенском стиле, обтянутой
тканью, рисунок на которой выполнен по специальному заказу. Стены украшали
антикварные ковры. Интерьеру этого уникального строения был посвящен один из
номеров журнала
Архитекчерал дайджест
, полный восхищенных оценок стиля,
названного
благородная ветхость
.
Парадоксально, но ветхость дому скорее придавали не шкафы и буфеты, а
собаки, которые жили в доме Джейн: три Лабрадора, две борзые, две немецкие
овчарки и две таксы. Пожилые псины лениво валялись на всех креслах и диванах
под вентиляторами, размещенными на потолке, — кондиционера в доме не
было.
Энн сидела в одних трусиках от полосатого купальника в тени большого зонта
кремового цвета и смотрела, как Керри и Грейси играют в сквош на лужайке,
примыкающей к дому. Нещадно палило солнце.
— Знаешь, я обила свою спальню тканью в цветочек, включая двери и
дверные ручки, — заговорила Джейн с массажного стола. — А
позавчера утром с изрядного похмелья я не смогла найти дверь в ванную,
представляешь? — она немного поколебалась, а потом вновь обратилась к
Энн:
— Энн, спустись на землю, на нашу грешную планету, — с этими
словами она махнула рукой массажистке, отпустив ее.
На лице Энн было выражение, которого Джейн раньше у нее не видела. Какая-то
отрешенность, как будто она жила в другом, недосягаемом мире, и какая-то
жесткость и пассивность.
С кошачьей грацией Энн повернула свое красивое лицо и через плечо взглянула
на подругу.
— Декстер так изменился в последнее время. Он не хочет, чтобы я
работала и путешествовала, — с горечью сказала она.
— Мне кажется, что с его стороны очень глупо и самонадеянно ожидать от
тебя, ходячего урагана, желания привязать себя к Палм-Бич. Здесь живут
только люди, чьи души заключены в тюремные камеры, созданные их собственными
руками, — сказала Джейн, заворачиваясь в большое цветастое парео.
— Он стал каким-то показательно удачливым, — сказала Энн. — А
занят он тем, чтобы убрать своих конкурентов. Для него это как скачки, как
спортивное состязание. Он сначала оказывает им помощь в трудную минуту, а
потом уничтожает.
Джейн налила зеленого японского чая в две чашки.
— Однажды он попросил меня дать показания в его пользу на одном из
судебных процессов, — продолжала Энн. — Я, конечно, отказалась, а
он пришел в ярость. Зачем ему это, Джейн? Зачем ему нужны эти низкие и
постыдные способы добиться своего? — Она смотрела на Джейн взглядом,
полным отчаяния. — Мой счастливый брак оказался полным обмана. Животная
физическая близость — и не более того. Все красивые и глубокие чувства,
которые священными нитями связывают брак, между нами оборваны, —
грустно продолжала Энн. Она размешала сахар в чашке чая. — Взаимное
уважение, доверие, симпатии, схожесть воззрений... их больше нет. А может,
никогда и не было. Почему я не смогла разгадать его раньше? Где была моя
хваленая интуиция?! — воскликнула она.
— Знаешь, единственное, чем мы все наделены при рождении, это
невинность и доверчивость, — сказала Джейн, глядя на двойняшек, которые
пытались незаметно подкрасться к серой белке, сидящей на банановом
дереве. — Ты не могла ничего знать заранее. Нет ничего более
обманчивого, чем внешность человека. Все мы стараемся выглядеть лучше, чем
есть на самом деле. Наш физический облик — лишь маскировка того, что мы
представляем собой внутри. Все мы просто организмы, которые не могут быть
поняты ни друзьями, ни врагами, — с этими словами она потянулась к
своей сумочке, сплетенной из соломки, и достала очередную пачку сигарет.
— Ну... не знаю, — пробормотала Энн. — Даже не могу
объяснить, что со мной происходит. Я чувствую, что взволнована,
раздражена... испугана, наконец, — продолжала она, снимая массивные
солнечные очки с дымчатыми стеклами. — У меня нет больше чувства юмора.
Я ощущаю себя униженной. До меня доходят слухи об оргиях в доме Харрисона...
— Это похоже на правду, — вымолвила Джейн, засовывая в рот две
сигареты с золотым фильтром.
Прикурив их, она протянула одну Энн. — У Харрисона в подвале куча
наркотиков... На сумму, намного превышающую все его состояние на банковских
счетах. А как у вас с сексом? — спросила она и увеличила громкость
приемника, чтобы дети не могли услышать их разговор. Громко зазвучала
мелодия
Я не справлюсь с собой
группы
Фор Tone
.
— Знаешь, в последнее время он хочет только помочиться мне на грудь,
ответила Энн и почувствовала, как в ней поднимается волна усталости, которая
почти осязаемо становится выше и выше.
— Как самец, который метит свою территорию, — заметила Джейн, в
удивлении изогнув бровь. Она-то прекрасно знала, что именно независимость и
неуправляемость Энн вызвали в Декстере дикое желание завладеть ею, захватить
любой ценой то, что казалось непобедимым. — Тебе, подруга, надо быть
поосторожнее. У него, похоже, появилось чувство, что он с тобой не
справляется. Твои теперешние подозрения — это только цветочки... А
ягодки... — Джаг, один из псов Джейн, весело прыгнул ей на ногу. Она
взглянула на него и грозно продолжила:
— Почему ты с ним не разведешься?
— Вот причины. Бегут сюда, — ответила Энн, кивком головы указав на
двойняшек, которые мчались по направлению к ним. — Я боюсь того, что он
может сделать.
— А что он может сделать? Тебе же не нужны его деньги, верно?
— Нет, конечно. Дело не в деньгах.
— Ты боишься, что он будет бить тебя, Энн?
— Вообще-то он и это может, но я опасаюсь другого.
— Тогда я просто не понимаю...
— Я боюсь, что он отберет у меня детей. И сделает для этого все, что в
его силах.
— Но это глупо, — возразила Джейн. — Он и не захочет...
В этот момент к ним подбежали двойняшки. Грейси первой забралась на колени
матери, а Керри весело спросила:
— Тетя Джейн, можно мы поиграем в крикет?
— Конечно, девочки. Молотки в домике у бассейна, — ответила Джейн
и проводила их взглядом, когда они унеслись прочь. — Ты только взгляни
на их сандалии!
— Я купила им две пары — одну желтую и одну розовую, — начала
объяснять Энн, — а они просто поменялись, и теперь у каждой
разноцветная пара.
Педиатр говорит, что мне следует покупать им одежду разных цветов и фасонов,
но что мне делать, если они сами хотят одеваться абсолютно одинаково? Они
даже оставляют незастегнутыми одинаковое количество пуговиц, так стоит ли
насильно отучать их от этого?
— Декстеру они не нужны, Энн. Во всяком случае, без тебя, —
продолжила разговор Джейн.
— Но они же очаровательные дети, — сказала Энн задумчиво.
— Они прелестные дети, — подтвердила Джейн и решила, что ее
подруге пора попробовать на себе новое косметическое средство. Она вытащила
коробку из сумки и сказала:
— Это вулканический пепел.
Энн вытерла лицо и продолжила:
— В последнее время Декстер делает подарки только Керри. Кажется,
чувства Грейси его совершенно не беспокоят. — Энн протерла кожу лица.
Хорошо, что у них нет чувства ревности друг к другу.
— Это все потому, что Грейси очень похожа на тебя, — сказала Джейн
и начала втирать в кожу Энн коричневую пахучую жижу.
— Они обе похожи на меня, — ответила Энн, улыбнувшись, —
причем похожи совершенно одинаково.
— Нет. Грейси больше похожа на тебя. Постарайся не улыбаться, пока это
не высохнет. А как ты решила проблему с фотографированием твоих детей для
благотворительного показа мод? — спросила Джейн, вытирая руки.
— Декстер очень расстроился, когда я этого не разрешила.
— Да. Ему бы на театральных подмостках выступать. Я, например, не могу
понять стремления выставить своих детей под камеры репортеров. Что у него
творится в голове?
Джейн всмотрелась в лицо подруги. Это не было лицо замученной женщины.
Скорее, лицо женщины, которая понимала, что страдает, но знала, ради чего.
— А кто не успел — тот опоздал! — крикнула Джейн Двойняшкам,
бросилась к ярко-голубому океану и забралась на огромную светло-зеленую
надувную лягушку.
Грейси проснулась на рассвете и лежала в постели, слушая пение птиц. Ей не
спалось — хотелось взять ручку и бумагу и записать то, что ей снилось, пока
все это было еще свежо в памяти. Мама когда-то говорила, что стоит вести
дневник. Грейси так и делала, правда, она записывала впечатления о событиях,
которые действительно имели место. Но со временем ее сны стали даже более
яркими, чем действительность.
В прошедшие недели ей снилось так много кошмаров, а когда Грейси писала, то
успокаивалась. А успокоившись, она уже могла думать о других событиях, более
счастливых. Сейчас ее мысли вернулись к сестре.
Керри исправно посещала ее каждый день, переполненная впечатлениями от того,
что живет у отца.
Керри была неисправимой оптимисткой, она органично не могла воспринимать
всерьез любую сложную проблему, ссору или склоку. Она всегда была в
приподнятом настроении и старалась внушить Грейси, что жизнь прекрасна. На
лице Грейси появилось подобие улыбки, когда она вспомнила, что делала
сестра, чтобы развеселить ее. Она широко заулыбалась, когда в комнату вошла
Керри.
— Привет, сестренка. Чем занимаешься? — сказала та и поцеловала
Грейси в губы нежно и ласково, как всегда.
— Хотела записать свой сон, — улыбнулась Грейси в ответ, мысленно
отметив, что на лице Керри застыло странное выражение. Грейси хорошо знала
это выражение. Хоть Керри и была очень приятной и умной женщиной, она не
могла мыслить
за гранью
происходящего. Даже попытка чего-то подобного
могла озадачить ее и поставить в тупик. — А как дела у моих
племянников? — спросила Грейси, откладывая в сторону блокнот и ручку.
— Папочка их так балует, что я начинаю опасаться. Надо будет поговорить
с ним, пока они не проболтались об этом Майклу. Он будет в бешенстве!
— Что же он сделал на этот раз? — спросила Грейси, покачав
головой.
— Вчера к бассейну привезли спортивный залджунгли с трамплином. А еще
рядом устанавливают водяную горку! — воскликнула Керри. — Но
папочка всегда такой щедрый, тут ничего не поделаешь!
— Да, пожалуй, ничего. А с Майклом ты в последнее время общалась?
— Мы говорим по телефону почти каждый вечер.
А мальчикам его так не хватает, когда он уезжает на съемки. Они очень
скучают.
В голосе Керри Грейси почувствовала дрожь и волнение. Она внимательно
смотрела на сестру, когда та встала с кровати и пошла к окну.
Керри подумала о своем особняке на Кэролвуд-драйв в Беверли-Хиллз с
тридцатью двумя комнатами, окруженном несколькими акрами вылизанных лужаек и
газонов, с великолепными клумбами, десятками ухоженных апельсиновых и
грейпфрутовых деревьев, двумя теннисными кортами и бассейном олимпийских
размеров. Майкл был хорошим мужем и хорошим отцом. У нее было все. Почему же
она не чувствовала себя счастливой?
— Что-то не так, Керри? — взволнованно спросила Грейси и
приподнялась в постели, опершись на локоть.
Глаза Керри внезапно стали грустными.
— Я не могу справляться со всем этим. А думала, что смогу, —
ответила она.
— С чем это со
всем
? — спросила Грейси.
— С тем, что окружает жизнь кинозвезды, — пробормотала Керри и повернулась лицом к сестре.
— Но вы же долго обсуждали это до вашей свадьбы, — мягко
произнесла Грейси, — толковали часами напролет.
— Грейси, я ни в чем не обвиняю Майкла. Дело во мне. Когда он
рассказывал мне о том, что для него значит его дело, я и подумать не могла,
что буду ревновать его к работе. Он предупреждал меня, что его окружает куча
фанатов, которые раздражают и с которыми нелегко справиться, что Лос-
Анджелес — это город шоу-бизнеса, и прочее, и прочее, и прочее. Я не могу
сказать, что меня не предупреждали. — Керри заходила по комнате из угла
в угол, сцепив пальцы рук. — Мне нравятся сильные личности, Грейси. Их
энергия и любовь преображают меня. Но я теряюсь.
Мне тоже нужно внимание! А я всегда остаюсь на заднем плане, меня знают
только как миссис Донован!
Грейси положила ладонь на лоб. Она провела много времени с Керри и Майклом и
вспоминала, что Майкл с самого начала очень волновался из-за того, что
Керри, которая не имела никакого отношения к шоу-бизнесу, придется
распрощаться с привычной жизнью и стать супругой кинозвезды. Он сам вел этот
образ жизни уже двадцать лет и слишком хорошо знал его. Поэтому считал не до
конца честным просить кого бы то ни было разделить его с ним. Он откровенно
сказал тогда, что если решит на ком-нибудь жениться это должно быть
навсегда. И эта
кто-то
должна понимать это.
— Керри, но ты же заверяла его, что сделаешь все ради него и его любви
к тебе. Ты сказала, что справишься со всем этим. Ты убедила его, — все
так же мягко проговорила Грейси.
— Я ошибалась. Я... — Керри замолчала, тихонько вздохнув.
На лице Грейси появилось удивленно-недоверчивое выражение. Керри часто
рассказывала о ссорах и спорах с Майклом, но все это были обычные
супружеские размолвки. Но чтобы Керри говорила, что несчастна в браке...
такого Грейси не помнила.
— Тебе надо взять себя в руки, Керри. У тебя есть семья, о которой ты
должна заботиться. И беречь ее.
Майкл очень любит и тебя, и мальчиков.
— Ты права, я знаю. — Керри пересекла комнату и остановилась возле
бежевого кресла.
Она неожиданно вспомнила то время, когда была беременной. Ее очень
беспокоило состояние ее тела, она чувствовала себя уродливой и сексуально
непривлекательной. Глядя на свой огромный живот и увеличившиеся груди, она
просто не знала, что делать.
Но Майклу очень нравилась ее беременность. И он находил такие слова, которые
успокаивали ее. Так что же все-таки не так? Ее охватило чувство апатии и
усталости. Ее конечности заныли так, будто она прошагала много миль пешком
без остановки. Она упала в кресло.
— Ты права, — повторила она, — но я не могу этого объяснить.
Что-то начинает разделять нас. Я не понимаю, что это, но я чувствую это, как
какую-то вполне материальную вещь. Это, наверное, звучит глупо?
— Я стараюсь понять, — сказала Грейси, хотя и была озадачена. О
Майкле она знала одну вещь наверняка — такого правдивого и искреннего
человека, достойного всяческого уважения, еще поискать. И рядом с ним любая
женщина, будь она самой одинокой или самой привлекательной, чувствовала бы
себя как за каменной стеной. Как Керри могло прийти в голову нарушить свое
обещание?
Грейси вздрогнула. Ей больше ничего не хотелось спрашивать. Она сидела на
кровати, время от времени поднимая глаза на сестру.
— Грейси, а ты помнишь те выходные? — Голос Керри звучал спокойно
и ровно. А Грейси подпрыгнула чуть ли не до потолка. Она сказала:
— Но ты же обещала ничего никому не рассказывать.
— А я и не рассказывала, — успокоила ее Керри. — Просто...
ну... я не знаю. Тогда мне казалось, что это весело. А сейчас...
— Это было давно, — сказала Грейси, — и сейчас не имеет
значения. Никакого.
— Наверное, — сказала Керри. — Просто недавно Майкл упомянул
про те выходные дни. А ты никогда не говорила, что же все-таки тогда
происходило.
— Потому что не происходило ничего, — сказала Грейси, —
ничего.
В дверь постучали. Вошла медсестра-кубинка, женщина маленького роста, и
спросила:
— Можно подавать вам обед, мисс Портино?
Сестры замолчали. Они обе вспомнили, что в детстве они терпеть не могли
вторжений посторонних.
Да и сейчас им это не нравилось.
— Я привезла обед: с собой, — ответила Керри довольно
недружелюбно, оставьте приборы для двоих. — Она повернулась к
Грейси. — Холодная паста из
Се Си Бон
. — Она расстелила на столе
салфетки, положила на него французский батон и поставила бутылку
перье. — Иди сюда, пора поесть. Я просто умираю от голода.
После того как тема беседы иссякла, они болтали еще больше часа. И снова
почувствовали себя детьми, которые вдвоем, вместе, противостояли всему миру.
— За папочкой охотятся все молодые девушки острова, — заявила
Керри, отламывая кусок батона. — Постоянно висят на телефоне, а сегодня
позвонили в дверь, и когда я открыла, то увидела малышку в белом коротеньком
топе, с грудью как цистерны, без лифчика, и в красных шортиках, обтягивающих
зад.
Выглядела как дитя-переросток!
Грейси вздохнула. Она знала, что Керри считала отца глубоко уважаемым и
почитаемым человеком и думала, что все эти девочки, появляющиеся в доме,
были просто охотницами за его состоянием. Но Грейси знала, что это не так.
— Я сказала ей, что папочка занят, — продолжала Керри, — и
тогда она попросила передать ему письмо. Видела бы ты ее ногти! Полметра
длиной, покрытые ярко-красным лаком, и на каждом в середине нарисована
золотая изломанная стрела.
Они рассмеялись. Грейси умела слушать. Она слушала всех, особенно Керри, с
глубоким вниманием.
Она любила слушать других людей, будь они умны или глупы, интересны или
навязчивы.
А Керри любила рассказывать. У нее это хорошо получалось. Она была
артистична, поэтому самая заурядная история в ее устах звучала интересно,
как роман.
— А видела бы ты ее походочку! — Керри вскочила и прошлась по
комнате, вихляя бедрами.
Керри все говорила и говорила, и они без конца смеялись. Не прерывая
рассказа, Керри потянулась через стол и взяла тарелку с едой, оставленной
Грейси. Эта привычка была у нее с самого детства.
— Дом похож на зоопарк — все слоняются без дела. Я уже забыла, что
такое возможно. — Керри отправила себе в рот последний кусок пасты с
тарелки Грейси.
Но она даже не успела дожевать, как в комнату без стука вошел еще один
непрошеный гость — доктор Кейн. Он успокаивающе похлопал Грейси по руке и
прошептал ей что-то на ухо. Грейси закричала и забилась в истерике. В
комнату влетели медсестры, схватили Грейси за руки и за ноги, пытаясь
удержать ее. Одна из них вколола что-то в руку девушке. В эту секунду глаза
Грейси на миг встретились с глазами Керри. И в это мгновение Керри увидела в
них беспредельно горестное выражение. Она
...Закладка в соц.сетях
