Жанр: Любовные романы
Двойняшки
...аны и сумки от Луис Вуттон,
купленные ею на распродаже одного из старинных поместий.
— Южный мост сегодня закрыт. Нам придется ехать в объезд, через
Средний, — сказал шофер.
— Тогда дайте мне вон ту сумку сюда, в салон, не буду терять
времени, — сказала Энн и нажала на кнопку, которая опускала перегородку
между водителем и пассажирским салоном.
Будучи фотожурналистом, Энн довела искусство макияжа до совершенства и самой
себе, своим моделям могла наложить косметику даже в движущейся машине. Она
подвела огромные зеленые глаза и освежила полные губы бледно-розовой
помадой. А лимузин тем временем уже пересек мост и выехал на Ройал-Палм-Вэй.
Этот бульвар шел вдоль пристани, которая в это время года была буквально
забита шикарными частными яхтами. Справа промелькнуло здание Общества
четырех искусств; впереди, вдоль дороги, возвышались, словно почетный
караул, величественные деревья.
Энн натянула чулки на свои длинные стройные ноги, а лимузин уже сворачивал
на Южноокеанский бульвар. Водная гладь океана простиралась теперь слева от
нее. Роскошные особняки в окружении экзотической растительности
располагались по другую сторону. Как и в первый раз, она была восхищена
невероятной чистотой и ухоженностью бульвара.
Когда машина повернула налево и миновала модный частный клуб с теннисными
кортами и бассейнами, направляясь в сторону
Каса Пальма
имения Уитбернов,
Энн уже успела переодеться в вечернее платье из черного шелка с открытыми
плечами.
Надевая изящные бриллиантовые серьги, она откинула роскошные светлые локоны
на обнаженные плечи.
— Мисс Энн Грэм, — провозгласил шофер охраннику, и массивные
кованые чугунные ворота, отделанные латунными украшениями, медленно
распахнулись.
Подъездную дорожку, залитую ярким светом, окаймляли деревья индийской
смоковницы, а перед подъездом стояли машины гостей. Имение Уитбернов
простиралось от океана до озера, занимая восемь акров земли, а сам дом был
построен еще в двадцатые годы. Этот роскошный особняк был гордостью Эдиссона
Мицнера, архитектора, создавшего много проектов домов в период ранней
застройки Палм-Бич.
Здесь явно чувствовалось влияние архитектуры стран Средиземноморья красная
черепичная крыша, колоннада с арками.
Парковщик, одетый в рубашку со стоячим воротником, красный жилет и черные
брюки, распахнул дверцу лимузина. Энн вышла, и запах гардений, которые цвели
на клумбах вдоль ступенек в дом, на секунду вызвал у нее легкий приступ
головокружения.
Она почувствовала, что ужасно голодна.
Швейцар в белоснежной форме распахнул перед ней массивные резные дубовые
двери.
— Добрый вечер, мадам, — сказал дворецкий, облаченный в черный
пиджак и темные брюки в тонкую полоску. — Пожалуйте за мной.
Он проводил Энн через огромных размеров холл вверх по широкой лестнице. Они
прошли по сводчатому, в испанском стиле, коридору, стены которого были
украшены фресками со сценами охоты.
Все коридоры и лестницы шли вдоль внешней стены дома — на открытом воздухе —
и вели прямо на террасу. Арки располагались также с трех сторон от бассейна
и были увиты цветущей пурпурной бугенвиллеей. Над ними находился второй этаж
особняка, таким образом, часть бассейна находилась на воздухе, а часть —
внутри дома. Сегодня вечером эта терраса под небом, сверкающим звездами, в
обрамлении слегка покачивающихся опахал пальм, была наполнена великолепно
одетыми людьми, а от изобилия сверкающих драгоценностей на дамах буквально
рябило в глазах.
— Не желаете ли что-нибудь выпить, мэм? — спросил юноша-официант.
— Да, шампанского, пожалуйста, — ответила Энн, в нетерпении
оглядывая гостей в поисках Джейн. Но на глаза ей попадались лишь одинаковые,
сильно залаченные платиновые пряди женских причесок в стиле первой леди
Жаклин Кеннеди, слегка поблескивавшие в неярком свете огней.
Стены, окружавшие внутренний дворик дома, были покрыты до самого верха
желтыми цветами, а на задней стене, сложенной из обломков коралла,
находились скульптурные головы, из открытых ртов которых в бассейн текли
струи воды. Вообще в доме было два бассейна — один с пресной водой, другой —
с морской. Последний располагался возле океана и был оборудован кабинками
для переодевания.
Энн поблагодарила официанта, который принес ей шампанское, сделала глоток и
отошла к цветочной клумбе в форме античной вазы, в которой росли желтые и
оранжевые настурции.
Прямо как в Эдеме
, — подумала она.
Семья Джейн принадлежала к богатой старой гвардии этих мест — старые деньги,
старое имя представителей элитного консервативного общества голубых кровей,
в которое попасть было практически невозможно. Но как только Энн услышала
громкий и задорный смех своей подруги, а затем и увидела ее, одетую в
шелковый саронг, с длинной ниткой иранской бирюзы, доходящей до пояса, и
цветком гардении в волосах, она с облегчением рассмеялась. В ее сумасшедшей
подруге явно не было ничего консервативного.
Джейн, стройная и грациозная женщина ростом около метра восьмидесяти, с
пышной копной рыжих волос, с глазами, один из которых был голубым, а другой
— зеленым, с гордым, четко очерченным профилем, была очень эффектна. В
детстве она получила хорошее воспитание. Несколько лет ее учили частные
педагоги, потом девочку устроили в привилегированную школу Фокскрофт,
которую она возненавидела с первого дня. Затем по желанию матери она
отправилась в Стэнфорд, где изучала русскую и китайскую философию, там она и
познакомилась с Энн.
— Энн, дорогая! — воскликнула Джейн своим низким сильным
контральто, увидев подругу. — Господи, как же давно я тебя не
видела, — говорила она, обнимая Энн, держа ее за плечи и взволнованно
глядя ей в глаза. — Спасибо, что приехала.
Джейн обычно предпочитала общаться с детьми или стариками, потому что больше
всего на свете ненавидела глупость; Энн была единственным исключением из
этого правила. Будучи естественной, ласковой и добросердечной, Энн обладала
чистотой и свежестью восприятия ребенка, который смотрит на окружающий его
мир в первый раз. От нее словно исходил какой-то внутренний свет, лучи
которого помогали видеть все вокруг более полно и глубоко.
Несмотря на большой жизненный опыт, ее ум и восприимчивость оставались
острыми, словно бритва. В Энн не было ничего пошлого и банального. И она
всегда заражала Джейн бодростью духа. Но главным качеством Энн, пожалуй,
была не ее доброта и понимание, а жажда жизни. И Джейн, и Энн имели много
общего — прежде всего это тяга к знаниям, которые они ненасытно черпали из
жизни с неуемной энергией и чувством юмора.
— Я соскучилась по тебе. А твоя телеграмма взволновала меня, —
сказала Энн, держа подругу за руку. — Где ты пропадала? Что-нибудь
случилось?
— Ничего не случилось. Я целый месяц была в Африке и снимала сафари,
ответила Джейн и взяла с подноса, который держал официант в белом пиджаке,
бокал мартини с водкой. — А потом я ездила в Нью-Йорк на театральные
курсы.
— Я думаю, из тебя выйдет великая театральная актриса. Ты
талантлива, — сказала Энн, осознавая, что ее подруга, коэффициент
умственного развития которой убегал за отметку
сто
, никогда не будет
заниматься одним и тем же делом или находиться в одном и том же месте
слишком долго. В этом смысле Энн была ее полной противоположностью — в том,
что касалось дела ее жизни, она была цепка, настойчива и упряма.
— А как поживают господин доктор и его женушка? — спросила Джейн.
— Прекрасно, — ответила Энн. Ее отец, знаменитый хирург-кардиолог,
невысокого роста, внешне не терпящий возражений задира, по натуре был очень
добрым человеком. Мать Джейн, далекое от реальной жизни существо, пряталась
от нее за баррикадами из экстравагантных платьев и умопомрачительных
шляпок. — Они каждый месяц высылают мне деньги, а я отправляю их
обратно. Как ты думаешь, до них когда-нибудь дойдет, что я хочу построить
свою жизнь собственными руками?
— Нет. Мне кажется, они всю жизнь будут стараться сменить памперсы
своей крошке, — хихикнула Джейн.
— А что ты думаешь обо всем этом? — спросила Энн, махнув рукой в
сторону гостей.
Джейн поднесла к губам длинный мундштук из черного дерева, затянулась и
выпустила струйку дыма.
— Ты спрашиваешь, что я делаю в городе, где каждую девушку зовут Маффи
или Банни?
— Не могу поверить, что ты приехала сюда, — сказала Энн.
— Мама очень просила. Я не была дома уже целых шесть месяцев, ответила Джейн, опустив ресницы.
Единственный ребенок в семье, она была очень близка со своей матерью, хотя
они были совершенно разными. Джейн терпеть не могла формальностей и жестких
правил поведения, принятых в высшем обществе. В юности она жила в атмосфере
этого общества, но так и не смогла стать его частицей. Она высоко ценила
свою самостоятельность, а получив хорошее образование, умела скрывать ото
всех свой обособленный образ жизни.
— Я должна кое-что тебе рассказать, — заговорила вдруг Джейн, и ее
глаза заблестели. — Это очень личное. Я встретила его несколько дней
назад в деревне. Он композитор. Он просто великолепен, а трахается так,
что... Она улыбнулась, заколебавшись, стоит ли продолжать, поскольку
заметила, что тщедушная, с бледной кожей и голубыми глазами пергидрольная
блондинка явно пытается подслушать их. — Пожалуйста, когда вздумаете
исповедоваться, будьте осмотрительны, мисс, — шутливо сказала ей
Джейн, — не пользуйтесь грубыми словами, подобно мне!
Энн вспыхнула, заметив, как и без того узкое лицо женщины вытянулось еще
больше. На нем выделялись только ее губы в помаде и выпученные глаза.
Джейн питала антипатию к журналистам, а эта женщина была из тех, кто
передавал разного рода сплетни газетчикам. Было непонятно, как она
умудрилась попасть на ужин, который давала мать Джейн своим самым близким
друзьям и куда ни под каким видом не могли быть допущены представители
прессы.
— Пойдем туда, — сказала Джейн, подхватила с подноса проходившего
мимо официанта тарталетку и, запихнув ее в рот целиком, увлекла Энн к одному
из двадцати столиков, сервированных к ужину.
На столах возвышались скульптуры изо льда, на серебряных подносах были
разложены изысканные блюда. На одном — семга из Шотландии, лобстеры с
острова Мэн, креветки из Флориды и клешни крабов. На другом — горячие
закуски: стейки из рыбы-меч и перепелов, фаршированных зеленью, и многое
другое. А во внушительном баре из красного дерева можно было найти все
Крюг
,
Луи Редерер
,
Боллингер
.
У Энн свело желудок, но новость Джейн была более важной.
— В общем, — прошептала Джейн, — на прошлой неделе я вышла за
него замуж.
— Что?! — непроизвольно воскликнула Энн. — Ты вышла замуж?!
— Тише, — сказала Джейн, сжав руку подруги. — Мама пока не
знает. Я ждала твоего приезда, — продолжила она. — Мне казалось,
что я могу рассчитывать на твою помощь. — Она улыбнулась. — Ведь
мама так любит тебя, ты для нее само совершенство. — Джейн преданным
взглядом посмотрела на Энн, которая застыла на месте от
растерянности. — Увидишь, он понравится тебе больше, чем мой
предыдущий.
Энн слишком хорошо помнила Фрейзера Хауэлла третьего и очень надеялась, что
так оно и будет.
— Каким же невыносимым занудой он оказался, — продолжала Джейн,
потягивая мартини с водкой. — Ленивая, самодовольная задница. А ведь
его единственным качеством было благородное происхождение. Лучше бы его мать
сделала аборт. О, а вот и мама, пошли поздороваемся. — Она схватила Энн
за руку. — Да, я забыла сказать, ему всего восемнадцать лет.
— Господи! Но тебе-то уже двадцать шесть, — растерявшись,
пробормотала Энн.
— Ну, значит, я еще не такая старуха, — ответила Джейн, ткнув Энн
пальцем в бок.
— А он здесь?
— Ты с ума сошла! Я не могла бы устроить ему такую пытку.
Официанты разнесли высокие изящные бокалы с шампанским, за ними последовали
подносы с закусками. Маргерит Уитберн сама следила за тем, как обслуживают
ее гостей. Она давала указания официантам, наблюдала, чтобы опустевшие
подносы были немедленно заменены полными, чтобы всем хватило столовых
приборов и чистых бокалов, и официанты при ее приближении вытягивались во
фрунт. Маргерит считалась образцом хорошего воспитания всегда держала себя в
руках и была готова к любым неожиданностям.
От нее просто исходил дух старых денег. У нее была гибкая и тонкая фигура и
белоснежная кожа, белизну которой еще больше оттеняли темные волосы, черные
глаза и алые губы. Аристократически строгие линии ее персикового вечернего
туалета подчеркивали стройность фигуры. Шею украшала камея, доставшаяся ей в
наследство от матери. Маргерит постоянно держала ситуацию под контролем.
Так могла вести себя только женщина, сознающая свое высокое происхождение,
исполненная силы, уверенности и властности и знающая цену своему высокому
положению в обществе. И этим положением она была обязана своим предкам и
наследству, оставшемуся от них. Она принадлежала к тому элитному кругу,
который, будучи невероятно вежливым, всячески отталкивал от себя новичков.
Многие старались попасть в это общество, но в результате оказывались в
житейской пустыне с призрачными мечтами о том, что когда-нибудь все-таки
станут членами эксклюзивных клубов Палм-Бич теннисного, плавательного, клуба
Эверглейдс
и подобных им. Маргерит была меценатом и возглавляла правления
Общества четырех искусств и клуба
Гарден
. Она делала большие пожертвования
в пользу Красного Креста и на исследования в области сердечно-сосудистых и
опухолевых заболеваний. Глядя сейчас на нее, Энн подумала: а знает ли
Маргерит, что ее дочь Джейн унаследовала от матери это качество — умение
делать добро? Джейн ежегодно переводила миллион долларов обществу помощи
бездомным домашним животным, при этом никогда не указывая имени отправителя.
— Здравствуй, дорогая, — сказала Маргерит, задержав руку Энн в
своей несколько дольше, чем требовало обычное вежливое приветствие, —
какая приятная неожиданность.
— Я так рада вас видеть, миссис Уитберн, — ответила Энн. —
Чудесный вечер.
— Надеюсь, ты останешься у нас на выходные, дорогая. Уже полгода ты не
удостаивала нас такой чести.
— Она уже обещала, мама, — вмешалась Джейн.
— Да, да, это будет чудесно, — сказала Энн, думая о той новости,
которую ей сообщила подруга.
— Завтра вечером мы играем в бридж, не хочешь ли составить нам
компанию? — спросила Маргерит, ни на секунду не выпуская из виду
остальных гостей. — А сейчас, пожалуйста, извините меня, мне нужно
идти. Но мы можем поболтать завтра днем. — Она сжала локоть Энн и
направилась в сторону дворецкого.
— Сейчас ему влетит по первое число, — прошептала Энн, продолжая
потягивать из бокала шампанское.
— Потому-то я и хочу уехать послезавтра, — сказала Джейн, глядя на
сливки городского общества.
Уже начались танцы на террасе под музыку Нийла Смита. — Мы решили
потратить немного моих денег и поехать в круиз вокруг света. И у Пола будет
возможность писать музыку.
— Она придет в ярость, — задумчиво сказала Энн, покачивая головой
и продолжая думать о предстоящей беседе с Маргерит.
— Знаю, знаю. Она скажет:
Дни изобилия и роскоши могут смениться
нищетой. Не расточай время понапрасну
. А потом она...
— Джейн Уитберн, дорогая! Мы так давно не виделись, — прервал ее
чей-то голос.
Обернувшись, Энн увидела женщину, которая приближалась к ним, изобразив на
лице подобие улыбки.
— А-а, Гертруда, — отозвалась Джейн, сделав Энн знак глазами.
— Прошу прощения, — сказала Энн и встала, будто бы ей срочно
потребовалось подправить макияж.
Она направилась к изящному арочному входу в гостиную. Высокие, около шести
метров, белые оштукатуренные стены комнаты были украшены полотнами кисти
Ренуара и Моне. Их венчал брусчатый потолок, а нижняя часть была отделана
резными панелями из темного дуба, вдоль которых стояли вазы с цветущими
розовыми азалиями и белыми гардениями. По гостиной сновали официанты с
бокалами шампанского на подносах.
Лица гостей — и бронзовые от загара, и белокожие — с интересом обратились в
сторону вошедшей Энн. На них читалось удивление внезапным появлением
новенькой в их обществе.
— Если я не ошибаюсь, вы — Энн Грэм, — сказала миссис Райнлэнд,
сухощавая дама в шифоновом туалете, с лицом, словно напудренным мукой.
Говоря это, она с подчеркнутым удивлением изогнула брови.
— Да.
— О-о, дорогая, я побывала на вашей персональной выставке в Музее
современного искусства в прошлом году. Это было восхитительно! Вы, наверное,
ужасно рады своему успеху.
— Сборник ваших фоторабот был просто превосходен, великолепен, сказала
другая гостья, взмахивая кистью руки с ярко накрашенными длинными ногтями.
— Вы очень талантливый фотохудожник, мисс Грэм, — вежливо вступил
в беседу сухопарый джентльмен.
Затем прозвучал чей-то мягкий голос с легким французским акцентом:
— А что заставило вас посвятить себя фотографии?
— Просто мне это очень нравится, — ответила она, и легкая улыбка
тронула ее губы.
Все это началось как-то спонтанно. Отец подарил ей фотоаппарат
Брауни
в
день ее двадцатилетия, и она, учась в старших классах школы и в колледже,
увлеклась черно-белой фотографией. Энн с отличием окончила Стэнфорд,
специализируясь в английской литературе, во время учебы она тем не менее не
оставила своего увлечения. В ее снимках чувствовалось влияние таких
мастеров, как Билл Брандт и Ансель Адаме. После годичного обучения в
Сорбонне Энн начала работать фотокорреспондентом в журнале
Лайф
и в газете
Санди тайме
, она разъезжала по всему миру по заданиям редакций, делала
фотографии и брала интервью. Цепкость ее взгляда все более обострялась, и ее
работы стали привлекать все больше внимания. Они начали появляться в
журналах
Штерн
,
Пари-матч
,
Вог
.
Ее страсть к приключениям родила фотоальбомы путешествий. Шли шестидесятые
годы, наступало время хиппи: они стали первыми, кто высоко оценил мастерство
Энн в ее первом фотоальбоме, рассказывающем о жизни буддистов на острове
Цейлон.
Эта книга стала для них культовой, поскольку Энн говорила на языке любви и
мира, что вызывало отклик в душах
детей-цветов
. Несколько позже Энн была
очарована красотой экзотических пейзажей и постаралась запечатлеть их на
пленке. Фотографии печатались в сопровождении ее дорожных впечатлений, а
иногда даже ее собственных стихов. Следующий сборник ее работ вызвал фурор в
печатном мире, что стало большой неожиданностью в первую очередь для самой
Энн. Критики бурно приветствовали ее успех, и, хотя этот успех едва ли мог
помочь ей разбогатеть, он дал ей чувство самоуважения.
Читая хвалебные рецензии на свою книгу, Энн и сама не могла взять в толк,
как же все это у нее получилось. Индия инстинктивно вызвала в ее душе мощный
отклик, который она едва ли смогла бы передать словами. Она любила свою
работу и отдавалась ей целиком. И у нее была своя профессиональная философия
— предельная простота. Она не верила в искусственность, стараясь схватить
действительность так, чтобы объективно передать эмоциональный заряд натуры.
Мысленно она почти всегда видела, что получится из той или иной сцены,
которую она собиралась фотографировать на Цейлоне. Каким-то образом ей
удавалось сконцентрировать в своем сознании огромный мир до размеров одной
фотографии — всего остального в своей работе она не могла объяснить.
Дальнейшее и для нее самой оставалось загадкой. Это даже не было делом
техники. В технике фотографии она не чувствовала себя мастером.
Сейчас довольно неожиданно для себя Энн оказалась в роли знаменитости,
дающей интервью, хотя
журналистов
было немного. Ее имя получило некоторую
известность и почему-то ассоциировалось у публики с понятием
чистота
.
— Я была бы ужасно признательна, если бы вы смогли поужинать у меня,
сказала миссис Райнлэнд.
— Большое спасибо за приглашение, но я приехала сюда только на два
дня, — ответила Энн, — у меня на следующей неделе открывается
выставка в Лондоне, в Музее Виктории и Альберта.
— Кто-нибудь может представить меня этой очаровательной юной
леди? — раздался чей-то голос.
— Прошу нас извинить, — ответила внезапно появившаяся откуда-то
Джейн и с неприступным и безапелляционным видом увлекла подругу из гостиной.
— Бог мой, Энн! Ты что, вступила в новую полосу жизни? Какой ужас!
Теперь я знаю, что если когда-нибудь и добьюсь успеха на сцене, то брошу все
это в ту же секунду. Я бы не смогла выдержать такого ажиотажа вокруг своей
персоны, — говорила она с округлившимися от неподдельного ужаса
глазами. — Пойдем, пойдем прочь из этой крысоловки, — театрально
изогнув бровь, закончила она.
— А кто эта женщина? — спросила Энн.
— Представляешь, она заставляет слугу гладить бумажные доллары, чтобы
они не были мятыми и хрустели! — И они обе воззрились на миссис
Райнлэнд. По своему обыкновению Джейн снова резко сменила тему разговора:
— Помнишь тот вечер, который мы провели на моей летней вилле? Мы сидим
в джакузи, а гости кружатся вокруг нас, — почти простонала
Джейн. — Как мне хотелось бы оказаться там снова прямо сейчас!
— Тогда на твоем плече сидела твоя любимая обезьянка, — сказала
Энн.
— Джейн, как хорошо, что ты приехала, — произнес, приближаясь к
ним, низким сексуальным голосом черноволосый мужчина с сигарой в руке.
Представь меня своей очаровательной знакомой, — продолжил он,
повернувшись к Энн.
— Боже мой, Декстер, кажется, ты здесь единственный, кто не знает, кто
она, — пробормотала Джейн и поспешно представила их друг другу.
— А-а, ну конечно, — произнес Декстер, услышав полное имя Энн, и
его глаза оценивающе прошлись по ней.
Он смотрел на нее неприлично долго, и Энн почувствовала себя неуютно. Нет,
не совсем неуютно, пришло ей в голову. Скорее наоборот. Под его
гипнотическим взглядом она почувствовала себя очень спокойной, словно его
взгляд очень осторожно раздевал ее донага, до самого дальнего уголка души,
она будто слышала его голос:
Не важно, что там у тебя внутри, — мне
все равно нравится
.
— Я восхищен вашими работами. Особенно мне нравится серия фотографий
иранских женщин, — мягко промолвил он. — Вам принести шампанского?
— Спасибо, не надо, — ответила она. — Пожалуйста,
извините. — С этими словами она взяла бокал розового шампанского с
подноса официанта, проходившего мимо, и направилась вслед за Джейн в толпу
гостей посередине террасы.
— Этот Декстер, с которым ты меня только что познакомила... Кажется, я
его где-то видела, — сказала Энн.
— А-а, Декстер. Он играет в поло. У него восхитительный дар оказываться
в нужное время в нужном месте и с нужными людьми. Он всегда окружен таким
ореолом восхищения, за которым его и не рассмотреть. — Она немного
подумала, взяла с тарелки несколько виноградных ягод, фаршированных мягким
сыром, и продолжила:
— Но я слышала, что в постели он невероятен. Женщины с ним становятся
просто ненасытными!
— Ну конечно. Мне сейчас только нового любовника недоставало! —
рассмеялась Энн.
— Давай-ка возьмем тарелку с едой, пойдем наверх и поболтаем без посторонних. Все эти гости...
Они словно треснувшие пластинки. Все это приятно, но иногда начинает
надоедать. Оригинальность, моя дорогая, как мы обе знаем, не поощряется в
том мире, в котором мы живем, — п
...Закладка в соц.сетях
