Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
... большие возможности, Дэн, — улыбнулась Фанни, — но
тебе никогда не реализовать их в Европе. Добиться своей главной цели ты
сможешь только в Америке.
Даниэль невесело рассмеялся.
— Ты меня переоцениваешь, Фанни. Здесь у меня есть все, что мне нужно.
И разве нам мало того успеха, которого мы уже успели достичь?
Фанни сердито оттолкнула свой стул и встала.
— Ну почему я должна тащить тебя по жизни за волосы? — Она
заходила взад-вперед по паркетному полу. — У тебя есть храбрость, Дэн,
но каждый раз кто-то должен тебя подтолкнуть, чтобы ты поднял задницу и
начал действовать. Те мальчики, что вытащили тебя из лагеря, Алессандро...
он, похоже, остановил тебя в ту самую минуту, когда ты уже готов был
сдаться. Потом твой друг Мишель, который перетащил тебя в Штаты... А теперь
мне, видимо, придется повторить этот подвиг.
Уязвленный правдой, Даниэль вспыхнул.
— Ты же мне обещала, что больше не будешь об этом!
— Обещала. — Она подошла к двери и рывком распахнула ее. — Я
об этом больше не упомяну, Дэн. Я просто оставлю тебя отсиживаться в этой
норке!
— Фанни! — Он вскочил на ноги. — Фанни, не уходи.
— Я просто иду спать. Не думаю, что нам имеет смысл продолжать этот
разговор.
— Возможно, ты права, Фанни. Постарайся понять, что впервые за долгое
время я почувствовал себя в безопасности и мне не хочется расставаться с
этим чувством.
— Я понимаю, Дэн. Я действительно понимаю больше, чем ты
думаешь. — Фанни печально улыбнулась. — Но ты ошибаешься, если
думаешь, что здесь ты в большей безопасности, чем где бы то ни было. Наши
проблемы, наши ошибки следуют за нами по пятам и находят нас повсюду.
Прошло еще три месяца, прежде чем справедливость слов Фанни дошла до него в
полной мере.
После Рождества он вновь начал писать, да так успешно, что его работа вполне
удовлетворила господ Лорана и Фурне, хотя сам Даниэль прекрасно понимал, что
его стиль лишился прежнего блеска. Но пока дом на Монпелье-Уок служил ему
защитным коконом, он был уверен, что лучше Лондона для него нет места на
земле.
Пока однажды, в первую неделю апреля, он не встретил Натали Брессон.
Он собирался на встречу за ленчем в отеле
Уэстбери
, но вышел из дому
задолго до назначенного часа и не спеша прогуливался по Бонд-стрит. Погода
стояла необычайно мягкая и сухая для начала апреля, Даниэль с праздным
любопытством разглядывал в витрине магазина подарков
Асприз
шахматный
набор из слоновой кости и черного дерева, когда позади него у тротуара
остановилось дребезжащее такси. Он оглянулся через плечо и увидел, как из
такси выходит Натали. Она расплатилась с шофером, повернулась, и ее взгляд
упал прямо на Даниэля.
В первую секунду его поразила застывшая, но полная скрытого напряжения
красота, он даже успел подумать, что именно такой должна была стать Натали с
годами. Прелесть игривого котенка, некогда пленившая его мальчишеское
воображение, пятнадцать лет спустя сменилась блеском утонченной
элегантности. На ней была мягкая черная шляпа с опущенными полями,
украшенная серым страусовым пером, черный в белую полоску кашемировый
костюм, серые шелковые чулки и черные лакированные туфельки. На лице
сохранилось прежнее вызывающее выражение, его линии были столь же заострены
и четко очерчены, как когда-то, но глаза напоминали скорее лисицу, а не
серну.
Такси отъехало, но Натали так и осталась стоять неподвижно в пяти шагах от
Даниэля. Несколько секунд она смотрела на него, как будто не вполне узнав,
словно вспоминая, где видела его раньше. Но вот секунды истекли, и ее глаза
грозно потемнели. Она смотрела прямо ему в лицо, и ее тонкие красные губы
хищно раскрылись, обнажив маленькие и безупречные, свирепо оскаленные белые
зубки. Сила ее ненависти была так велика, что Даниэль едва не покачнулся. Он
невольно отступил на шаг, словно в ожидании удара. Ему казалась, что сейчас
она плюнет ему в лицо, как много лет назад, но вместо этого она улыбнулась.
Эта улыбка предназначалась не ему, а ей самой.
Натали шагнула вперед, все еще не спуская с него глаз. Швейцар
Асприз
распахнул перед ней двойные двери, она проплыла мимо Даниэля и скрылась за
ними.
Несколько минут Даниэль стоял неподвижно, словно прирос к месту. Он был
потрясен до глубины души, ему даже стало дурно. Потом им овладело желание
бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой улицы, подальше от
Натали. Механически переставляя ноги, позабыв о назначенной встрече за
ленчем, позабыв обо всем, он направился к Пиккадилли.
Даниэль остановил свободное такси и попросил водителя отвезти его домой, на
Монпелье-Уок. За всю дорогу он ни разу не шевельнулся — растерянный и
встревоженный, погруженный в собственные мысли. Сколько ненависти, сколько
лютой злобы! И это после стольких лет!
Голос шофера заставил его вздрогнуть. Оказалось, что машина уже стоит возле
маленького белого домика. Даниэль заплатил, оставив шоферу непомерные
чаевые, и отпер дверь, ощущая безмерное облегчение оттого, что оказался
наконец в тесной прохладной прихожей.
Он торопливо налил себе большую порцию виски и опустился на диван. После
виски ему стало немного легче. Даниэль позвонил в отель
Уэстбери
и передал
свои извинения за неявку.
Наибольшим потрясением, решил он после второй порции виски, оказалась для
него его собственная реакция. В тот момент, когда он и Натали смотрели друг
на друга, разделенные узкой полоской тротуара, ему вспомнились слова из
письма Мишеля Брессона. В тот краткий миг он понял без тени сомнения, что
Мишель был прав насчет нее. Натали расчетливо и хладнокровно разорила и
погубила своего родного дядю. Натали все еще была опасна.
Но глупо было бояться ее сейчас. Пятнадцать лет назад он был Даниэлем
Зильберштейном, нелегальным эмигрантом и испуганным мальчишкой; сегодня он
стал Дэном Стоуном, преуспевающим писателем, состоятельным человеком,
имеющим законный статус и влиятельных друзей. Пусть Натали только попробует
причинить неприятности
ему (для начала пусть попытается
его найти!), уж он позаботится о том, чтобы она была наказана за то, как
обошлась с Мишелем!
Ему вдруг вспомнились слова Фанни, сказанные на Рождество:
Ты ошибаешься,
если думаешь, что здесь ты в большей безопасности, чем где бы то ни было.
Наши проблемы, наши ошибки следуют за нами по пятам и находят нас повсюду
.
Даниэль побродил по комнате, разглядывая картины и фарфор. Все это было
ценным, кое-что — красивым, но ничто не принадлежало ему. Он налил третий
стакан виски и отправился с ним наверх, в библиотеку, свою любимую комнату.
Там он снял с полки одну из своих любимейших книг,
Сборник изречений и
афоризмов
в сафьяновом переплете.
Тому, кто боится крапивы, не стоит справлять нужду в траве
, — прочел
он и улыбнулся.
Упустить золотое яблочко только потому, что не хватило
смелости потрясти дерево, — что может быть унизительнее?
Даниэль потянулся за белым телефоном на маленьком столике. На минуту он
остановился, припоминая номер, затем позвонил в квартиру Фанни в Берлине.
После третьего звонка в трубке раздался знакомый хрипловатый голос.
— Фанни, — сказал он и сразу же ощутил щекотку радости в
горле, — я тут подумал насчет Нью-Йорка...
26
— Ну почему ты такой упрямый? Почему тебе обязательно нужно настоять на
своем?
— Ты тоже хочешь настоять на своем! А почему?
— Потому что это важно! Потому что быть с тобой, быть там, где ты,
всегда вместе — важнее всего на свете! Разве это не достойная причина?
— Нет, Али, теперь уже нет.
Андреас стукнул кулаком по мраморной полке камина — главной
достопримечательности роскошных апартаментов
Венето
в миланском гранд-
отеле
Медичи
.
Александра изо всех сил старалась подавить раздражение. Нервы у нее были на
пределе после двухчасового спора на вечную тему — единственную тему, которая
могла бы оборвать беспрерывное счастье их брака.
— Андреас, дорогой, мы это проходили уже сотни раз. Если бы у нас
сейчас был ребенок, мне пришлось бы остаться в Нью-Йорке вместо того, чтобы
быть здесь с тобой.
Андреас обеими руками стиснул каминную полку.
— На это существуют няни, — проговорил он сквозь зубы. —
Можно нанять няню. Мы
все могли бы быть здесь. Как
настоящая семья.
— Это неправильно, и ты сам это знаешь, — рассердилась
Александра. — Таскать маленького ребенка взад-вперед через Атлантику и
по всей Европе нельзя. Ребенку нужен распорядок...
— А нам нужен ребенок!
Андреас вышел из гостиной и подхватил на ходу свою куртку со стула в холле.
— Ты куда?
— В Монцу.
Она смотрела на мужа, растерянная и сбитая с толку его озлобленностью. Они
часто спорили о детях, но никогда — во время подготовки к гонкам.
— Андреас... — Александра подошла поближе, нерешительно коснулась
его щеки пальцами. Щека была шершавая, колючая: он с утра еще не
брился. — Еще рано, — тихонько повторила она. — Ты можешь
приехать попозже. Мы могли бы...
— Что? — Он отшатнулся от нее. — Вернуться в постель?
Заняться так называемой любовью? Ты, я и твоя спираль?
Он тяжело опустился в старинное кресло и закрыл лицо руками.
Александра чувствовала себя совершенно потерянной. Никогда она не видела
своего волевого, сдержанного, скрытного мужа в отчаянии. Андреас уронил
руки, вскинул голову и посмотрел на нее. Его глаза сверкали, как черные
алмазы. Он встал.
— Пожалуй, тебе лучше сегодня остаться здесь, Али, и хорошенько
подумать. О нас.
Он повернулся и открыл дверь в коридор. Потом вдруг рванулся обратно и
торопливо поцеловал ее в губы. Последнее, что увидела Александра перед тем,
как дверь за ним захлопнулась, было его лицо, странно бледное под слоем
загара, и его затравленное выражение.
Какое-то время она стояла в холле, надеясь, что он передумает и вернется,
хотя и знала, что это не в его духе; порой Андреас бывал упрям, как целая
упряжка мулов.
Повернув голову, Александра увидела свое отражение в зеркале. Ее собственное
лицо тоже выглядело несчастным: уголки рта опустились и запали, в серых
глазах виднелись тревога и подступающие слезы.
— Это безумие, — сказала она вслух.
Решение пришло к ней с такой ясностью, что она даже удивилась, как этого не
случилось раньше. Почему она так долго не могла решиться?
Она бросилась к входным дверям апартаментов и распахнула их, но в длинном
коридоре, ведущем к лифтам, Андреаса уже не было.
Она закрыла дверь. Вечером, она скажет ему вечером... Они поужинают в
номере, она закажет его любимые блюда, но ничего слишком плотного, потому
что завтра гонка, и никакого вина... да и зачем им вино, ведь они и без того
счастливы...
Она поспешила в ванную. Шкафчик с зеркальной дверцей открылся как по
волшебству от одного прикосновения. Пластиковая коробочка лежала на своем
месте. Александра сняла ее с полки и взглянула на нее с отвращением. Какое
легкомыслие, нет, какое безумие — поставить под угрозу их брак из-за такой
ерунды!
Она подняла спираль высоко в воздух и бросила ее в унитаз.
Телефонный звонок раздался через три минуты после того, как она все увидела
своими глазами на экране черно-белого телевизора, установленного в гостиной
их апартаментов. Она лежала на ковре, совершенно обнаженная, и делала
гимнастические упражнения. Александра так и не поняла, что рекламная пауза
вдруг сменилась экстренным объявлением, пока не увидела фотографию. Это был
снимок, вделанный в рамку и висевший на почетном месте в их квартире на
Манхэттене: Андреас, июньский чемпион Монреаля, со взмокшими и обвисшими от
пота светлыми волосами, сжимающий серебряный кубок в правой руке и
вскинувший левую, сжатую в кулак, в победном жесте.
Александра замерла, отчаянно прислушиваясь к торопливому, захлебывающемуся
голосу диктора. Она ровным счетом ничего не понимала! Только:
Монца... фон
Трипс и Гинтер... Алессандро...
Только имена! А потом телеканал как ни в
чем не бывало вернулся к показу фильма. Александра вскочила, подбежала к
телевизору и начала лихорадочно переключать каналы, но так ничего и не
добилась...
Пока не зазвонил телефон.
Медсестра оказалась женщиной средних лет с ранними морщинами и добрым
сочувственным выражением на лице. Она тактично отошла от постели, пока
Александра беспомощно вглядывалась в распростертое на кровати тело мужа.
— Когда они начнут оперировать?
Кровь тяжко стучала и пульсировала у нее в висках, словно соревнуясь
наперегонки с тонким и беспорядочным писком монитора, отмечавшего
сердцебиение Андреаса.
— Точно еще неизвестно. Кровопотеря большая, сначала нужно сделать
несколько переливаний.
Он лежал без сознания. Если не считать длинной, багрово-красной ссадины на
лбу, густо обработанной антисептиком, и уродливой трубки, выходящей у него
изо рта и закрепленной пластырем на щеке, других повреждений не было видно.
Казалось, он спит.
— А где доктор?
Медсестра подошла и мягко взяла ее под руку.
— Доктор ждет вас, синьора. У себя в кабинете.
Андреас не вписался в поворот во время тренировочного заезда. Машина
несколько раз перевернулась, но каким-то чудом не загорелась, поэтому его
сумели осторожно вырезать автогеном из красного
Мазератти
, но обе ноги и
тазовые кости оказались раздробленными, а об обширности и характере
внутренних повреждений можно было пока только догадываться. После
многочисленных переливаний крови последовала серия хирургических операций.
Больничные коридоры казались бесконечными и совершенно одинаковыми:
дезинфицированные, покрытые линолеумом полы, ослепительно белые стены и
потолки, распятия на каждом повороте.
Она позвонила Роберто, и он заверил ее, что скоро приедет. Ей стало немного
легче при мысли о том, что он будет рядом с ней. Она сама себе казалась
привидением, плывущим по морю болезни, боли и страданий. У нее было такое
чувство, что, если она остановится, если забудется хоть на несколько минут,
Андреас перестанет бороться, исчезнет из ее жизни навсегда, словно его
никогда и не было, и тогда от него ничего не останется, кроме фотографии с
момента победы в Монреале на стене в нью-йоркской квартире. Ничего. Ни
единой его частицы больше не будет. Не будет ребенка.
До несчастного случая на автодроме Андреас почти не испытывал страданий.
Физическая и душевная боль приходит к нам разными дозами: от небольших,
легко забывающихся недомоганий и дискомфорта до чудовищных и непоправимых
терзаний. Если бы страдания были лучше организованы, распределены по
постепенно возрастающей шкале, возможно, люди знали бы, чего им ждать, и им
было бы легче переносить боль. Но боль, перенесенная Андреасом за первые
месяцы после аварии в Монце, казалась настолько несоразмерной с его
человеческими возможностями, что ему не хотелось даже открывать глаза по
утрам. Зачем? Чтобы убедиться, что он еще жив? А стоит ли? Поэтому через какое-
то время, несмотря на все усилия жены и отца, он попросту перестал бороться
и часами лежал неподвижно в добровольно навязанном самому себе оцепенении.
— Отнесись к этому как к им лично изобретенному способу обезболивания,
Али, — сказал Теодор Салко, хирург-ортопед, взявший на себя уход за
Андреасом после его возвращения на Манхэттен, стараясь ободрить Александру.
Этот разговор происходил между ними в ранний послеобеденный час одного из
первых дней декабря в квартире Алессандро после того, как она со слезами
позвонила ему и попросила о помощи.
— Я стараюсь, — сказала она, — но иногда это становится
просто невыносимым.
Они спустились по узкой винтовой лестнице на нижний этаж и вошли в небольшой
кабинет, где Александра в последние дни проводила большую часть времени.
— Хочешь выпить, Тео?
Салко ослабил узел галстука и снял пиджак.
— Я бы сейчас все отдал за чашку кофе, Али.
Она слабо улыбнулась.
— Идем на кухню, я включу кофеварку.
Кухня была единственным помещением в доме Алессандро, в обустройстве
которого Андреас принимал личное участие. До аварии он исправно играл роль
домашнего повара всякий раз, когда они были в Нью-Йорке, поэтому
расположение кухонной мебели и утвари отражало его практичное и деловое
отношение к готовке.
Александра наполнила кофейник холодной водой, отмерила ложкой нужное
количество молотого кофе и высыпала его в контейнер, а затем щелкнула
включателем. Салко сел возле стойки бара и похлопал по соседнему высокому
табурету. Она села рядом с ним.
— Физиотерапевт утверждает, что Андреас вскоре должен встать на
ноги, — тихо сказала Александра.
Салко кивнул.
— Но я также слышу его утверждения о том, что Андреасу не хватает силы
воли... — Опять губы у нее задрожали. — Что он не прилагает
стараний. Что многие люди, перенесшие более тяжелые травмы, на этом этапе
уже начинали ходить.
— И это тоже правда.
— Сколько еще, Тео? Как долго еще это может продолжаться?
— Что именно ты имеешь в виду?
— Когда наконец Андреас
добровольно встанет и
начнет делать упражнения?
Салко неопределенно пожал плечами.
— Упражнения трудные. Болезненные.
— Я знаю, что они болезненные, черт побери, Тео! Но мы оба знаем, что
дело не в боли! Почему мой муж лежит там наверху, как мумия, с закрытыми
глазами? Неужели только из-за боли? — Она схватила его за руку. —
Когда он наконец захочет помочь самому себе? И что
ядолжна сделать, чтобы помочь ему?
Он криво усмехнулся.
— Для начала отпусти мою руку. Она мне еще понадобится для операций на
этой неделе.
— Прости. — Александра смущенно покраснела. — Я сегодня сама
не своя.
— Тебе не за что извиняться, Али. Ведь мы друзья, не так ли? Столько
времени проводим вместе... И предполагается, что у меня есть ответы на все
вопросы.
— Но у тебя их нет, верно? — спросила она еле слышно.
— Я же не психиатр. — Салко взглянул на нее с сочувствием.
— А ему нужен психиатр?
— Возможно. Но не сейчас. Со временем.
— Когда он узнает наверняка, что больше не сможет водить машину?
— Он сможет водить машину. — Салко снова пожал плечами. — Ему
очень повезло. Он мог погибнуть или остаться на всю жизнь прикованным к
инвалидной коляске.
— Как Руди...
— Кто?
— Наш друг. Он был великим гонщиком, пока его не парализовало. —
Александра покачала головой. — Андреас никогда не понимал, как можно
так жить. Он был не в состоянии понять, какое это чудо — иметь и не потерять
такую силу и волю к жизни.
— Я же тебе сказал, Андреасу повезло. Ему сказочно повезло, но до поры
до времени он не сможет этого понять, и ты от него этого не жди. Главное —
это чтобы
ты понимала.
— Обо мне можешь не беспокоиться, Тео. Но если Андреас не сможет
реально претендовать на участие в следующем мировом чемпионате, думаю, он
никогда не поймет, как ему повезло. — Александра бросила на хирурга
умоляющий взгляд. — Я иногда думаю: может, соврать ему? Сказать, что он
сможет снова участвовать в гонках, если приложит старание?
— А если он поймет, что его обманывали? Думаешь, он простит тебе эту
ложь?
Они замолчали. Кофеварка замигала красным огоньком.
— Кофе готов, — объявила Александра, пытаясь бодриться. —
Давай перейдем обратно в кабинет.
Она поставила на поднос чашки и вазочку с печеньем и первая вышла из кухни.
Салко опустился в большое мягкое кресло и с видимым удовольствием пил кофе.
Александра вернулась к волнующей ее теме.
— Тео, что я должна для него сделать?
— Ты могла бы попробовать переспать с ним.
Она уставилась на него в шоке.
— Не смотри на меня так, — улыбнулся он. — Вы женаты. Это
ваше законное право.
Оскорбленная, Александра со стуком поставила чашку.
— Тео, он едва может двигаться! Большую часть времени он меня почти не
узнает...
— А в остальное время?
— Он меня ненавидит.
— Откуда ты знаешь? Он сам тебе сказал?
— Нет, конечно, нет, но...
— Но что? Ты это чувствуешь? — В голосе Салко вдруг зазвучала
насмешка. — Это чушь, Али! Мне кажется, ты совершенно перестала видеть
в Андреасе мужчину. Человека.
— Это неправда, Тео! Ты несправедлив. — Голос у нее дрожал от
обиды. — Я провожу с ним много часов, когда он спит и когда не спит,
даже когда притворяется. Я держу его за руку, читаю ему, стараюсь
поддерживать в нем интерес к жизни... Я сообщаю ему, какая стоит погода,
хотя он настаивает, чтобы шторы были закрыты, я рассказываю ему, что делают
наши друзья...
— Другими словами, — резко перебил ее Салко, — ты стала
единственным звеном, связывающим его с нормальной жизнью. И тем не менее ты
утверждаешь, что он тебя ненавидит. Без тебя, Али, он с равным успехом мог
бы и умереть. Встряхнись и перестань себя жалеть. Твой муж поправится.
Насколько полным будет его выздоровление, зависит главным образом от него,
но и ты должна сыграть в этом деле не последнюю роль.
Он выбрался из глубокого кресла и сел на ковре у ее ног, схватив ее за руку.
— Секс, Али! — Его глаза сверкнули. — К черту лекарства! К
черту упражнения! К черту психиатров! Может, они и нужны, и полезны, но я
бьюсь об заклад, что, если Андреас разок хорошенько покувыркается с тобой в
постели, это поставит его на ноги быстрее, чем все лекарства на свете!
Александра невольно засмеялась.
— Что ты предлагаешь, Тео? Я должна его изнасиловать?
— Если потребуется. Правда, я сомневаюсь, что тебе придется зайти так
далеко. В один прекрасный день... ну, может, через несколько недель, но это
непременно случится! Ты будешь сидеть рядом с ним и вдруг заметишь искру...
маленький намек на то, что там все еще что-то есть... некая потребность...
некое желание... И вот тогда, юная леди, наступит ваш черед! Вам придется
превратить больничную палату в нормальную супружескую спальню!
— Хотела бы я, чтобы все было так просто, Тео.
Салко строго посмотрел на нее.
— А я и не говорил, что это будет легко. — Он бросил взгляд на
часы. — Мне пора возвращаться на работу.
Уже в коридоре она сказала:
— Отец Андреаса приезжает на следующей неделе. Он не был здесь со
времени последней операции.
— Это пойдет ему на пользу. Они ведь хорошо ладят?
При мысли о Роберто Александра улыбнулась.
— Его отец замечательный человек. У них прекрасные отношения. — Ее
взгляд вновь стал печальным. — Я бы только хотела, чтобы Андреас был в
лучшей форме. Не ради меня, ради Роберто.
Салко взял у нее свой пиджак и открыл входную дверь.
— Я знаком с синьором Алессандро. На вид старикан еще довольно крепок.
Не принимай все так близко к сердцу, Али. Ты забываешь, как плох был Андреас
еще два месяца назад. В сравнении с тем, что было, отец найдет в нем
значительные улучшения. — Хирург похлопал ее по плечу. — Мне
действительно пора уходить. — Он посмотрел на нее взглядом
гипнотизера. — Ну как, тебе полегчало?
Александра кивнула.
— Гораздо лучше, спасибо тебе, Тео. — Она поцеловала его в
щеку. — Я так тебе благодарна... Не знаю, что бы я без тебя делала.
Александра закрыла за ним дверь и прижалась к ней щекой. Прохладная
древесина дверной панели немного остудила ее пылающую кожу. Прощальная
улыбка сошла с ее губ.
Дверь в ее мастерскую на противоположной стороне просторной прихожей была
закрыта уже много месяцев. Александра не могла работать, ей казалось, что
она никогда больше не сможет возобновить работу, если только Андреас не
поправится. И тогда они снова будут счастливы.
Она взглянула на настенные часы. Почти пять. Пора отнести Андреасу питье.
Нет ничего на свете страшнее чувства вины, подумала Александра. Мучиться и
гадать: попал бы он в аварию, если бы они не поссорились в то утро? И
отвечать себе, что не попал бы. И оба они это знают, но молчат. Она
чу
...Поділитися у соцмережах
