Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
... нем заговорила?
— Ты так явно счастлив, пуская тут корни, встречаясь со старыми
друзьями, что это невольно приходит на ум.
Он начал перекладывать сметану в резную хрустальную вазочку.
— Какой же он старый друг? Я был мальчишкой, когда мы встретились, за
это время столько воды утекло... целые океаны. — Даниэль перегнулся
через стол и поцеловал ее в щеку. — Забудь об этом, дорогая.
Она отрицательно покачала головой.
— Ничего не выйдет. Я чувствую: он все еще важен для тебя. Мне кажется,
если вы встретитесь снова, это поможет замкнуть круг.
Не было необходимости спрашивать, что она имеет в виду. Даниэль осторожно
поставил хрустальную вазу на поднос.
— Может, ты и права. Я возобновлю знакомство... когда-нибудь. —
Даниэль говорил медленно, словно нащупывая путь в темноте. —
Воспоминание о нем для меня очень важно, но... не сейчас.
— А может, существует, — упрямо продолжала она, — какое-
нибудь незнакомое мне народное поверье или правило, согласно которому ты не
можешь возобновить знакомство с тем, кто спас тебе жизнь, пока у тебя нет
возможности преподнести ему столь же драгоценный подарок?
Даниэль замялся, уже в который раз удивляясь способности Фанни точно
поражать невидимую цель.
— Нет такого поверья, — сказал он.
— И все же ты считаешь, что, раз Алессандро спас твою шкуру, когда вы
были детьми, ты должен взамен преподнести ему нечто экстраординарное при
новой встрече? Ведь ты так думаешь?
— Да, наверное.
Фанни вдруг рассердилась.
— А тебе не приходило в голову, что, спасая тебя, он сам сделал себе
подарок? Он стал героем, черт побери! Какой девятилетний мальчишка не
мечтает о геройстве? И какой взрослый мужчина, даже автогонщик на пике своей
карьеры, откажется от напоминания о том, что в детстве он совершил геройский
поступок?
— Черт бы тебя побрал, Фанни! — Даниэль так рассердился, что даже
стукнул кулаком по столу, заставив ее вздрогнуть. — Ты не можешь этого
знать! Мы не знаем, что случилось, когда он вернулся домой в ту ночь. В
сорок третьем году в Швейцарии не давали медалей тем, кто укрывал еврейских
преступников!
— Не будь идиотом, Дэн. Ты никогда не был преступником.
— Ты так думаешь? — Он раскраснелся, в нем воскресли старые
обиды. — Я нарушил не один закон, Фанни, пока Мишель Брессон не перевел
меня на легальное положение!
— Успокойся, Дэн, ради всего святого, а то остальные услышат.
— Я спокоен! — Он опустился на стул. — Я просто пытаюсь тебе
втолковать, что Алессандро, возможно, будет не так уж счастлив вновь меня
увидеть. Может возникнуть неловкость.
Дверь открылась, и в кухню вошел Роланд.
— Мы сидим и гадаем, какие затруднения может испытывать специалист по
обслуживанию банкетов с заранее приготовленным десертом. Ты что, ждешь, пока
сметана скиснет?
— Угадал с первого раза, — заметила Фанни, проходя мимо него по
пути обратно в столовую.
— С тобой все в порядке? — озабоченно спросил Роланд.
— Абсолютно, — ответил Даниэль, поднимаясь со стула. — Помоги
мне сервировать вареники.
Жара на Манхэттене в то лето стояла невыносимая, как, впрочем, и всегда,
повышенная влажность и духота заставляли горожан при любой возможности
прятаться в зданиях с кондиционерами. Но Даниэль почти не замечал жары.
Фанни заключила сделку с их новым издателем еще до его возвращения в Нью-
Йорк и выторговала для них обоих внушительный аванс в счет будущих гонораров
за новый сборник под названием
Путеводитель Стоуна по ресторанам для людей
с тонким вкусом
. Посещение ресторанов должно было начаться только поздней
осенью, а пока шла подготовительная работа по выбору заведений, подходящих
для исследования.
— Тебе понадобится помощь, верно? — спросил Роланд у Даниэля,
заглянув в контору
Харпер и Стоун
на Мэдисон-авеню в начале сентября.
— А я уж думал, ты никогда не предложишь.
— Почему же ты сам не спросил?
— После того, как я сбежал от тебя в прошлый раз? — Даниэль
повернулся во вращающемся кресле и выглянул в окно.
— Я давным-давно тебя простил. И потом... жизнь без Зильберштейна
кажется мне скучной.
— Забудь эту фамилию, Роли. — Даниэль повернулся в кресле обратно
к другу. На этот раз на его губах играла усмешка. — В чем будет
заключаться твоя помощь? В поглощении жратвы или в настоящей работе? И как
насчет зарплаты? Мы оба знаем, деньги тебе не нужны, но...
— А Фанни не будет возражать?
— Она сама это предложила. Итак... — Даниэль потянулся к
телефону, — может, мне позвонить моим адвокатам, и они составят
контракт?..
Роланд поморщился.
— Контракты заставляют меня нервничать. Вечно забываю: связан я
официальным контрактом с корпорацией моего папаши или нет?
— Никаких затруднений. — Даниэль взял автоматическое перо. —
Должность?
— Менеджер. Мне до смерти хочется, чтобы меня называли менеджером. При
одной мысли о том, что ее первенец будет называться менеджером, у моей
мамаши печенка лопнет как минимум!
— Ну, значит, менеджер. — На столе зажужжал интерком. — Да,
Кэт?
— Мисс Харпер на первой линии.
— Соедините ее со мной. — Он подождал. — Фанни?
— Видел вечернюю газету?
— Еще нет.
Повисла долгая пауза.
— Алессандро разбился вчера во время тренировочного заезда.
Даниэль не ответил. Его охватило ощущение нереальности происходящего. Он
почувствовал себя отрезанным от окружающего мира.
— Дэн? — окликнула его Фанни. — Он не погиб, но состояние
критическое.
Он продолжал молчать.
— Дэн, с тобой все в порядке?
— Да. Да, конечно. — Даниэль заставил себя выйти из
оцепенения. — Спасибо, что дала мне знать. Я... куплю газету. Ты
сегодня зайдешь?
— Не могу, дела. Если я тебе нужна, звони вечером домой.
— Хорошо. — Даниэль вспомнил о сидящем напротив Роланде. —
Кстати, ко мне тут зашел Роли. Он хочет стать нашим менеджером.
— Вот как? Ну-ну. — Она помолчала. — Прости, что принесла
тебе плохие новости, Дэн.
— Это же не твоя вина.
— Пока.
Он медленно положил трубку. Роланд смотрел на него вопросительно.
— Зачем тебе покупать газету?
Странное ощущение потери не покидало Даниэля. Он с трудом стряхнул его с
себя.
— Кое-что случилось с одним моим старым знакомым.
Он ждал до трех утра, прежде чем позвонил в Италию и разузнал у
международного оператора номер телефона больницы в Монце. Ему потребовалось
двадцать пять минут, чтобы добиться соединения, и еще восемь, пока его не
перевели на нужный этаж больницы.
— Я звоню из Соединенных Штатов. Хочу навести справки о друге, —
прокричал Даниэль на спотыкающемся итальянском, стараясь пробиться сквозь
помехи. — О синьоре Алессандро.
— Простите, кто говорит?
— Друг.
— Фамилию, пожалуйста.
Даниэль помедлил.
— Зильберштейн, — сказал он наконец.
Наступила пауза, заполненная треском разрядов.
— Синьора Алессандро все еще оперируют.
— Он сильно пострадал?
— У меня больше нет никакой информации, синьор. Хотите что-нибудь
передать?
— Нет. Спасибо. — Даниэль повесил трубку.
В одиннадцать утра на следующий день, после бессонной ночи и проведенных в
какой-то тупой тоске ранних утренних часов, Даниэль закрыл поплотнее дверь
своего кабинета и снова позвонил в больницу.
— Состояние синьора Алессандро соответствует характеру полученных
повреждений.
— Но он поправится? — спросил Даниэль.
— Нам разрешается давать информацию только близким родственникам,
синьор.
— Я его старый друг! Друг детства! — в отчаянии закричал
Даниэль. — Скажите мне хотя бы: его жизнь в опасности?
Телефонный голос сжалился над ним.
— Считается, что синьор Алессандро будет жить.
На том конце положили трубку.
— С ним все в порядке? — спросила возникшая в дверях Фанни.
— Они сказали, что он выживет...
— Почему ты не оставил сообщения, Дэн?
— Войди, Фанни, и закрой дверь.
Она подошла к письменному столу, подняв руки вверх в знак того, что сдается.
— Знаю, знаю, я не имела права подслушивать, и это не мое собачье
дело...
— Фанни, ты не могла бы помолчать? Выпьешь?
— Шотландского.
Даниэль встал, подошел к встроенному бару в задней стене и медленно разлил
виски по стаканам, стараясь выиграть время и немного успокоиться.
— Ладно, — начал он и отпил глоток, — дела обстоят следующим
образом. Новость меня потрясла, это правда. Она отбросила меня на семнадцать
лет назад. Всю прошлую ночь я не спал, и, пока не узнал, что он выживет, я
просто сидел и ничего не делал.
— Послушай, дорогой мой...
— Нет, это ты выслушай меня до конца. Я не оставил сообщения, во-
первых, потому, что он наверняка без сознания или под наркозом, а во-
вторых... — Даниэль пристально взглянул в глаза Фанни, — если я и
раньше считал, что Алессандро вполне устраивает отсутствие каких-либо
известий обо мне, то уж после аварии я тем более уверен, что сейчас не
лучшее время восставать из пепла. — Он отхлебнул еще виски. — Есть
еще вопросы?
Фанни улыбнулась ему сочувственно и нежно.
— Все понятно, — сказала она и опрокинула свою порцию одним духом.
Даниэль вернулся в свое кресло.
— А теперь, — деловито заметил он, — Кэт нашла для нас еще
пять возможных кандидатов. Может, поработаем немного?
29
Для Андреаса и Александры весна и лето 1961 года стали месяцами
томительного, тоскливого ожидания, скрытого раздражения и подавленности.
Светлые проблески бывали редки и едва скрашивали мрачные, беспросветные нью-
йоркские дни.
Июнь оказался наиболее благоприятным месяцем, вернее, наименее тяжким.
Андреас был полон решимости преодолеть свои недуги. Он упорно занимался,
иногда даже выдавливал из себя шутку. Когда июль ворвался в квартиру подобно
огнедышащему дракону, пронизывая двойные рамы и заглушая кондиционеры, на
него нахлынула первая волна разочарования, но он продолжал упорно работать
каждый день с Яном, своим физиотерапевтом. Хотя его мышцы, безусловно,
окрепли, прогресс оказался мучительно медленным. Соревнования в Монако,
Зандворте, Спа, Реймсе и Эйнтри прошли без него: заглядывая вперед, он ясно
видел, что и к концу сезона не обретет должной формы.
Август стал нижней точкой, надиром. Десятого числа Ян в бешенстве покинул их
квартиру, да так и не вернулся. Двадцатого Андреас взял напрокат спортивную
машину, втиснул свое негнущееся тело на водительское сиденье, выехал из
города на предельной разрешенной скорости, вырвался на платную скоростную
автостраду и закончил свой бросок, врезавшись в задний бампер новенького
Кадиллака
с откидным верхом. Ему повезло: он остался цел, но боль и
бессильная ярость разочарования обожгли ему душу.
Двадцать первого августа Александра решила, что с нее довольно.
— Ты ведешь себя как свинья, — сказала она как-то вечером,
задвинув сотейник в духовку и включив таймер. — Я люблю тебя, но, когда
ты ведешь себя по-свински, я начинаю тебя ненавидеть.
Андреас уставился в окно.
— А что, по-твоему, я должен делать?
— Почему бы для начала не смешать нам по коктейлю?
Она присела на табурет у стойки, за которой они обычно завтракали. Андреас
вышел из кухни и через несколько минут вернулся с двумя стаканами, протянув
жене тот, где выпивки было меньше.
— Это что, часть твоей физкультурной программы? — ворчливо
спросила она. — Знаешь, здесь на добрых два пальца спиртного.
— Да, я знаю, но это не часть программы. У меня нет программы.
— Конечно, есть! Ян перечислил...
— Яна здесь больше нет.
— Я его в этом не виню. Как ты думаешь, сколько еще он мог выносить
твои оскорбления?
— Пока я не поправлюсь.
— Андреас, смени пластинку! Там за окном ходят тысячи людей, которые с
радостью обменялись бы с тобой состоянием здоровья. — Александра
немного смягчилась. — Как ты думаешь, может, нам завтра предпринять что-
нибудь этакое?
— Что, например?
Она пожала плечами.
— Мы могли бы на денек забыть о проблемах и насладиться жизнью. Просто
для разнообразия.
Он поставил свой стакан на стойку.
— Что ты задумала?
— Я подумала, — осторожно начала она, — что было бы неплохо
слетать на вертолете в Род-Айленд.
— Почему именно в Род-Айленд?
— Говорят, в Ньюпорте открылся потрясающий новый ресторан, и мне
захотелось там пообедать с тобой. — Александра опять пожала
плечами. — Но если ты не хочешь, ладно, ничего страшного.
Андреас прищурился.
— А-а, мне все ясно. Сама знаешь, что, когда ты за рулем, это сводит
меня с ума... И поездов я не люблю, они напоминают мне, что сам я водить не
могу, вот ты и нашла единственный выход, возможный для нас. — Впервые
за много недель Андреас улыбнулся ей. — Спасибо.
Облегчение окатило ее живительной волной.
— Так могу я заказать билеты?
— Хочешь сказать, что ты этого еще не сделала?
Она засмеялась.
— Конечно, нет. Телефон у меня наверху. Пойду позвоню.
В спальне Александра порылась в сумочке и нашла вырезку. Андреас все верно
угадал, билеты на вертолет для них были уже заказаны, но она воспользовалась
случаем, чтобы сделать другой, более важный звонок.
Расправив сложенный листок, Александра глубоко вздохнула и набрала номер.
— Господин Рудесхайм? Говорит Али Алессандро. — Она выждала
паузу. — Все в порядке. Он согласен на поездку. Мы будем в полдень.
Андреас и Александра вошли в ресторан и заняли свои места в обитой плюшем
кабинке. От первого они решили отказаться, чувствуя небольшую дурноту после
тряского полета, но жаренный на открытом огне лангуст, заказанный ими,
оказался превосходным.
Андреас удовлетворенно прикрыл глаза.
— Я такого вкусного лангуста не ел уже не помню с каких пор.
Он открыл глаза, все еще пытаясь поймать ускользающее воспоминание,
разбуженное вкусовыми ощущениями.
К ним подошла официантка с десертным меню.
Андреас проглядел меню, и его глаза удивленно расширились.
— Salzburger Nockerl? Клецки по-зальцбургски? — Он поднял
голову. — В Ньюпорте?
Жужжа электрическим моторчиком, из задней части ресторана выкатилось кресло
на колесиках, и знакомый голос прогремел:
— Единственный стоящий Nockerl в Соединенных Штатах!
Андреас повернулся на диванчике, поморщился от боли, но тотчас же забыл о
ней, увидев Рудесхайма.
— Руди! Каким ветром вас сюда занесло? — Он выскользнул из кабинки
и схватил старого друга за руку. — Али, ты помнишь Руди?
Александра смотрела на старика в инвалидном кресле с затаенной нежностью.
— Мы встречались только раз, но я прекрасно помню господина Рудесхайма.
Рудесхайм подкатил кресло к торцу стола, и официантка тут же выросла перед
ним как из-под земли со стаканом шнапса.
— Спасибо, Liebchen.
— Всегда пожалуйста, господин Рудесхайм.
Андреас все никак не мог опомниться от удивления. Великан-немец похлопал его
по руке.
— Садись, Андреас.
Он оглянулся на Александру и подмигнул.
Андреас забрался на свое место в кабинке.
— Итак, — заговорил он тоном прокурора, — потрясающий новый
ресторан, до которого легко добраться на вертолете. — Он постучал
пальцем по меню. — Nockerl в меню! Что происходит? И когда вы двое все
это состряпали?
— Считай, что это запоздалый подарок на день рождения, —
улыбнулась Александра.
Рудесхайм дал знак все еще вежливо поджидавшей официантке.
— Nockerl для троих, Liebchen. И скажи Карлу, что это особый заказ.
— Непременно, — улыбнулась она.
— Что все это значит? — в недоумении спросил Андреас. — Вы
тут хозяин?
Рудесхайм кивнул.
— На паях.
— Но почему здесь? Вы покинули Бонн?
— Уже довольно давно. — Мужественное лицо Рудесхайма
помрачнело. — Без Мары мне там совсем разонравилось. Я продал дом.
— Где же вы теперь живете? Уж конечно, не в Ньюпорте?
— Часть времени провожу здесь, — ответил Рудесхайм, пожав
плечами, — но большую часть года я живу в Баден-Бадене. —
Рудесхайм грустно улыбнулся. — Похоже, мне наконец-то удалось
преодолеть свое пристрастие к
Рингу
, Андреас. — Он помолчал. —
Ты не можешь себе такого вообразить, верно?
Александра потянулась через стол, взяла мужа за руку, сжала ее и быстро
выпустила. Ей стало неловко, она почувствовала себя чужой в компании двух
мужчин, которых свела вместе. Вероятно, им хотелось остаться наедине.
Рудесхайм как будто угадал ее мысли.
— Ты счастливчик, Андреас. Она стала частью тебя. Вы с ней неразлучны,
как были мы с Марой.
— Да.
Несколько мгновений Андреас молча смотрел на старика. Потом его лицо
потемнело.
— Если вы сообща собираетесь отговорить меня от участия в гонках,
предупреждаю, у вас ничего не получится! — Он обвел гневным взглядом
обоих. — Я смогу и буду снова участвовать в гонках.
Рудесхайм остался невозмутим.
— Возможно, если есть на то божья воля. Но доктора не столь
оптимистичны, как я слыхал.
Андреас повернулся к Александре.
— Ты не имела права действовать у меня за спиной!
— Не будь дураком, — оборвал его Рудесхайм, увидев огорченное лицо
Александры. — Она твоя жена, она волнуется за тебя. Она имела полное
право. В любом случае это я сделал первый шаг, — добавил он после
небольшой паузы.
— Когда?
— На прошлой неделе.
— Почему же именно теперь? Почему не раньше?
— После твоей аварии, — объяснил Рудесхайм, — я ждал, что ты
сам дашь мне знать. Я хотел приехать в Монцу, потом я готов был лететь в Нью-
Йорк, когда тебя привезли обратно, но не решился. Я опасался, что, увидев
меня, ты потеряешь всякую надежду.
Официантка подала десерт; и несколько минут они ели молча.
— Итак, — Рудесхайм взмахнул ложечкой как дирижерской палочкой, — каковы твои планы?
— А чем, по-вашему, я должен заняться, Руди? — с вызовом спросил
Андреас. — Когда вы разбились, вы были уже трижды чемпионом Германии.
Вас уважали все в мире автогонок, вы были звездой в течение пяти сезонов. У
вас было время.
— Не так уж много, — покачал головой Рудесхайм.
— Конечно, этого недостаточно. Но все-таки вам удалось оставить след в
истории автогонок. Вы писали статьи, книги. Если бы мне удалось стать
чемпионом мира или хоть приблизиться к этому титулу, тогда, возможно, я бы
занялся журналистикой, но я так и не стал знаменитостью — ни здесь, в
Америке, ни даже в Швейцарии.
Александра больше не могла оставаться в стороне от спора.
— Могу я спросить: скольким автогонщикам довелось увидеть свои лица на
обложке
Тайм
и
Ньюсуик
? Многие ли из них могут похвастаться собственным
фэн-клубом?
— Все это ничего не стоит, Али. У меня нет имени. К следующему сезону
меня забудут. — Андреас помолчал. — Если только я не вернусь на
трассу и не выиграю гонки.
— А если ты проиграешь, тебя сочувственно похлопают по плечу. А потом
тебя все равно забудут.
— А если ты погибнешь, — добавила Александра, — тебе посвятят
страницу в какой-нибудь книге об автогонках, может быть, и целую главу. Но
это тебя не воскресит.
— Во всем этом ничего нового нет, Али, — возразил расстроенный
Андреас. — Ты всегда знала, что риск существует, но никогда не
жаловалась.
— Конечно, нет! Я идеальная жена гонщика, а если ты настоишь на своем,
возможно, стану в скором времени идеальной вдовой гонщика. — В ее
голосе прозвучала горечь. — Я всего лишь констатирую факты. Напоминаю
тебе, что ты еще жив, и я, например, этому рада, хотя тебе самому
наплевать. — Ее прекрасные глаза были серыми, как грозовая туча. —
Жизнь и смерть, Андреас. Об этом стоит подумать, тебе не кажется?
Ее слова повисли в воздухе.
— Я задал вам вопрос, Руди, — прервал молчание Андреас. —
Как, по-вашему, что я должен делать?
Рудесхайм посмотрел ему прямо в глаза.
— Пройдись под парусом.
— Что?!
— Я приглашаю тебя пройтись со мной под парусом, друг мой. Постой рядом
со мной, пока мое кресло крепят к палубе. Пусть тебя обдует соленым
ветерком, пусть тебя окатит брызгами волна.
— И что мне это даст, кроме потери времени и отрыва от тренировок?
Рудесхайм грубо фыркнул.
— На борту у тебя будет куча возможностей для накачки мышц, Алессандро.
Морской воздух тебя взбодрит, улучшит твой аппетит.
Александра с надеждой взглянула на мужа.
— Это замечательная идея, Андреас, неужели ты не видишь?
— А как же ты?
— Обо мне не беспокойся, у меня куча дел. Я должна закончить портрет
дочери Тео Салко ко дню ее рождения.
— Ну, так ты поплывешь?
— А разве у меня есть выбор?
— Браво! — Рудесхайм грохнул кулаком по столу. — Все-таки кое-
какие мозги у этого парня есть.
Андреас провел две недели в море со своим учителем — четырнадцать
незабываемых дней в окружении капризных стихий, — и они оказались
именно тем взбадривающим тело и дух средством, в котором он так нуждался. Он
вернулся на Манхэттен другим человеком: закаленный, энергичный, как никогда
полный решимости вернуться в большой спорт. Он замечательно выглядел, его
светлые волосы еще сильнее выгорели на солнце; после своего возвращения на
берег новоявленный моряк и его подруга двое суток не выходили из спальни,
творя чудеса и достигая новых высот в постели королевских размеров.
— Что тебе больше всего понравилось, дорогой? — прошептала
Александра ему на ухо, чувствуя себя обессилевшей, но радуясь его вновь
обретенной неутомимости.
— То, что было сегодня в пять утра, — не задумываясь ответил
Андреас и еще крепче обнял ее.
Она засмеялась и слегка укусила его за ухо.
— Не со мной, глупыш, а с Руди.
— Ах с Руди! Понятно. Дай подумать... — Он откинулся на подушки и
закрыл глаза. — Пожалуй, лучше всего был последний обед.
— Что же вы ели? — спросила она.
— Омара, разумеется. Пойманного собственноручно. Это было объедение. Мы
облагородили его кальвадосом на рашпере.
— Кто попал на рашпер? Кальвадос или омар?
— Не придирайся, ты прекрасно меня поняла. Я овладел американским
наречием не хуже, чем кулинарным искусством.
Александра села в постели, как подброшенная пружиной.
— Вот оно!
— Что?
— Впервые не знаю, с каких пор... наверное, вообще в первый раз в жизни
я слышала, как ты совершенно самозабвенно рассуждаешь о чем-то кроме
автогонок.
Он с нежностью улыбнулся.
— После аварии мне еще ни разу не было так хорошо, как сейчас, Али.
Она высвободилась из его объятий.
— Кажется, меня осенила гениальная идея.
— Может, поделишься со мной?
— Только после того, как все хорошенько обдумаю, — сказала Александра с загадочным видом.
Идея, посетившая Александру, выражалась двумя словами: ресторан
Алессандро
. Ей пришлось чуть ли не месяц спорить, взывать к его разуму,
уговаривать, чуть ли не умолять, прежде чем Андреас согласился хотя
...Поділитися у соцмережах
