Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
...! Сказать мне такое после всех лет,
прожитых вместе! Разве я хоть раз за все это время причинил тебе
боль? — Он начал метаться взад-вперед по комнате. — Ты была моей
целомудренной невестой, я любил тебя, преклонялся перед твоей добродетельной
скромностью, я понимал, как трудно тебе открыть свои чувства, но, боже
милостивый, неужели даже сейчас, двадцать лет спустя, ты должна пускать в
ход это оружие?
Она вдруг зарыдала, испустила жуткий, пронзительный вопль, вырвавшийся из
самого сердца, и Роберто бросился к ней, опустился на колени у постели. Весь
его гнев смыло волной жалости.
— Мы забудем эту ночь, забудем все, что ты сказала... Мы поговорим все
вместе, ты сможешь объяснить Андреасу...
— Нет! Нет, Роберто. — Лицо Анны скривилось, ее губы
дергались. — Я говорила всерьез. Я люблю тебя, но поступлю так, как
сказала. Если ты не можешь убедить Андреаса, что он должен ехать учиться в
Женеву, тогда я...
— Анна! Зачем ты меня мучаешь?
— Разве я тебя мучаю, Роберто? Разве я мучаю
тебя? — повторила она тихо и печально. — А
я-то думала, что мучаю только себя одну. — Анна беспомощно пожала
плечами. — Я ведь многого не прошу, Роберто. Я только хочу, чтобы наш
сын поступил в университет, как обещал. — Ее плечи устало
поникли. — Это зависит от тебя, я тут бессильна.
В своем номере этажом выше Андреас налил еще один бокал шампанского той
самой юной девице с золотистыми волосами, что улыбалась ему в ресторане.
— Твои родители знают, что ты здесь? — спросил он, поглаживая ее
по плечу.
— Конечно, нет. Они думают, что я с Люсией в нашей комнате. Не
беспокойся. — Девушка засмеялась. — Мы с сестрой всегда покрываем
друг дружку.
— Еще шампанского?
— Знаешь, я и без выпивки нахожу тебя неотразимым. — Она поставила
свой бокал, придвинулась к нему поближе и обхватила его лицо
ладонями. — Ты удивительно хорош собой.
С этими словами она поцеловала его в губы долгим, но легким, дразнящим
поцелуем, едва касаясь его рта.
— Погоди. — Андреас тоже поставил бокал, окунул пальцы в
шампанское и нанес холодную жидкость на ее губы, а потом слизнул. — Так
интереснее, чем просто пить.
Ее губы раскрылись, слились с его губами, маленький дерзкий язычок быстрым
движением проник к нему в рот. Он завел руки ей за спину и начал возиться с
молнией
.
— Давай я тебе помогу. Вот так, сними с меня кожуру... как с
банана... — Она захихикала, и ее карие глаза заблестели.
Лифчика на ней не было, только крошечные шелковые трусики, ее тело оказалось
упругим и загорелым, кожа туго, как барабан, обтягивала маленькие округлые
груди и плоский живот. Она отбросила платье вместе с трусиками, потом
подняла ноги, одну за другой, расстегнула резинки и, аккуратно скатывая
трубочкой, сняла чулки.
— Теперь твоя очередь, — сказала она. — Я хочу увидеть тебя
голым.
Он охотно подчинился и торопливо разделся, побросав одежду на ковер.
— Как ты красив, — прошептала она. — Я с тебя глаз не сводила
во время обеда.
— А я думал, ты стесняешься, — засмеялся он и неуклюже попытался
схватить ее, но она ускользнула.
— Ты слишком нетерпелив.
Андреас поймал ее, поцеловал глубоко и страстно, чувствуя прилив неведомой
ему самому прежде силы. Никогда раньше он не чувствовал себя таким
возбужденным и в то же время ощущал в себе удивительное самообладание. И
дело было даже не в этой девушке, хотя она была прелестна и соблазнительна:
его преобразила гонка, Гран-при в Монце. И еще ссора за обеденным столом.
Ему тяжко дался разрыв с матерью, но то, что он ей сказал, назревало уже
давно, и как только нужные слова были произнесены, у него стало легче на
душе. Так хорошо он себя не чувствовал вот уже много месяцев.
15
В мае 1952 года, через неделю после дня его рождения (официально двадцать
пятого, а на самом деле двадцать первого), Даниэлю Зильберштейну было
предоставлено американское гражданство.
Он не думал, что это событие произведет на него такое огромное впечатление.
Но по дороге на встречу с Леоном, Сарой и Роли, чтобы отпраздновать
получение гражданства в ресторане Леона, он понял, что счастлив, по-
настоящему счастлив!
Проезжая по 44-й улице, Даниэль увидел отель
Алгонкуин
и решил, что
заслуживает выпивки, частного тоста наедине с собой перед встречей с
друзьями. Кто еще мог разделить с ним эту радость, кто мог понять, что он
чувствует, когда даже он сам не вполне понимал себя до этой минуты?
Он сразу же направился в маленький, уютный бар и заказал шампанское.
Даниэль откинулся на стуле, разглядывая посетителей. Боже, как он любил Нью-
Йорк! Его безумную роскошь, неотделимую от чудовищной нищеты, его
обитателей, способных использовать любой счастливый шанс, чтобы перебросить
веревочные лестницы оптимизма через весь город, из трущоб до Пятой авеню, и
взобраться по ним, как сделал и он сам. Нью-Йорк был городом бетона, стекла
и стали, но он напоминал живое, дышащее животное, сознающее свою важность и
неповторимость, он волновал Даниэля до глубины души. Потягивая шампанское,
Даниэль погрузился в воспоминания.
Положив драгоценности матери в сейфовую ячейку банка
Чейз Манхэттен
, где
он открыл счет на свои первые двадцать пять долларов, Даниэль поначалу
устроился в сырой однокомнатной квартирке, неподалеку от ресторана, в
котором нашел работу.
Первое впечатление от Йорквилла навсегда врезалось ему в память. Его
охватило тоскливое предчувствие, едва он впервые увидел немецкие вывески над
витринами магазинов. В городе было так много беженцев, что его неофициально
окрестили
Германтаун
. Многие чувствовали себя уютнее среди своих, но
Даниэль был недоволен: ему хотелось говорить по-английски, изучать новые
обычаи, стать своим среди американцев. Однако его страхи мгновенно
развеялись, как только он познакомился с Леоном и Сарой Готтсман, хозяевами
ресторана. Леон был венгерским евреем, до прихода Гитлера он жил в Берлине и
работал шеф-поваром в роскошном ресторане на Курфюрстендамм. Ему повезло, он
вовремя успел уехать в Америку. Там он в первый же год воспользовался
счастливым шансом и открыл ресторан, где предлагал посетителям смесь
венгерской и немецкой, вернее, еврейской кухни. Сара Леви начала работать у
Леона кассиршей в 1941 году, и уже через неделю они оба поняли, что созданы
друг для друга. Сара стала не только женой Леона, но и его деловым
партнером. Заведение Леона начало процветать. При малейшей возможности
супруги нанимали молодых евреев, зная, как тяжело им приходится даже в Нью-
Йорке, поэтому, прочитав рекламное объявление, помещенное в
Еврейской
газете
адвокатом Мишеля Брессона, Леон ответил без промедления.
— Но у нас нет вакансий, — возразила Сара. — Мальчик приедет
из Швейцарии, а мы не сможем предложить ему работу.
— Этот мальчик — повар, а не официант или мойщик посуды.
— На случай, если ты позабыл, у нас уже есть шеф-повар. Это ты!
— Ты сама все время твердишь, что я слишком много работаю. — Леон
обнял жену. — Я хочу, чтобы этот мальчик стал моим помощником. Дела
идут хорошо, мы можем себе это позволить.
Итак, Даниэль приехал к ним со своими сборниками рецептов, драгоценным
радиоприемником и английским словарем. Как и Брессон до него, Готтсман
вскоре всем сердцем привязался к своему трудолюбивому помощнику, научил его
всему, что знал сам, а его жена окружила мальчика материнской заботой.
В первую неделю 1947 года Даниэль получил тревожное письмо из Швейцарии.
Мой дорогой друг,
Прежде всего посылаю тебе наилучшие пожелания на Новый год и, как всегда, от
всего сердца желаю тебе успехов и счастья. К сожалению, это не единственная
причина, заставившая меня взяться за перо. Моя племянница Натали и ее
дорогая мамочка узнали, что я не вышвырнул тебя на улицу, а помог
перебраться в Соединенные Штаты. Как ты, наверное, догадываешься, эта
новость их совсем не обрадовала. С тех самых пор они пытаются убедить
местные власти, что я принял на работу беженца, заранее зная о его
нелегальном положении. В последнее время меня регулярно навещают инспекторы,
расследующие анонимные
жалобы о несоблюдении техники безопасности и правил
гигиены.
Я никогда не спрашивал, что на самом деле произошло между тобой и Натали, но
лишь недавно мне стало окончательно ясно, как неистово она тебя ненавидит.
Возможно, со временем она все забудет и оставит тебя в покое, возможно, ее
гнев выгорит и погаснет сам по себе. Но, мне кажется, тебе следует держаться
настороже и никогда не забывать о ней. Молодая женщина,
столь изобретательно пытающаяся разрушить жизнь родного дяди, тем более не
станет церемониться, когда речь пойдет о твоей.
Я выдержу этот маленький шторм, можешь не сомневаться. Не позволяй Натали
Брессон стать кошмаром твоей жизни. Своих врагов нужно знать в лицо. Напиши
мне поскорее, как у тебя идут дела, и передай мои наилучшие пожелания
Готтсманам — они очень добры к тебе.
С любовью, твой друг Мишель
.
Расстроенный Даниэль сразу же ответил на письмо, предлагая свое
заступничество перед властями. Ответ пришел две недели спустя, короткий и
полный оптимизма: Брессон уверял Даниэля, что ему нет никакой нужды
волноваться. Даниэль написал еще раз, настаивая на своем вмешательстве, но
на этот раз ответа не получил. В марте, встревоженный молчанием Мишеля, он
позвонил в Швейцарию из квартиры Готтсманов. Ему ответил незнакомый голос.
— Ресторан
Леман
?
— Ресторан закрыт.
— Закрыт? — нахмурился Даниэль. В Швейцарии было восемь часов
вечера. — Закрыт на обед?
— Закрыт навсегда.
Даниэль перебрал в уме тысячу вариантов.
— Где месье Брессон? Хозяин?
— Понятия не имею, месье.
Только в мае пришло наконец письмо от Мориса Вайнберга. Мишель умер, кратко
сообщил адвокат, а Даниэль, согласно его завещанию, стал наследником
восьмидесяти тысяч швейцарских франков.
Подавленный горем Даниэль позвонил Вайнбергу.
— Что случилось?
— Мишель умер три недели назад.
— Но как это произошло? Он же не болел!
— Он умер от внутреннего кровотечения. Прободение застарелой язвы
желудка.
— Как это могло случиться?
Вайнберг ответил не сразу, на линии слышалось потрескивание разрядов.
— Боюсь, что он стал пренебрегать своим здоровьем, Даниэль. Мне
кажется, вам известно, что в последние месяцы у него было множество проблем.
Когда Даниэль повесил трубку, его била дрожь. Щеки у него пылали.
У него
было множество проблем...
У него была только одна проблема — Натали
Брессон! Глаза серны и острые белые зубки хорька... О, как бы он хотел
измолотить кулаками это ненавистное лицо! Ему хотелось слетать в Париж и
открыто бросить обвинение этой стерве и ее матери, ведь он точно знал, что
именно они в ответе за смерть Мишеля. Он хотел встать на защиту друга. Но
было уже поздно.
Неожиданное проявление щедрости Мишеля вызвало слезы у него на глазах.
Вайнберг написал еще раз, предлагая свою помощь по размещению денег в
Европе, но Даниэль ее отклонил. Он перевел деньги на свой счет в
Чейз
Манхэттен
.
Вайнберг сообщил, что Брессоны в Париже пришли в ярость, узнав о завещании.
— Опротестовать его они не могут, — сказал он по телефону, когда
Даниэль позвонил ему, — потому что не могут вас дискредитировать.
Забудьте о них. Все это в прошлом.
Слабое утешение, — подумал Даниэль, — но лучше, чем совсем
ничего
.
К 1948 году Даниэль уже вполне свободно, хотя и с легким акцентом,
изъяснялся по-английски, встречался с американскими девушками и стал во
множестве получать предложения от владельцев кафе поступить на работу. Все
эти предложения он неизменно отвергал. Однако ранней осенью того же года,
сменившей душное лето, он почувствовал, что больше не выдержит запахов
гуляша и тушеной капусты, и понял, что пора двигаться дальше.
Как всегда, Леон и Сара единодушно его поддержали.
— Не думай о нас! — сердито воскликнул Леон, когда Даниэль
признался, что не хочет бросать их на произвол судьбы.
— Думаешь, ты незаменим? — насмешливо спросила Сара. — Не
задавайся.
Леон обнял жену.
— Сара права, ты должен выбраться из своей скорлупы, иначе ты сам
никогда не узнаешь, что теряешь.
Даниэль перешел на работу в ресторан
Плаза
, но вскоре убедился, что это
был неверный шаг. Дразнящий запах долларов, мехов и бриллиантов проникал
даже в кухню. Даниэль почувствовал себя в ловушке. Каждое утро он просыпался
в тесной, похожей на тюремную камеру квартирке, шел на работу, принимал
заказы, после работы развлекался со своими подружками, потом без сил валился
на постель и засыпал. Неужели он избежал нацистского плена и потерял семью
только для того, чтобы потеть у чьей-то чужой плиты до конца своих дней?
Он упорно искал выхода, и однажды декабрьской ночью несколько мыслей
столкнулись в его усталом мозгу, как поезда в железнодорожной катастрофе. В
первый день 1949 года Даниэль переехал из Йорквилла на Амстердам-авеню в
западной части Нью-Йорка. Плата была явно завышена, но зато квартира
идеально отвечала его нуждам. Для него не имело значения, что жилая комната
— узкая и темная, а спальня может по размерам состязаться с обувной
коробкой. Главное — кухня, и она в этой квартире оказалась единственным
просторным, светлым, хорошо оборудованным помещением.
Он поместил рекламные объявления в
Нью-Йорк таймс
,
Дейли ньюс
и в
Нью-
йоркере
:
ШВЕЙЦАРСКИЙ ШЕФ-ПОВАР рассмотрит предложения солидных клиентов по
подготовке и проведению частных вечеринок и деловых приемов
.
Объявления печатались в течение трех недель, прежде чем его телефон ожил.
Молва о нем распространилась быстро, и к тому времени, как в парках и садах
Нью-Йорка стали распускаться первые весенние цветы, страницы в книге записей
Даниэля уже были сплошь заполнены именами и датами. Прошло полгода, и у него
уже появился собственный персонал: несколько служащих, отобранных им лично и
подчинявшихся генеральному менеджеру Роланду Стейнбеку — толстенькому,
близорукому, начисто лишенному самолюбия молодому человеку лет двадцати
пяти, творившему чудеса и в кулинарии и в бухгалтерии. Отец Роланда был
гением фондовой биржи, его мать — светской дамой, царившей на Лонг-Айленде,
а сам Роланд мог прожить всю жизнь, не ударив палец о палец: ему не нужно
было зарабатывать себе на хлеб. Он познакомился с Даниэлем в четыре часа
утра на рыбном рынке в Фултоне, где они оба покупали омаров: Даниэль — для
званого обеда одного из клиентов, Роланд — себе на ленч. Они с первого
взгляда понравились друг другу, вместе отправились в трехэтажный особняк
Роланда на Вашингтон-сквер, плотно позавтракали, и к девяти часам утра
Даниэль обрел союзника.
— Моя мать, наверное, умрет, когда узнает, что я собираюсь сервировать
обед ее друзьям!
— Может, не стоит?
Роланд ослепительно улыбнулся, его пухлые щечки окрасились довольным
румянцем.
— Дорогой мой мальчик, можно ли найти более достойный повод для работы?
Даниэль решил не продлевать аренду своей квартиры и переехал в фешенебельный
особняк на углу Риверсайд-Драйв и 73-й улицы, где снял двухэтажную квартиру:
жил на верхнем уровне, а дела вел на нижнем.
Близость спальни Даниэля к его кабинету дала ему неожиданное преимущество в
сексуальной жизни. Жены многих бизнесменов, чьи имена украшали книгу его
заказов, были счастливы разделить с ним и ложе. Он обожал женщин — всех
женщин без разбора — и сожалел, что столь многие из них замужем. Он вовсе не
старался специально сближаться именно с замужними женщинами, но они сами
вешались ему на шею, и отказать им он был не в силах.
Город был подобен саду, постоянно подкармливаемому волшебным удобрением:
ничто не стояло на месте, все тянулось в рост. То же самое можно было
сказать о жизни Даниэля. Список его заказчиков теперь включал более дюжины
звездных клиентов, часто прибегавших к его услугам и требовавших
совершенства за любые деньги. Одним из его лучших клиентов была фирма
Бернарди ликер
, разветвленная сеть винных магазинов в Нью-Йорке и Чикаго.
Когда его сотрудничество с группой распространителей спиртного только
начиналось, один из коллег Даниэля сделал ему предупреждение.
— Джо Бернарди психопат, Зильберштейн. Если будешь с ним честен, тогда
еще ничего, но стоит ему забрать себе в голову, что ты его подвел, даже если
это и не так, он может взбеситься. Кое-кто попал в больницу только за то,
что не вовремя расплатился с ним.
— Почему же полиция его не остановила?
— У Бернарди есть влиятельные друзья. И в сточной канаве, и в
заоблачных высях. Говорю тебе, он опасен.
— Я уже подписал контракт.
Собеседник пожал плечами.
— В таком случае смотри, чтоб никто из его дружков не отравился за
обедом.
Деловые отношения с Бернарди оказались плодотворными и честными, безо
всякого жульничества. Даниэль никогда не встречался с ним лично, все
контакты осуществлялись только через его подчиненных. Но потом он
познакомился с женой Бернарди. Розе Бернарди было сорок два года. Высокая,
элегантная, женственная римлянка, она познакомилась с Джо Бернарди во время
своего первого визита в Нью-Йорк двадцать один год тому назад. Через три
месяца они были уже женаты; в течение первых пяти лет брака Роза подарила
Джо двух сыновей и дочь.
Роза была единственной слабостью Джо, он ее баловал, и она отвечала ему
нежной заботой. С точки зрения Джо, у них был идеальный брак. Роза, увы,
придерживалась иного мнения. Джо мог быть прекрасным любовником, когда
находил для этого возможность, но с годами дела стали поглощать все его
время и силы, сексуальный аппетит ослабел, он стал удовлетворять жену все
реже и реже. Сама Роза была темпераментной женщиной, долгое воздержание
отрицательно сказывалось на ее физическом и нервном состоянии. Она никогда
не винила Джо, никогда не упрекала его в пренебрежительном отношении к себе,
прекрасно зная, как он ей предан, но ей приходилось искать удовлетворения на
стороне — она верила, что не только ради себя самой, но ради сохранения
своего брака. Хорошо зная крутой нрав мужа, она понимала, что он ни в коем
случае не должен узнать правду. Она очень тщательно выбирала своих
партнеров.
Первая встреча Даниэля с Розой произошла в его рабочем кабинете дождливым и
мрачным ноябрьским днем 1953 года.
— Я хочу устроить сюрприз мужу: небольшой званый обед.
Розу нельзя было назвать красавицей в привычном смысле слова, хотя фигура у
нее была прекрасная: стройная и в то же время зрелая, в самом соку. У нее
были пышные, вьющиеся волосы, маленький, чуть вздернутый носик, а широкий,
щедрый, выразительный рот всегда улыбался вместе с горячими карими глазами.
Даниэль не мог отвести от нее взгляда.
— Какой-то особый случай, миссис Бернарди?
— Его пятидесятый день рождения, — улыбнулась она.
— И когда это будет?
— Завтра.
— Завтра? — Он удивленно вскинул голову.
— Я опоздала? — взволнованно спросила она. — До вчерашнего
вечера я была уверена, что он сегодня улетает в Италию, как вдруг
выяснилось, что он остается в Нью-Йорке. Поэтому мне очень хочется сделать
ему приятное...
— Это трудно... — Увидев, как вытянулось ее лицо, он закончил: —
Но не невозможно. — Даниэль раскрыл книгу заказов. — А теперь к
делу. — Он мысленно перебрал свой итальянский репертуар. — Он ест
дары моря? Омары, устрицы, креветки?
— Он их обожает.
— Прекрасно. Омар по-сицилийски, запеченный с пармезаном в бузинной
настойке.
— Замечательно! — одобрила Роза. — Еще Джо обожает салаты.
Даниэль записал:
смешанный салат
.
— Между салатом и основным блюдом ничего не нужно, — сказала Роза,
не сводя горящих глаз с лица Даниэля. — А на десерт мой муж
предпочитает все, что угодно, с amaretti .
— Основное мы обсудили. А в остальном... Вы готовы довериться мне,
миссис Бернарди?
Роза выдержала паузу, осмотрела кабинет, по достоинству оценив его солидную
и сдержанную обстановку, затем нарочито медленно повернула голову и
посмотрела прямо в глаза Даниэлю.
— Да, я готова довериться вам.
Даниэль ощутил возбуждающее покалывание в затылке. Он отвернулся от нее и
начал писать в блокноте какую-то бессмыслицу. Даниэль поднялся из-за стола.
— Прислать вам смету? Я мог бы вам позвонить в конце дня.
— Если хотите, — Роза тоже встала, взяла свою сумочку и
перчатки. — Но я вам целиком доверяю. — Она опять
улыбнулась. — А мой муж до сих пор был вполне доволен вашей работой.
— Рад это слышать. Хотя это будет первая частная вечеринка, которую мы
организуем для мистера Бернарди.
Она натянула левую перчатку и протянула ему правую руку.
— Я уверена, что она не станет последней.
В течение нескольких месяцев Даниэль старательно избегал встреч с Розой
Бернарди наедине. Будь она женой другого человека, он не стал бы так
осторожничать, но она принадлежала Джо Бернарди, и в то же время было в ней
что-то такое, вызывавшее у него приступ любовной лихорадки при каждой
встрече. Однако как-то раз в июне Розе почти удалось его заарканить.
Даниэль получил заказ на подготовку приема по случаю конфирмации племянницы
Бернарди в доме его брата, расположенном в городке Грейт-Нек на Лонг-
Айленде. День выдался теплый и солнечный, к четырем часам пополудни сто
пятьдесят гостей высыпали на лужайки, окружавшие бассейн и летний домик.
Даниэль находился в основном доме и направлялся из кухни в столовую, чтобы
лично убедиться, что все остатки обеда и посуда уже убраны.
В коридоре перед ним вдруг подобно привидению возникла Роза Бернарди и
протянула руку.
— Даниэль, идемте со мной. — Она стремительно отворила какую-то
дверь и, потянув его за рукав, прошептала: — Умоляю.
Они оказались в библиотеке, полутемной комнате, где все окна были затянуты
тяжелыми шторами, чтобы предохранить книги в кожаных переплетах от вредного
воздействия солнечных лучей. Привыкнув к полумраку, Даниэль различил
массивный письменный стол красного дерева и стоящее за ним кожаное кресло, а
также небольшую библиотечную стремянку.
Роза подошла к окну и слегка приподняла край шторы: сквозь образовавшуюся
щель проник луч света.
— Вы избегаете меня, Даниэль, — сказала она, глядя в окно.
— Это не так, миссис Бернарди.
Она повернулась, позволив шторе вновь упасть, и кокетливо улыбнулась ему.
— Почему бы вам не звать меня Розой?
Роза подошла ближе. Даже в полумраке он различал ее возбужденно порозовевшие
щеки.
— Ты заслуживаешь поощрения: обед удался на славу, все спрашивают твой
номер.
Она положила руку ему на грудь. В висках у него застучало.
— Это не слишком удачная мысль, Роза.
Роза улыбнулась.
— Мне кажется, это прекрасная мысль. — Она не отнимала руки от его
груди. — Ты человек порядочный и скромный, Даниэль. Ты умеешь держать
язык за зубами. Я могу тебе доверять.
— У тебя есть муж, — напомнил Даниэль.
— Давай не будем говорить о моем муже, прошу тебя. Это не имеет
никакого отношения к моему браку. — Ее темные глаза казались
огромными. — Разве ты не находишь меня привлекательной, Даниэль?
Он заколебался, охваченный возбуждением, смешанным со страхом.
— Конечно, я...
Чьи-то шаги послышались в коридоре. Роза быстро отступила и взялась за ручку
двери.
— Я выйду первая, — в ее голосе звучало сожаление, но она была
спокойна. — А ты последуешь за мной через несколько минут. — Роза
наклонилась и поцеловала его в щеку. — Не надо меня ненавидеть, —
проговорила она тихо, бросив на него печальный взгляд. — Используй
меня... но не надо меня ненавидеть.
Затем
...Закладка в соц.сетях
