Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
...Ее взгляд заострился, голос стал визгливым.
— Не вздумайте обмануть нас, дядя! Выкиньте этого паршивого еврея вон!
И как можно скорее. Это в ваших же интересах. Да и в его тоже.
Брессон вернулся в ресторан и позвонил своему адвокату. В течение многих лет
этот человек был его близким другом. И он был евреем.
— Морис, — начал Брессон, — я должен просить тебя об одной
услуге.
— Хоть о двух. Я так и так перед тобой в долгу.
— Я хочу, чтобы ты навел справки о судьбе трех моих друзей. След двоих
теряется в Дахау, третий находился в лагере интернированных здесь, в
Швейцарии.
— Это все?
— Нет. — Брессон сделал глубокий вздох. — Я хочу, чтобы ты
помог еще одному моему другу получить въездную визу в Соединенные Штаты
Америки.
Антония, Гизела и Йозеф Зильберштейн были мертвы. Менее чем через два месяца
после побега Даниэля Йозеф умер от тяжелого воспаления легких с
осложнениями. Далее выяснилось, что родственники Даниэля, Зигмунд и Гретхен
Майер, были арестованы и расстреляны нацистами в начале 1940 года.
Даниэль даже не ожидал, что горе обрушится на него с такой силой; он
чувствовал себя опустошенным, неспособным ощущать печаль и переживать
утрату. Он сидел у себя в комнате над рестораном в полном одиночестве и
плакал, пока им не овладевал тяжелый, беспокойный сон.
— Хорошо, что ты даешь выход своему горю, — заметил Брессон как-то
вечером, — но тебе пора начать думать о будущем.
Даниэль обратил на него воспаленный от слез взгляд.
— Я чувствую себя таким виноватым, Мишель... Когда я услыхал, что мой
отец умер вскоре после моего побега из лагеря, я ощутил...
облегчение! — Его лицо исказилось от боли. — Мне стало легче при
мысли о том, что он умер, так и не узнав, что единственный сын его бросил. Я
порадовался, что теперь о нем можно не беспокоиться, что я могу спокойно
уехать в Америку, если получу бумаги!
— Даниэль, мальчик мой... — Брессон обнял его и почувствовал, как
плечи Даниэля сотрясаются от рыданий. — Все это так естественно!
Неужели ты думал, что будешь чувствовать что-то иное? Ты оставил его там,
потому что знал: для него это уже не имеет значения. В противном случае ты
никогда бы его не бросил. Перестань себя мучить. Ты уже оплакал своих родных
вполне достойно, хотя один бог знает, сколько еще ты будешь горевать. Но ты
должен смотреть вперед и оставить чувство вины позади. — Он
помолчал. — Думаешь, мне будет легко расстаться с тобой,
Даниэль? — Он ласково улыбнулся. — Не мучь меня, мне и без того
тошно. Я не хочу думать, что ты потащишь свою боль за собой в новую жизнь.
На несколько минут в комнате наступило молчание, прерываемое лишь шумом
уличного движения, доносившимся снаружи.
— Пора покончить с затворничеством, — мягко сказал Брессон. —
Давай пообедаем, выпьем немного вина.
Даниэль попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.
— Ладно, Мишель. — Вид у него был пристыженный. — Я снова почувствовал себя ребенком.
— Разве это плохо, Даниэль? У тебя хоть когда-нибудь был шанс побыть
ребенком? А в Америке его тем более не будет. — Он улыбнулся. — А
теперь идем со мной.
— При одном условии. Вы позволите мне вернуться в кухню и помочь новому повару с нашим ужином.
Морису Вайнбергу потребовалось несколько месяцев, чтобы добыть визу для
Даниэля, и все это время из Парижа шел непрекращающийся поток угроз от
Натали и ее матери. Брессон стискивал зубы и стойко выдерживал натиск,
проявляя чудеса дипломатии; он надеялся, что его брат Жиль отговорит женщин
от подачи жалобы на Даниэля, которая даже в случае проигрыша дела в суде
могла бы оставить неизгладимое пятно на репутации мальчика.
Пятого мая 1946 года Даниэль отплыл из Марселя. В нагрудном кармане его
нового костюма лежали официальные документы, рекомендательное письмо в
ресторан в городе Йорквилле, штат Нью-Йорк, где ему было обещано место
младшего повара, а также вполне приличная сумма, на которую можно было
спокойно прожить до первой получки. В боковом кармашке его чемодана
находились бриллианты его матери, сохраненные начальником лагеря и
возвращенные Даниэлю через Мориса Вайнберга.
Он обрел законный статус и свободу. Единственной ложью, от которой ему так и
не удалось избавиться, был возраст: пришлось придерживаться версии, что ему
скоро девятнадцать. Если бы он назвал свой истинный возраст, по закону ему
пришлось бы посещать в Америке среднюю школу, причем его скорее всего
поместили бы в приют. А так, поскольку его метрика была безвозвратно
утеряна, никто из живущих на земле людей не смог бы уличить его в обмане.
Завтра Даниэлю исполнится девятнадцать. Пропавшие четыре года жизни вполне
можно было списать на войну.
Онфлер, Франция. 1983 год
Дрожа от холода, Александра торопливо поднялась из-за стола и пошла
закрывать окно. Ночные звуки исчезли за стеклом вместе с прохладным
воздухом. Плечи и правая рука ныли, а ведь это было только самое начало
работы.
Я еще даже не перешла к собственным воспоминаниям, я описываю
историю других людей. Но Бобби все должна знать, если уж я хочу, чтобы она
поняла
.
Она подошла к кабинетному роялю, который был весь заставлен семейными
фотографиями в кожаных и серебряных рамочках. Здесь были собраны практически
все действующие лица той самой истории, которую Александра с таким трудом
пыталась рассказать дочери. О, если бы только она нашла в себе мужество
сделать это раньше, когда Бобби была еще здесь, с ней, в полной
безопасности!
Александра улыбнулась, разглядывая пожелтевшую фотографию отца, Джона
Крэйга, склонившегося над мольбертом в своей мастерской в Бостоне, и
моментальный снимок матери, Люси, с растрепанными ветром черными волосами,
сделанный в крошечном заднем дворике их дома в Корнуолле. Вот портрет
Роберто Алессандро, ее бывшего свекра, до сих пор считавшегося главой семьи
и пользовавшегося непререкаемым авторитетом. Ее взгляд скользнул по лицу
Дэна Стоуна, снятого вместе с Андреасом у входа в ресторан Алессандро на Парк-
авеню. А вот наконец и сама Бобби: последний снимок, отправленный ею с
Манхэттена. Стоит на тротуаре возле городского дома Андреаса, высокая и
тоненькая, волосы, стянутые в хвостик, полностью открывают нежное детское
личико.
Александра нехотя вернулась к письменному столу, потерла усталые глаза и
заставила себя вновь обратиться мыслью к прошлому. Если она хочет выжить в
будущем, ей необходимо заново пережить случившееся когда-то, давным-давно.
Как бы это ни было больно.
Ты написала мне, Бобби, об узах крови. О новом взаимопонимании, связавшем
тебя с отцом, о том, какую он испытал радость и облегчение, ведь он думал,
что потерял тебя навсегда. Я, конечно, не хочу лишать его этого счастья, но
в то же время не могу без содрогания думать о последствиях.
Когда я впервые встретила его и полюбила, я сразу поняла, что для Андреаса
нет и никогда не было иного пути. Думаю, он с рождения был обуреваем жаждой
скорости, стремлением к гонкам, мечтой, которую в нем подогревал отец, сам с
детства увлеченный автоспортом, вопреки воле матери.
Я никогда не встречалась с матерью Андреаса, Анной; только теперь, когда уже
слишком поздно, я могу ей посочувствовать. Все, что было связано с гоночными
автомобилями, вызывало у нее ненависть и страх, но Роберто ничего не мог с
собой поделать. Он перекачивал свои собственные неосуществленные мечты, свои
навязчивые идеи, свою одержимость в жилы Андреаса, внушал ему любовь к
стали, скорости и опасности с той же настойчивостью, с какой
распространитель наркотиков накачивает дурманом новую жертву. Андреасу было
всего девять лет, когда он научился водить трактор; ему исполнилось
тринадцать, когда Роберто построил на ферме Пфиштер—Алессандро гоночную
трассу в миниатюре. В 1948 году Роберто взял сына на Гран-при Швейцарии,
первую в его жизни большую гонку. Три человека погибли в Берне в те
выходные. Андреас, казалось, был в шоке, и Роберто даже подумал, что Анна,
сама того не ведая, одержала верх. Но когда они вернулись домой, Андреас как
ни в чем не бывало снова занялся тренировками. Анна проиграла.
У Андреаса бывали минуты сомнения. Ему нелегко было причинить такую страшную
боль матери, в этом я не сомневаюсь. Но как бы ни были сильны его сомнения и
колебания, своего решения он не изменил. В 1952 году, когда он уже было
согласился ради Анны поступить в Женевский университет, они всей семьей
отправились в деловую поездку в Милан. Роберто купил три билета на Гран-при
Италии в Монце. Анна, разумеется, отказалась пойти, поэтому отец и сын
отправились вдвоем.
Это было последнее искушение.
Он взял отца за руку, закрыл глаза и погрузился в стоявший вокруг шум.
Десятки тысяч голосов — орущих, хохочущих, сквернословящих, болтающих...
Вавилонское смешение языков и диалектов. А внизу, в ремонтных боксах, —
так называемый производственный шум: домкраты, монтировки, разводные
ключи... и все это гремит, скрипит, стучит, клацает, лязгает... И моторы —
разогревающиеся, пульсирующие, напоминающие звуки гигантского оркестра,
настраивающегося перед спектаклем... Инструменты звучат сначала вразнобой,
но постепенно все более слаженно, дружно, сосредоточенно сливаются в
грандиозный рев.
Андреас открыл глаза. Сидевший рядом отец наблюдал за ним блестящими от возбуждения темными глазами.
— Нравится?
— Конечно, папа.
Роберто поднял полевой бинокль, оглядел стартовую площадку и передал бинокль
Андреасу.
— Смотри! Сейчас будет дан старт. — Он вытащил хронометр и подался
вперед. Лицо его горело азартом. Роберто начал отсчет:
— Пять. Четыре. Три. Два. Один.
Оглушительный взрыв моторов обрушился на Андреаса подобно удару мощного
кулака. Он не мог оторвать глаз от группы лидеров, ушедших в отрыв на первом
отрезке.
Гонщики наматывали круги на трассе, а Андреас душой и телом был рядом с
ними, в удушающей жаре, сжигаемый своим собственным адреналином; рев толпы
раздавался где-то за тысячу миль от него.
Роберто опять взял бинокль, на мгновение сфокусировал его на боксе
Мазератти
, перевел дальше и вдруг замер. Его внимание привлекла фигура
женщины на трибуне несколькими рядами ниже. Она поднялась со своего места.
На ней было синее платье без рукавов, на голове белый шарф, скрывавший
волосы. Казалось, она, как и все, смотрит на трассу, но вдруг она вскинула к
лицу руки, сжатые в кулаки, и начала проталкиваться сквозь толпу зрителей,
отчаянно пытаясь выбраться.
Роберто уронил бинокль к себе на колени. Андреас удивленно посмотрел на
отца:
— Папа, с тобой все в порядке?
— Там твоя мама. — Роберто указал на то место, где была женщина.
Андреас взял бинокль и стал ее искать.
— Я ее не вижу. Ты уверен, что это была она?
— Она ушла. — Роберто не мог оставаться на месте. — Пойду
поищу ее.
— А как же гонка?
— Ты оставайся. — Роберто протолкался к проходу и прокричал сыну,
покрывая общий шум своим звучным голосом: — Не волнуйся, если мы не
вернемся! Увидимся в отеле!
Выбравшись с автодрома, Роберто бегом направился к стоянке такси, на ходу
проверяя каждый выход. На стоянке выстроились в очереди несколько машин.
Водители курили и болтали в ожидании пассажиров. Роберто остановился, тяжело
дыша.
— Вы не видели женщину? Только что? Блондинку, около сорока?
И тут он увидел ее сам: она медленно шла прочь от стадиона, низко опустив
голову, сжимая размотавшийся шарф в левой руке. Он волочился за ней по
земле.
— Анна? — Он схватил жену под руку и крепко сжал, заставив ее
остановиться. — Что ты здесь делаешь?
— Я пришла посмотреть на гонки.
— Зачем? — спросил он, обеспокоенный ее мрачным и отчужденным
выражением. — Ты же не хотела идти, ты сказала, что ни за что не
пойдешь.
Она пристально взглянула на него. У нее на лбу и над верхней губой выступили
капельки пота, глаза возбужденно горели.
— Ты меня пригласил, Роберто. Что же ты не рад теперь, когда я здесь?
— Потому что я не понимаю,
зачем ты пришла, —
ответил он с бессильной досадой. — Почему ты пришла одна? Почему
убежала? Почему, Анна?
Она молча повернулась и подошла к первому из ожидающих такси. Водитель
отделился от коллег и распахнул перед ней заднюю дверь. Она забралась внутрь
и не стала возражать, когда Роберто последовал за ней, только отодвинулась
от него как можно дальше, насколько позволяло сиденье.
— Отель
Савой
, — сказал Роберто шоферу и повернулся к
жене. — Я жду ответа.
Такси тронулось с места.
— Я хотела увидеть гонки собственными глазами, Роберто, — тихо
проговорила она. — Теперь я видела.
— И что же?
— Я больше никогда в жизни не увижу ни одной гонки. И не переменю
своего мнения насчет нашего сына.
Роберто передвинулся к ней поближе и попытался заставить ее взглянуть на
себя.
— Анна, что в этом такого ужасного? Гонка шла плавно, не было ни
столкновений, ни повреждений...
Она с силой отстранилась от мужа, глядя на него широко раскрытыми от
возмущения глазами.
— Что в этом ужасного? Это языческое зрелище, Роберто, это варварство!
Машины, созданные, чтобы убивать и калечить! Их ведут безумцы, забывшие
бога, не уважающие и не ценящие жизнь, которую Он им дал! — Анна так
крепко стиснула кулаки на коленях, что ногти впились ей в ладони. — А
зрители? Орут, как толпа зевак на римской арене! Как будто это бой
гладиаторов! — Она с трудом перевела дух. — И ты думаешь, что я
позволю своему единственному сыну положить свою жизнь на этой арене,
Роберто? Ты, его отец? — Она покачала головой. — Мне стыдно быть
твоей женой.
После этого она отвернулась к окну, ее спина словно окаменела. Роберто,
печальный и подавленный, отодвинулся в дальний угол сиденья. Остаток пути до
отеля они просидели в полном молчании, прерываемом лишь пением шофера, что-
то беспечно мурлыкавшего себе под нос.
Сегодня был мой день, — думал в тот вечер Андреас, сидя за столом с
родителями в обеденном зале ресторана при отеле. — Это мой мир, это
будет моя жизнь
. Он взглянул на отца и на мать сквозь наполненный вином
хрустальный бокал. Перед обедом они поссорились, догадался он, хотя на
публике держались вежливо и спокойно.
Андреас перехватил взгляд совсем молоденькой девушки за соседним столом,
обедавшей вместе с родителями и старшей сестрой, и она застенчиво улыбнулась
ему.
Неплохо, совсем неплохо
, — подумал он, любуясь ее золотистыми
кудряшками и персиковой кожей. Ее мать с ласковым упреком потрепала ее по
руке. Девушка слегка покраснела и отвернулась.
Официант принес кофе в маленьких чашечках. Андреас вдруг обратил внимание на
свое отражение в одном из вычурных старинных зеркал, развешанных на стенах.
Он заметно изменился за этот день, у него на лице появилось какое-то
приподнятое выражение, он словно распространял вокруг себя возбуждение.
Это
все гонки, — сообразил он. — Я как будто стал одним из них. Я даже
похож на одного из них
.
— Андреас, — окликнула его мать, поднимая двумя пальцами за
круглую ручку, похожую на ушко, кофейную чашечку. — Что ты думаешь о
сегодняшней гонке?
Андреас бросил взгляд на отца, не зная, что ответить, но никакой подсказки
не получил.
— Мне понравилось все от первой до последней минуты, мама. — Он
вдруг заколебался. — А тебе?
Анна поправила волосы.
— Мне все это было отвратительно, — ответила она тихо.
Роберто сделал умоляющий жест.
— Анна...
— Ничего, папа, все в порядке. — Андреас выпрямился на
стуле. — Если мама специально взяла на себя труд увидеть то, что, как
мы оба знаем, она не одобряет, наверное, мне следует знать, что она об этом
думает.
— Весьма разумно, — сухо заметила Анна.
— Итак?
— Я впервые видела автомобильную гонку, — заговорила она, —
но ничего другого я и не ожидала. Безобразное, начисто лишенное спортивного
благородства зрелище, в котором участвуют безбожные самоистязатели,
добровольно отдающие себя на потеху кровожадной толпе фарисеев.
Андреас замер. Он был поражен.
— Мне было мучительно стыдно сознавать, — продолжала Анна, —
что ты и твой отец были частью этой толпы, Андреас, и я нахожу лишь очень
слабое утешение в мысли о том, что по крайней мере сегодня ты не был одним
из участников состязания.
— Анна, прекрати, это недостойно тебя, — сказал Роберто,
потянувшись за ее рукой, но она резко отняла ее.
— У меня есть еще один вопрос, Андреас. И я рассчитываю на правдивый
ответ.
— Конечно, мама, — кивнул Андреас.
— Через неделю, — продолжала она, — ты должен уехать из дома
и поступить в Женевский университет. Скажи мне: ты собираешься стать
автогонщиком по окончании университетского курса? Об этом вы с отцом втайне
сговаривались у меня за спиной?
— Сговаривались? — Выдержке Андреаса пришел конец. — Папа
никогда ничего не делает втайне у тебя за спиной, и тебе это хорошо
известно!
— Андреас, — невозмутимо напомнила Анна, не обращая на его вспышку
внимания, — я хотела бы знать. Ты собираешься стать гонщиком или
заниматься фермой, когда окончишь университет?
Андреас встал и бросил салфетку на стол.
— Ни то, ни другое, мама. С этого момента у меня вообще нет ни
малейшего желания посещать университет.
Не сказав больше ни слова, он повернулся и вышел из ресторана.
В спальне было совершенно темно, когда Роберто проснулся и почувствовал губы
Анны у себя на груди. Верх его пижамы был расстегнут до самой талии. На
несколько минут его захватило ощущение безумного блаженства. Он лежал
неподвижно с широко открытыми в темноте глазами, чувствуя стремительно
подступающую эрекцию и не произнося ни слова. Его жена крайне редко сама
начинала любовную игру и никогда даже не пыталась откровенно соблазнить его,
да к тому же еще и спящего. Ей были не свойственны открытые проявления
темперамента. Она была слишком застенчива по натуре.
— Анна? — прошептал он наконец. — С тобой все в порядке?
Она тихонько засмеялась, прижимаясь к его груди, и он с удивлением отметил
про себя, как молодо звучит ее голос в темноте.
— Конечно.
Она потянула вниз его пижамные штаны... Роберто не понимал, что происходит.
Анна хранила каменное молчание с тех самых пор, как они вернулись в номер и
легли спать; возможно, она почувствовала себя виноватой из-за того, что
набросилась на него в ресторане... это было так непохоже на нее!
Анна склонилась над ним и принялась неумелыми, неуверенными движениями
ласкать его пенис: легонько сжала, потом с тихим вздохом отпустила. Он
тотчас же перевернулся и обнял ее, крепко прижал к себе, чувствуя, как она
расслабляется и льнет к нему. Роберто знал, чего стоит Анне сделать первый
шаг и сломать лед после ссоры, в то время как ему искренние извинения
давались легко, как дыхание. Он зарылся лицом в ее мягкие волосы, потом
поцеловал ее и отметил, что жена страстно ответила на его поцелуй.
— Люби меня, Роберто, — прошептала она.
Его руки послушно скользнули по ее телу, касаясь его там, где, как ему было
известно по долгому опыту, ей было приятнее всего. Роберто целовал ее сперва
нежно, потом все более страстно. Затем, ощутив ее нетерпение, накрыл ее
своим телом и овладел ею лицом к лицу, глядя ей в глаза и внутренне
поражаясь, потому что Анна, в течение почти двадцати лет закрывавшая глаза в
момент близости, в эту ночь оставила их открытыми и ответила на его взгляд.
Позже, когда все кончилось и Роберто в блаженном изнеможении откинулся на
подушки, чувствуя, как его тело все еще пульсирует, а душа полна
воспоминаниями о ней, Анна вдруг села в постели. Она взяла брошенную в ногах
кровати ночную рубашку и медленно натянула ее через голову. Потом включила
настольную лампу, ослепив его.
— Роберто? Тебе понравилось заниматься со мной любовью?
Недоумевая, он сел в постели.
— Конечно, понравилось! Ты же знаешь, мне всегда это нравится. А в чем
дело, Анна?
Анна вздохнула.
— Мне очень жаль, поверь, — сказала она, — потому что мне
тоже очень понравилось. Не меньше, чем тебе, Роберто. Но это не может
продолжаться.
— О чем ты говоришь?
— Все очень просто, — ответила она. — Ты имеешь сильное
влияние на нашего сына, ведь так?
Роберто с досадой провел рукой по волосам.
— Анна, если ты опять начинаешь прежний разговор, прошу тебя, прекрати
сейчас же. Андреас говорил не всерьез, я уверен, он просто ляпнул сгоряча,
что взбрело в голову...
— Роберто, прошу тебя, послушай. Я же тебе сказала, все очень просто.
Если Андреас поедет в Женеву и будет учиться на агронома, как мы
договорились, тогда на какое-то время все останется как есть.
— Анна! Ты сама не знаешь, что говоришь...
— Прекрасно знаю, — заявила она. — Повторяю в третий раз: все
очень просто и вполне разумно. — В ее взгляде светилась сама
невинность. — Ты ведь не станешь отрицать, Роберто, что наш сын был
обольщен
твоей мечтой! С самого начала речь шла о твоей
мечте, а не его собственной. И ты не станешь отрицать, что именно тебе
придется за это расплачиваться. Мне очень жаль, мой дорогой, но, согласись,
лучшего способа я придумать не могла. Возможно, ты решишь, что для тебя это
ничего не значит, что ты обойдешься без меня... — Ты хочешь сказать,
что оставишь меня, если Андреас не поедет в университет?
— Нет, я никогда не оставлю тебя, Роберто, ты мой муж. — Анна
встала, глядя на него сверху вниз. — Просто я больше не буду спать с
тобой.
Роберто почувствовал в сердце ледяной холод. Его Анна, которую он так любил,
стояла перед ним, готовая с холодной решимостью разрушить все, что было ему
дорого.
— Анна, — он вылез из постели и взял ее за руку, — я понимаю,
ты очень расстроена... Тебе кажется, что ты действительно способна...
— Поверь мне, — возразила она. — Поверь мне, все так и будет.
Разум покинул его, сменившись вспышкой безудержного гнева.
— Чтоб тебе гореть в аду, Анна! Будь ты проклята за такие слова!
Неужели ты не способна примириться с мыслью о том, что мы воспитали сына,
наделенного собственной волей и собственным умом? Ты же его мать! Я бы
понял, если бы ты разрыдалась, если бы сказала, что боишься за его жизнь,
что ты на все готова, лишь бы его остановить, я бы понял, если бы ты меня
умоляла помочь тебе! — Он почувствовал, что слезы наворачиваются ему на
глаза. — Думаешь, я не боюсь за него, Анна? Думаешь, я так твердо
уверен в своей правоте? Я люблю своего сына, он моя плоть и кровь!
Звук, вырвавшийся из груди у Анны, напоминал шипение разъяренной кошки.
— Как ты смеешь так говорить? Как ты можешь утверждать, что любишь его,
когда сам толкаешь его на смерть? Когда он был еще ребенком, ты кормил его с
ложечки машинным маслом!
— Но сейчас он уже взрослый, Анна, он не ребенок! Он одержим
честолюбивой мечтой, и я признаю, что, возможно, именно я заронил в него эту
искру, но я ничего не мог поделать! — Роберто схватил жену за плечи и
встряхнул ее. — Ты могла бы это остановить, Анна, но нет, ты предпочла
отдалиться от нас с сыном, ты стояла в стороне и холодно наблюдала...
— Отпусти меня, Роберто...
— Нет! — Он весь дрожал с головы до ног. — Ты камень, а не
женщина! И мало тебе было лишить меня твоего сердца, так теперь ты еще
угрожаешь отнять и свое тело!
— Ты всегда можешь меня изнасиловать!
С воплем Роберто отбросил ее от себя, и она упала на кровать, глядя на него
расширенными от потрясения глазами.
— Ты дура, Анна, лицемерная дура
...Закладка в соц.сетях
