Жанр: Любовные романы

Девушка с приветом

сторінка №8

ахнула рукой. При желании вопрос Сержа можно было трактовать
как осуждение режима, обрекающего подрастающее поколение на авитаминоз.
Я старательно находила в его речах подтекст, которого не существовало. Амнезией, то
есть потерей памяти, Серж не страдал. На самом деле он... Стоп! Не буду отвлекаться от
развития действия, ведь далее все станет ясно. , Поужинав, мы посмотрели выпуск
новостей по телевизору. Обсудили арабо-израильский конфликт. Ни словом не
обмолвились о его разговоре с тетушкой. Серж вел себя так, словно никакого разговора и
не случилось. Для меня самым разумным было последовать его примеру. Но кто сказал,
что я умная женщина? Могу советовать - не чешите прыщик, быстрей пройдет - но сама
справиться с зудом не в силах.
Прервав рассуждения Сержа о положении на Ближнем Востоке, я совершенно не к
месту брякнула:
- Не обращай внимания на заявления моей тети Капы, пожалуйста.
- Почему?
Серж спросил так быстро, словно ждал отмашки с моей стороны начать беседу на
щепетильную тему.
- Тетя Капа - прекрасный человек, но есть одна беда - она все знает. Люди мечутся,
страдают, изучают, исследуют, пишут поэмы, романы, диссертации - хотят понять, найти
смысл вещей и чувств, а она знает ответы на все вопросы. Кто-то уходит в скит, шагает из
окна на десятом этаже, бьет начальство по лицу и колотит о стены дорогой сервиз - а она
все знает.
Понимаешь? Все! Как надо дружить и любить, как воспитывать детей и ухаживать за
стариками, хранить хлеб в морозильнике и мариновать овощи. Я люблю свою тетю, но я
не могу нести ответственности за ее ортодоксальное всезнайство.
- Надо понимать это так, что ты не хочешь выходить за меня замуж?
Он спросил ровным голосом, но лицо его по шкале гнева "добралось" до пяти баллов, а
потом вдруг "упало" за нулевую отметку - в подавленную растерянность.
- Моя тетя...
Я твердила заученную роль неблагодарной племянницы, делая вид, что не услышала
прямо поставленного вопроса. Серж не перебивал, только глаза закрыл. А когда открыл,
выражение лица его соответствовало нулю - эмоциональному равновесию. Я облегченно
вздохнула, перевела дух (нелегкое это занятие - хаять дорогого человека) и, действуя по
плану (нырк под одеяло), сказала:
- Уже поздно, вставай с дивана, я постелю.
Серж поднялся, помог приготовить к ночи ложе - хоть и не семейное, но счастливое.
До спасительного "нырк" оставалось совсем немного, когда Серж взял в ладони мое лицо,
вбуравился взглядом в мои зрачки и, не спрашивая, а утверждая, заявил:
- Я слишком стар для тебя.
- Что за глупости ты несешь! - пылко возразила я.
- У меня ужасный характер. Я часто злюсь и гневаюсь.
- Ты никогда не гневаешься понапрасну.
Человека, который так владеет собой, еще поискать надо.
- Я слишком много пью коктейлей с виски и ромом.
- Если бы все мужики пили столько, наркологи лишились бы работы.
Через некоторое время я, уже освобожденная от захвата и уложенная на подушки,
превозносила Сержа до небес и расхваливала по всем статьям. Поток моего красноречия
захлебнулся на вопросе:
- Почему же, Кэти, ты не хочешь стать женой такой идеальной личности?
- Хочу, но... Ты сам знаешь, не заставляй меня об этом говорить. - Я едва удерживалась,
чтобы не заелозить на спине: уютная постель превратилась в раскаленную печь.
- Не имею ни малейшего понятия.
- Серж, я все знаю, я догадалась!
- О чем?
- Не спрашивай меня, я все знаю.
- Поделись, если это меня касается.
Все! Вот он, крах. Конец моего счастья, момент истины, пропади она пропадом!
- Зубы забыла почистить. - Я вскочила и бросилась в ванную.
Челюсти - не кухонная плита, эмаль грозила сойти с зубов от усиленной обработки.
Я тянула время, рассматривая себя в зеркале, и не видела из-за волнения отражения.
Сама толкала мужика к пропасти, а когда он завис над ней, более всего желаю дать
деру.
Вернулась в комнату притворно оживленная, защебетала:
- Забыла тебе рассказать, как Октябрьский...
Серж поднял край одеяла, помогая мне улечься. Молча выслушал очередную байку о
моем начальстве. Кивнул и спросил:
- Кэти, что препятствует нам пожениться?
Я тяжко вздохнула: ни сбить его, ни увести в сторону мне не удастся.
Однажды я прыгала с парашютом. На вышку поднялась по своей воле, но вниз летела
после пинка инструктора. Насладиться полетом мне не дали симптомы медвежьей
болезни. Сейчас у меня так же тянуло в животе, инструктора не было, а прыгать - все
равно придется.
- Я знаю, что ты.., шпион!
Если бы он удивился, вздрогнул, испугался, на худой конец! Ничего подобного, только
чуть-чуть дрогнула бровь и слегка искривились губы, словно он собирался улыбнуться.
Господи, значит, правда, значит, я не ошиблась. Боялась, отгоняла от себя подозрения,
пряталась от фактов, и вот теперь все - расчесала, фурункул прорвало.

- Шпион - не очень звучит хорошо, - сказал Серж почти небрежно, - есть слово
разведчик, например. Но с чего ты взяла?
С чего я взяла? В отличие от него меня трясло от возбуждения. С чего взяла? Да об
этом говорили тысячи мелких и крупных деталей. Я все их перед ним и вывалила.
И то, что он говорит с акцентом, с совершенно не русскими интонациями, половину
слов якобы "забыл", а во второй половине не правильно делает ударения. Он не знает, кто
такая Алла Пугачева, он слыхом не слыхивал о большинстве наших артистов и не смотрел
ни одного старого фильма. Он поддергивает брюки, когда садится, вытирает рот
салфеткой, ест, пьет, сморкается - все не по-нашему. Кстати, насчет "сморкается". Он
никогда этого не делает в нормальный носовой платок - только в разовые бумажные
салфетки. У него вообще нет носовых платков!
- Кэти, но я родился за границей, учился там и потом много лет прожил далеко от
России, - вяло оправдывался Серж.
- Ну и что? - Я почти кричала. - Тысячи людей работали за границей, но они не забыли,
что картошку у нас продают облепленную грязью, а машины не тормозят, чтобы
пропустить пешеходов. Я уж не говорю о том, что родная речь у них не хромает. Ты со
своими приятелями общаешься по телефону на английском и испанском, трещишь за
милую душу. А по-русски спотыкаешься на каждом шагу. Ты в словаре смотрел, что
значит "карманник" - а это любому ребенку известно. Как и то, что "перекусить"
означает покушать, а "косой" - это пьяный.
Плохо же тебя готовили! Как ты израильского министра обозвал? Подхвост! Вместо
прохвост! А под хвост.., коту под хвост моя жизнь.., наша...
- Кэти, успокойся. - Серж принялся меня укачивать. - Только не плачь, пожалуйста. Ээ-э,
не ставь глаза на мокрое место, - гордо похвастался он знанием русской фразеологии.
Я тихо застонала от отчаяния.
Серж ласково поглаживал мою голову и о чем-то размышлял. Волнуется,
разоблаченный? Прикидывает, что со мной сделать?
- Кэти, ты оказалась невольно в ловушке своих мозгозаключений. Но я могу тебе
помочь только в том случае, если ты согласишься стать моей женой.
- А в противном случае мозгозаключения, - последнее слово я произнесла ядовито, -
что диктуют? Меня надо ликвидировать?
- Не смей говорить глупостей! - вспыхнул Серж. - Твоя безопасность мне дороже
собственной, но я не могу рисковать жизнью других людей.
- Твоих сообщников?
- Называй их так, если хочешь. Ты выйдешь за меня замуж? Поверь, стоит тебе сказать
"да", и все разрешится самым правильным образом.
- Серж, тебя посадят в тюрьму?
- Вряд ли. Кэти, я вынужден твердить, как попогайо, по-пу-гай, - поправился он, -
выходи за меня замуж! Я тебя очень люблю. Я никогда и никого так не любил.
Ты мне дороже солнца, жизни. Кэти, я не могу без тебя!
Вот! Стоило его разоблачить, так и слова любви посыпались. Но они только возмутили
меня:
- Как ты можешь заниматься такими грязными делами: разнюхивать, выслеживать,
воровать секреты и что там еще! Шпион, разведчик - один черт! Одинаково мерзко.
И Серж второй раз косвенно подтвердил свою вражескую сущность, устроив мне
допрос:
- Кэти, представь, что ты на войне. Пошла бы ты в разведку с плохим человеком?
- Нет.
- А в мирное время стала бы шпионить за плохим человеком?
- Нет.
- Сделай из этого выводы. Кэти, все складывается не очень удачно. Этот наш разговор
залез не вовремя. Завтра я должен уехать в командировку. Не хочу оставлять тебя в плохом
самочувствии, но сделать ничего не могу, пока ты не ответишь согласием на семейную
жизнь.
- В какую командировку ты едешь? Куда?
На сколько?
- В Брюссель, - нехотя ответил Серж, - примерно на неделю.
- К своим?
- Да, естественно. А Рождество и Новый год я предлагаю тебе встретить в Париже.
Париж в Рождество сказочно красив.
Ты ведь там не была?
Серж умел ловко менять тему разговора.
Он всегда так поступал, когда речь заходила о его работе. И еще он мастерски
поворачивал дело так, что я в итоге уговаривала его сделать то, чего он сам добивался. Но
теперь меня не проведешь!
- Ни в какой Париж я не поеду! Командировка у него! Да нормальный человек о
заграничной командировке за месяц всем рассказывает. И еще подробно живописует
мытарства с визой. А ты с ночи на утро - мне в Брюссель по делу срочно!
- Верно, по делу и срочно.
- Серж, очень тебя прошу - сдайся властям! Я не могу жить по уши во вранье. Раньше -
могла, а сейчас - не смогу. Тебя надолго посадят? Я тебе передачи буду посылать и на
свидания ходить. Господи, как я не хочу с тобой расставаться!
- Кэти, ты выйдешь за меня замуж?
- А ты сдашься?
- Дьявол! Я начинаю потерять терпение.

Мы ходим по кругу. Больше того, что сказал, я тебе не скажу. И жду твоего ответа.
- Когда мы учились в седьмом классе, в школу прислали нового учителя литературы.
Молодого, после института, со стильной бородкой и в джинсах. Все девчонки с пятого
по десятый класс дружно в него влюбились. Он факультатив вел по западной литературе -
мест за партами не хватало. Он предлагал нам читать классические драмы Корнеля и
Расина, на которых мы засыпали после первых же строк. Рассказывал об основном
конфликте в литературе того времени - конфликте между гражданским долгом и
личными чувствами. Мы слушали его и млели, а конфликт этот казался чушью собачьей.
Но теперь я понимаю.., понимаю, что он есть.., что я в него вляпалась.., я не хочу
предавать родину.., не хочу шпионить.., я тоже тебя.., ты мне нравишься.., я хочу с тобой..,
я не могу с тобой...
Слезы, как водится, хлынули бурно и

безудержно.
- О, Кэти, я знаю только один способ прекратить твои слезы, - прошептал Серж,
отрывая меня от подушки и покрывая лицо поцелуями.
Что и говорить, способ был безотказный.
Утром Серж разбудил меня ни свет ни заря. За окном - сплошная темень, а он одет в
пальто, на полу стоит чемодан.
- Мне пора, любимая, - сказал Серж, целуя на прощание. - Все будет хорошо.
Еще он напомнил, где лежат деньги, мне велел как следует питаться, а Рэю - хорошо
себя вести. И ушел.


Говорят, нет ничего хуже, чем догонять и ждать. Догонять мне было некого, а вот
ждать - да еще неизвестно чего, у моря погоды, - пришлось.
Правда, нынче я тосковала не одна. Печальный Рэй большую часть времени лежал в
прихожей, мордой к входной двери, уткнув нос в ботинок Сержа. Когда нам приходилось
совсем лихо, мы шли в квартиру Сержа и молча сидели там на диване. На комоде осталась
только одна фотография его жены и дочери.
Я не просила, но Серж убрал остальные - заметил, что я упираюсь в них взглядом.
Мой портрет, кстати, ему не пришло в голову оформить в рамочку и поставить на
видное место. С другой стороны, что же он галерею из дам сердца будет сооружать?
И сколько нас было?
Порыться в бумагах, найти снимки? Я ведь знаю, где они лежат - в нижнем ящике
комода. Вдруг наткнусь на какое-нибудь шпионское оборудование или секретные бумаги?
И вообще это неприлично - рыться в чужих вещах. А вражескому агенту соблазнить
честную российскую девушку прилично?
Фотографий было не десятки - сотни, целый чемодан. Лет за двадцать. Я
рассматривала их несколько часов, и голова у меня пошла кругом. Я относилась к Сержу
как к подарку небес, свалившемуся мне в руки, и всерьез не задумывалась над тем, что
прежде он мог принадлежать кому-то другому.
А Серж до меня прожил целую жизнь.
Альбомы с детскими фотографиями пролистнула быстро. Как же, "родился, учился за
границей" - ни одной детали из нашей жизни, сплошное импортное благополучие. С
трудом узнала Сержа, выпускника какого-то университета, - в мантии и со смешной
шапочкой средневекового алхимика на голове.
Те снимки, на которых он был молод, вызывали у меня странное чувство, даже не
ревности, а обиды. Словно я отказывала ему в праве на молодость, словно он глупостями
занимался, вместо того чтобы быть рядом со мной. И не важно, что я в это время лежала в
колыбели с соской во рту или лепила куличики из песка.
Я всматривалась в мгновения чужой жизни, выхваченные щелчком фотоаппарата,
обрезанные по краям, и пыталась понять, что за человек была жена Сержа. Вот она
забирается на пирамиды, катается на водных лыжах, позирует с фужером в руках на
каком-то приеме, сидит за рулем открытого спортивного автомобиля... Не красавица
писаная, но миловидная, стройная, всегда стильно одетая и причесанная волосок к
волоску. Понять по фотографиям: была Мария немногословной или болтливой,
смешливой или сдержанной, волевой или истеричной - невозможно. Да это и не имело
значения: плохое умирает с человеком, в памяти остается светлое.
Пусть бы она обладала всеми добродетелями мира - женщина, смерти которой я
обязана тем, что встретилась с Сержем. Только бы он нас не сравнивал - тягаться с
умершими никому не по силам.
После рождения дочери количество фотографий значительно возросло - они
запечатлели ее во множестве снимков - от крохотного младенца до почти подростка.
Лидия была похожа на мать - тот же овал лица, разрез глаз - и неуловимо - на отца.
Я жадно всматривалась в снимки Сержа с дочерью - таким я его не знала.
Умиротворение, гордость, нежность, умиление, то притворная серьезность, то
неудержимая, до глуповатости, радость - он любил дочь так, как, наверное, не любил
никого. И не сможет уже полюбить.
Неужели эта счастливая жизнь, с путешествиями, детскими праздниками, пикниками
на берегу экзотического моря, семейными торжествами, оборвалась в одночасье? А если
нет? Продолжается где-то, а он сюда засланный? Никогда не поверю, что Серж способен
придумать смерть жены и дочери. Ему-то, наверное, и разрешили взять снимки, потому
что близких уже нет в живых.
В прошлой (и в нынешней) жизни Серж был очень богат. По повторяющимся
интерьерам можно было догадаться, что многие снимки были сделаны в их доме.

Громадный особняк в какой-то теплой стране с пальмами и клумбами ярких цветов,
открытый бассейн со столиками, тентами и лежаками вокруг, стеклянные веранды,
выходящие в сад, прислуга в белых фартучках и пиджаках на заднем плане, дорогие
автомобили...
Сколько ему должны платить за прозябание здесь? Или он бежал от горя, решил
утопить его в нелегкой шпионской работе? А тут я подвернулась, влюбилась в него,
нечаянно разоблачила, и ему пришлось делать мне предложение. Фиктивное, конечно.
Что я в сравнении с этими образчиками буржуазного благополучия? Моя квартира,
работа, толкотня в метро, очереди на оптовых рынках, банки для консервирования на
балконе, дешевенькие чулки, алюминиевые кастрюли, купленные еще мамой, мои друзья,
живущие от зарплаты до зарплаты и покупающие фрукты только детям, да и то не часто...
Убрав фотографии, я свернулась клубочком на диване, который сохранял легкий запах
Сержа, и тихо, без слез, оплакивала свою горькую долю. Потом задремала, так и не
раздеваясь и не уходя полностью в сон. Ночью Рэй, спавший на полу рядом с диваном,
тяжело и совсем по-человечьи вздыхал и постанывал. Ведь человека не могут посадить с
тюрьму вместе с его собакой? Значит, Рэй останется со мной. И будет всю жизнь
тосковать по Сержу. И я буду. Кажется, тоже всю жизнь. Замечательная перспектива.


Со времени отъезда Сержа прошло четыре тягучих и нудных дня. Самое противное
состояние духа - это когда не знаешь, о чем думать. Похоже, то же самое я называла
счастьем. Здесь нет противоречия. Почти все проявления человеческой психики
дуалистичны. Один человек маниакально пунктуален, другой всюду опаздывает - две
стороны одного и того же комплекса, как две стороны медали. В эйфории счастья я не
могла придумать, о чем еще мечтать, а в пропасти отчаяния - о чем молиться.
Регулярно названивал Толик, как правило, слегка под градусом. Моим отповедям - не
люблю, не звони, оставь в покое - он не верил. Я стала бросать трубку, лишь услышав его
голос.
Навсегда сохраню доброе чувство к мальчикам, которые без взаимности были
влюблены в меня в школе и в институте. Нечто схожее по умилительности я испытываю
при мысли, что где-то (на Кавказе?) у меня есть единокровные, по отцу, братья и сестры.
Но Толик с его пьяно-назойливыми атаками вызывал брезгливое раздражение.
Заявился ко мне домой. Не выставила только потому, что хотела расставить точки над
всеми буквами алфавита.
Бухнулся на колени:
- Мучаюсь, не нахожу себе места. Жизнь потеряла все краски. Юленька, девочка моя, я
люблю тебя так же безумно, как в первые дни...
Я слушала его и рассматривала свои руки.
Надо сменить крем. От постоянного мытья кожа сохнет, шелушится. Я не трачусь на
косметику, но крем для рук приходится по-, купать килограммами.
- Что за мужик это был? Зачем он тебе?
Мы были так счастливы! Что у тебя с ним общего?
- Все, - ответила я.
- Что - все? - не понял Толик.
- Мысли, желания, дыхание, постель, собака - все общее.
- Собака? - обескураженно переспросил Толик. - Я не могу в это поверить. Юленок, ты
моя, моя! Я никому не могу тебя отдать!
- А продать?
Вообще-то не в моих правилах куражиться, но кто в этом не грешен!
- Как продать? За что?
- Задорого, Толик, - нервно рассмеялась я.
- Никогда! - патетично воскликнул он и вскочил на ноги, принялся расхаживать по
комнате. - Нас с тобой связывает самое святое, самое лучшее, что может быть между
мужчиной и женщиной!
Я думала про "самое лучшее...", что эта моя мысль, оказывается, позаимствована у
Толика. Обидно.
- Значит, - хитро проворковала я, - мы с тобой почти семья?
- Да! - радостно откликнулся он. - Мы - больше чем семья!
- Тогда женись на мне.
- Как? То есть конечно. Но ты же понимаешь, я хочу, чтобы все было справедливо.
- И я, дружок, того же хочу. Вот мы сейчас набираем твой телефон, - я потянулась к
трубке, - и говорим твоей жене, Чудиновой Ольге Яковлевне, что ты с ней разводишься,
что мы пять лет втихую ее обманываем, а теперь решили все по справедливости.
Он с таким испугом выхватил у меня телефон, что я невольно расхохоталась.
- Насмехаешься? - возмутился Толик. - Как ты переменилась, Юлия! Что с тобой стало?
- Извини, пожалуйста, - искренне повинилась я. - Толик! В газетах и журналах разные
знаменитые личности откровенничают, как по десятку раз женились и разводились,
сохраняя со своими бывшими приятельские отношения: денег в нужде займут, цветочки
на могилку принесут. Толик, давай и мы культурненько разойдемся? Я тебе букетики на
могилку приносить буду.
"Могилка" Толика добила, но он еще вяло трепыхался:
- Я не привык, чтобы меня бабы бросали.
- Так сам брось! - воодушевилась я. - Заклейми и дверью хлопни, разрешаю.
Все-таки Толик чертовски привлекательный мужчина. Какая стать! Разворот плеч,
посадка головы, а выражение оскорбленной добродетели на лице! Ох, наплачутся еще с
ним бабы.

- Ты, Юля, действительно очень переменилась в последнее время.
- Так получилось, - болванчиком кивала я.
- Горько и тяжело мне в эту минуту!
- Крепись, - подбодрила я.
- Не перебивай меня!
- Хорошо.
В Толике умер великий артист. Он почти мастерски довел драматическую сцену до
конца: вспомнил первые месяцы нашей безоблачной любви, рассказал о великом
вдохновении, которое я ему дарила. Почти выдавил у меня слезу, да ошибочно упомянул
об аборте:
- И в те печальные минуты я находил возможность быть рядом, чего бы мне это ни
стоило.
Я смотрела на него во все глаза: неужели и это можно вспоминать с самолюбованием?
Толик мгновенно почувствовал, что реакция публики изменилась, и скомкал концовку:
- Я прощаюсь с тобой, Юля! Будь счастлива и не думай о том, что где-то истерзанная
душа оплакивает твою жизнь и судьбу.
В приложении к его внешности патетические речи вовсе не звучали потешно - для
других. Меня же, конечно, подмывало издевательски спародировать ломоносовский стиль
Толика. Но я удержалась: если за ним не оставить последнего слова, будет еще долго
морочить голову.
На прощание Толик церемонно поцеловал мне руку. Наверное, чувствовал себя
помещиком, который совращенной крестьянке вольную выписывает: со двора ее не гонят,
да самой неймется, блудные страсти одолели.
С другой стороны посмотреть: не появись Серж, сколько бы я еще под игом находилась
и постылую дань выплачивала?
Поздно ночью меня разбудил звонок.
- Ой, Юлька! О-о-о-й! - выла в трубку Ира. - Ой, тако-о-е!
- Ирочка, что? Вася? С сыном что-то стряслось? - всполошилась я.
- Не-е-е-т. Пе-е-е-тя. Ой, а-а-а!
- Ну, успокойся. Он жив? Он в больнице? Инфаркт? Инсульт?
- Ой, не-е-е-т.
- Да перестань ты плакать, объясни толком.
- Я уже три часа, - Ира шумно потянула носом, - рыдаю. Ой, он нас бросил.
- Куда бросил? - умно спросила я, по-прежнему ничего не понимая.
- Он уше-е-е-ел. Дверью ка-а-ак хлопнул! Ой, что теперь будет!
- Пойди умойся, высморкайся - и расскажешь мне толком.
Но даже слегка успокоившаяся Ира ничего вразумительного объяснить не могла.
- Почему он ушел? - спрашиваю.
- Потому что я попросила его вынести мусорное ведро.
- Ирка, что ты несешь? Кто бросает жену из-за того, что она просит выкинуть мусор?
- Я тебе клянусь. Я ему: "Петь, вынеси ведро". А он мне: "Как ты мне надоела, не могу
больше, ухожу к матери, не звони, рыбок не забудь кормить, жизнь мне испортила, с
Васькой сам поговорю, пусть не забывает Приветика выгуливать, где чемодан, ты
настоящая вампирша, за квартиру я заплатил, неси мои рубашки чистые с балкона".
Юля, что теперь будет? Юля, за что? Юль, разве я вампирша? Юля, я ничего не
понимаю. Юля, ты съезди к нему, хорошо? Юль, ты с ним поговори, он у родителей своих
на "Соколе". Ты его спроси, ты ему скажи, что я бе-е-ез не-е-его не могу! - Ира опять
заплакала.
- Конечно, съезжу и поговорю, успокойся. Ты Васю напугаешь. Где он сейчас? Он вашу
ссору слышал?
- Спит. Не слышал. Мы шепотом. Как две кобры. Это Пе-е-е-тя кобра, я ему всю
молодость, всю жизнь... А-а-а! Юлька, я его домой хочу. Юль, я его так люблю, сама буду
мусор выносить, хоть каждый час.
Несколько минут я успокаивала Иру, говорила о нервных срывах и реактивных
психозах, которые случаются с нормальными людьми, в том числе и с верными мужьями.
Хотя более всего мне хотелось обругать последними словами Петра - обидчика моей
подруги. Как он мог бросить Ирку, милую, добрую, взбалмошную толстушку? Свои
проклятия я сдерживала и, напротив, говорила о Пете почтительно и снисходительно, как
о капризном больном. Это было именно то, что желала услышать Ира. Она успокоилась,
похвалила меня на прощание: "Какая ты умная, Юлька!" - и еще раз взяла обещание
увидеться с Петром.
Я долго не могла уснуть. В голове не укладывалось - у Ирки серьезные конфликты с
мужем. В семье Бабановых, как мне казалось, царила полная гармония, основанная на
такой же полной противоположности мужа и жены. Петя - двухметровый красавец, косая
сажень в плечах, русые волосы и бородка, настоящий Илья Муромец.
Ира - маленькая, пухленькая, но подвижная и юркая. Он спокоен, рассудителен,
немногословен, Ира трещит не останавливаясь, сначала говорит, потом думает, что
сказала, потом соображает, что сказала не то, что думала, и опять говорит. Петя жену не
слушает - он наизусть знает содержимое ее мозгов.
Наше, мое и Пети, отношение к Ирине чем-то похоже: мы обращаемся с ней
снисходительно-командно-покровительственно.
И эксплуатируем ее доброе сердце на полную катушку. О Пете говорить нечего - живет
как у Христа за пазухой. Но и я в стороне не остаюсь. Потеряла сережку мамину - Ирина
перетрясла мою квартиру, нашла в складке обивки дивана. Выискала для моей
больничной униформы мягкий отбеливатель, не портящий ткани. В прежние годы, когда
все было в дефиците, Ирина часами простаивала в очередях, чтобы купить мне зимние
сапоги или джинсы, кальмаров или зефир в шоколаде. Подруга периодически с
косметичкой в руках совершает атаки на мою физиономию - хочет красоту мою довести
до неземного совершенства. Но тут я стою намертво - никакой боевой раскраски.

Серж, кстати, это отметил. Как-то сказал мне:
- Кэти, ты совсем не пользуешься косметикой. Хотя вначале мне показалось, что,
наоборот, ты очень умело ее применяешь.
Я никогда не встречал женщины, которая не красила бы губы и не посыпала бы лицо
порошком.
- Пудрой. Я пользуюсь кремом, а губы крашу бесцветной гигиенической помадой с
глицерином. А косметику и правда не люблю.
Я рассказала Сержу, что в детстве мы жили в большой коммунальной квартире на
Преображенке. Мне и Ире было лет по двенадцать, а нашей соседке Ольге - около
двадцати. Каждый вечер, готовясь к свиданию, Ольга усаживалась перед зеркалом и
начинала священнодействовать. Мы с Иркой наблюдали. Ольга брала карандаши и
кисточки и разрисовывала лицо. Плевала в коробочку с тушью, елозила в ней щеточкой и
красила ресницы. Наводила ядовитые зеленые или голубые тени на веках. Красным
карандашом обводила контур губ, потом закрашивала их помадой, а сверху жирно мазала
блеском. На обычный крем наносился тональный, слегка коричневый, потом - сухая
пудра, потом - румяна.
Когда Ольга возвращалась вечером со свидания, все это смывалось с использованием
жирного крема и ваты - умываться мылом нельзя, кожа испортится. Тампоны ваты, на
которых оставалась стертая с лица краска, были отвратительного цвета: черные - с тушью,
коричневые - с пудрой, синие или зеленые - с тенями.
Ирину макияжные п

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.