Жанр: Любовные романы
Девушка с приветом
...ахнула рукой. При желании вопрос Сержа можно было трактовать
как осуждение режима, обрекающего подрастающее поколение на авитаминоз.
Я старательно находила в его речах подтекст, которого не существовало. Амнезией, то
есть потерей памяти, Серж не страдал. На самом деле он... Стоп! Не буду отвлекаться от
развития действия, ведь далее все станет ясно. , Поужинав, мы посмотрели выпуск
новостей по телевизору. Обсудили арабо-израильский конфликт. Ни словом не
обмолвились о его разговоре с тетушкой. Серж вел себя так, словно никакого разговора и
не случилось. Для меня самым разумным было последовать его примеру. Но кто сказал,
что я умная женщина? Могу советовать - не чешите прыщик, быстрей пройдет - но сама
справиться с зудом не в силах.
Прервав рассуждения Сержа о положении на Ближнем Востоке, я совершенно не к
месту брякнула:
- Не обращай внимания на заявления моей тети Капы, пожалуйста.
- Почему?
Серж спросил так быстро, словно ждал отмашки с моей стороны начать беседу на
щепетильную тему.
- Тетя Капа - прекрасный человек, но есть одна беда - она все знает. Люди мечутся,
страдают, изучают, исследуют, пишут поэмы, романы, диссертации - хотят понять, найти
смысл вещей и чувств, а она знает ответы на все вопросы. Кто-то уходит в скит, шагает из
окна на десятом этаже, бьет начальство по лицу и колотит о стены дорогой сервиз - а она
все знает.
Понимаешь? Все! Как надо дружить и любить, как воспитывать детей и ухаживать за
стариками, хранить хлеб в морозильнике и мариновать овощи. Я люблю свою тетю, но я
не могу нести ответственности за ее ортодоксальное всезнайство.
- Надо понимать это так, что ты не хочешь выходить за меня замуж?
Он спросил ровным голосом, но лицо его по шкале гнева "добралось" до пяти баллов, а
потом вдруг "упало" за нулевую отметку - в подавленную растерянность.
- Моя тетя...
Я твердила заученную роль неблагодарной племянницы, делая вид, что не услышала
прямо поставленного вопроса. Серж не перебивал, только глаза закрыл. А когда открыл,
выражение лица его соответствовало нулю - эмоциональному равновесию. Я облегченно
вздохнула, перевела дух (нелегкое это занятие - хаять дорогого человека) и, действуя по
плану (нырк под одеяло), сказала:
- Уже поздно, вставай с дивана, я постелю.
Серж поднялся, помог приготовить к ночи ложе - хоть и не семейное, но счастливое.
До спасительного "нырк" оставалось совсем немного, когда Серж взял в ладони мое лицо,
вбуравился взглядом в мои зрачки и, не спрашивая, а утверждая, заявил:
- Я слишком стар для тебя.
- Что за глупости ты несешь! - пылко возразила я.
- У меня ужасный характер. Я часто злюсь и гневаюсь.
- Ты никогда не гневаешься понапрасну.
Человека, который так владеет собой, еще поискать надо.
- Я слишком много пью коктейлей с виски и ромом.
- Если бы все мужики пили столько, наркологи лишились бы работы.
Через некоторое время я, уже освобожденная от захвата и уложенная на подушки,
превозносила Сержа до небес и расхваливала по всем статьям. Поток моего красноречия
захлебнулся на вопросе:
- Почему же, Кэти, ты не хочешь стать женой такой идеальной личности?
- Хочу, но... Ты сам знаешь, не заставляй меня об этом говорить. - Я едва удерживалась,
чтобы не заелозить на спине: уютная постель превратилась в раскаленную печь.
- Не имею ни малейшего понятия.
- Серж, я все знаю, я догадалась!
- О чем?
- Не спрашивай меня, я все знаю.
- Поделись, если это меня касается.
Все! Вот он, крах. Конец моего счастья, момент истины, пропади она пропадом!
- Зубы забыла почистить. - Я вскочила и бросилась в ванную.
Челюсти - не кухонная плита, эмаль грозила сойти с зубов от усиленной обработки.
Я тянула время, рассматривая себя в зеркале, и не видела из-за волнения отражения.
Сама толкала мужика к пропасти, а когда он завис над ней, более всего желаю дать
деру.
Вернулась в комнату притворно оживленная, защебетала:
- Забыла тебе рассказать, как Октябрьский...
Серж поднял край одеяла, помогая мне улечься. Молча выслушал очередную байку о
моем начальстве. Кивнул и спросил:
- Кэти, что препятствует нам пожениться?
Я тяжко вздохнула: ни сбить его, ни увести в сторону мне не удастся.
Однажды я прыгала с парашютом. На вышку поднялась по своей воле, но вниз летела
после пинка инструктора. Насладиться полетом мне не дали симптомы медвежьей
болезни. Сейчас у меня так же тянуло в животе, инструктора не было, а прыгать - все
равно придется.
- Я знаю, что ты.., шпион!
Если бы он удивился, вздрогнул, испугался, на худой конец! Ничего подобного, только
чуть-чуть дрогнула бровь и слегка искривились губы, словно он собирался улыбнуться.
Господи, значит, правда, значит, я не ошиблась. Боялась, отгоняла от себя подозрения,
пряталась от фактов, и вот теперь все - расчесала, фурункул прорвало.
- Шпион - не очень звучит хорошо, - сказал Серж почти небрежно, - есть слово
разведчик, например. Но с чего ты взяла?
С чего я взяла? В отличие от него меня трясло от возбуждения. С чего взяла? Да об
этом говорили тысячи мелких и крупных деталей. Я все их перед ним и вывалила.
И то, что он говорит с акцентом, с совершенно не русскими интонациями, половину
слов якобы "забыл", а во второй половине не правильно делает ударения. Он не знает, кто
такая Алла Пугачева, он слыхом не слыхивал о большинстве наших артистов и не смотрел
ни одного старого фильма. Он поддергивает брюки, когда садится, вытирает рот
салфеткой, ест, пьет, сморкается - все не по-нашему. Кстати, насчет "сморкается". Он
никогда этого не делает в нормальный носовой платок - только в разовые бумажные
салфетки. У него вообще нет носовых платков!
- Кэти, но я родился за границей, учился там и потом много лет прожил далеко от
России, - вяло оправдывался Серж.
- Ну и что? - Я почти кричала. - Тысячи людей работали за границей, но они не забыли,
что картошку у нас продают облепленную грязью, а машины не тормозят, чтобы
пропустить пешеходов. Я уж не говорю о том, что родная речь у них не хромает. Ты со
своими приятелями общаешься по телефону на английском и испанском, трещишь за
милую душу. А по-русски спотыкаешься на каждом шагу. Ты в словаре смотрел, что
значит "карманник" - а это любому ребенку известно. Как и то, что "перекусить"
означает покушать, а "косой" - это пьяный.
Плохо же тебя готовили! Как ты израильского министра обозвал? Подхвост! Вместо
прохвост! А под хвост.., коту под хвост моя жизнь.., наша...
- Кэти, успокойся. - Серж принялся меня укачивать. - Только не плачь, пожалуйста. Ээ-э,
не ставь глаза на мокрое место, - гордо похвастался он знанием русской фразеологии.
Я тихо застонала от отчаяния.
Серж ласково поглаживал мою голову и о чем-то размышлял. Волнуется,
разоблаченный? Прикидывает, что со мной сделать?
- Кэти, ты оказалась невольно в ловушке своих мозгозаключений. Но я могу тебе
помочь только в том случае, если ты согласишься стать моей женой.
- А в противном случае мозгозаключения, - последнее слово я произнесла ядовито, -
что диктуют? Меня надо ликвидировать?
- Не смей говорить глупостей! - вспыхнул Серж. - Твоя безопасность мне дороже
собственной, но я не могу рисковать жизнью других людей.
- Твоих сообщников?
- Называй их так, если хочешь. Ты выйдешь за меня замуж? Поверь, стоит тебе сказать
"да", и все разрешится самым правильным образом.
- Серж, тебя посадят в тюрьму?
- Вряд ли. Кэти, я вынужден твердить, как попогайо, по-пу-гай, - поправился он, -
выходи за меня замуж! Я тебя очень люблю. Я никогда и никого так не любил.
Ты мне дороже солнца, жизни. Кэти, я не могу без тебя!
Вот! Стоило его разоблачить, так и слова любви посыпались. Но они только возмутили
меня:
- Как ты можешь заниматься такими грязными делами: разнюхивать, выслеживать,
воровать секреты и что там еще! Шпион, разведчик - один черт! Одинаково мерзко.
И Серж второй раз косвенно подтвердил свою вражескую сущность, устроив мне
допрос:
- Кэти, представь, что ты на войне. Пошла бы ты в разведку с плохим человеком?
- Нет.
- А в мирное время стала бы шпионить за плохим человеком?
- Нет.
- Сделай из этого выводы. Кэти, все складывается не очень удачно. Этот наш разговор
залез не вовремя. Завтра я должен уехать в командировку. Не хочу оставлять тебя в плохом
самочувствии, но сделать ничего не могу, пока ты не ответишь согласием на семейную
жизнь.
- В какую командировку ты едешь? Куда?
На сколько?
- В Брюссель, - нехотя ответил Серж, - примерно на неделю.
- К своим?
- Да, естественно. А Рождество и Новый год я предлагаю тебе встретить в Париже.
Париж в Рождество сказочно красив.
Ты ведь там не была?
Серж умел ловко менять тему разговора.
Он всегда так поступал, когда речь заходила о его работе. И еще он мастерски
поворачивал дело так, что я в итоге уговаривала его сделать то, чего он сам добивался. Но
теперь меня не проведешь!
- Ни в какой Париж я не поеду! Командировка у него! Да нормальный человек о
заграничной командировке за месяц всем рассказывает. И еще подробно живописует
мытарства с визой. А ты с ночи на утро - мне в Брюссель по делу срочно!
- Верно, по делу и срочно.
- Серж, очень тебя прошу - сдайся властям! Я не могу жить по уши во вранье. Раньше -
могла, а сейчас - не смогу. Тебя надолго посадят? Я тебе передачи буду посылать и на
свидания ходить. Господи, как я не хочу с тобой расставаться!
- Кэти, ты выйдешь за меня замуж?
- А ты сдашься?
- Дьявол! Я начинаю потерять терпение.
Мы ходим по кругу. Больше того, что сказал, я тебе не скажу. И жду твоего ответа.
- Когда мы учились в седьмом классе, в школу прислали нового учителя литературы.
Молодого, после института, со стильной бородкой и в джинсах. Все девчонки с пятого
по десятый класс дружно в него влюбились. Он факультатив вел по западной литературе -
мест за партами не хватало. Он предлагал нам читать классические драмы Корнеля и
Расина, на которых мы засыпали после первых же строк. Рассказывал об основном
конфликте в литературе того времени - конфликте между гражданским долгом и
личными чувствами. Мы слушали его и млели, а конфликт этот казался чушью собачьей.
Но теперь я понимаю.., понимаю, что он есть.., что я в него вляпалась.., я не хочу
предавать родину.., не хочу шпионить.., я тоже тебя.., ты мне нравишься.., я хочу с тобой..,
я не могу с тобой...
Слезы, как водится, хлынули бурно и
безудержно.
- О, Кэти, я знаю только один способ прекратить твои слезы, - прошептал Серж,
отрывая меня от подушки и покрывая лицо поцелуями.
Что и говорить, способ был безотказный.
Утром Серж разбудил меня ни свет ни заря. За окном - сплошная темень, а он одет в
пальто, на полу стоит чемодан.
- Мне пора, любимая, - сказал Серж, целуя на прощание. - Все будет хорошо.
Еще он напомнил, где лежат деньги, мне велел как следует питаться, а Рэю - хорошо
себя вести. И ушел.
Говорят, нет ничего хуже, чем догонять и ждать. Догонять мне было некого, а вот
ждать - да еще неизвестно чего, у моря погоды, - пришлось.
Правда, нынче я тосковала не одна. Печальный Рэй большую часть времени лежал в
прихожей, мордой к входной двери, уткнув нос в ботинок Сержа. Когда нам приходилось
совсем лихо, мы шли в квартиру Сержа и молча сидели там на диване. На комоде осталась
только одна фотография его жены и дочери.
Я не просила, но Серж убрал остальные - заметил, что я упираюсь в них взглядом.
Мой портрет, кстати, ему не пришло в голову оформить в рамочку и поставить на
видное место. С другой стороны, что же он галерею из дам сердца будет сооружать?
И сколько нас было?
Порыться в бумагах, найти снимки? Я ведь знаю, где они лежат - в нижнем ящике
комода. Вдруг наткнусь на какое-нибудь шпионское оборудование или секретные бумаги?
И вообще это неприлично - рыться в чужих вещах. А вражескому агенту соблазнить
честную российскую девушку прилично?
Фотографий было не десятки - сотни, целый чемодан. Лет за двадцать. Я
рассматривала их несколько часов, и голова у меня пошла кругом. Я относилась к Сержу
как к подарку небес, свалившемуся мне в руки, и всерьез не задумывалась над тем, что
прежде он мог принадлежать кому-то другому.
А Серж до меня прожил целую жизнь.
Альбомы с детскими фотографиями пролистнула быстро. Как же, "родился, учился за
границей" - ни одной детали из нашей жизни, сплошное импортное благополучие. С
трудом узнала Сержа, выпускника какого-то университета, - в мантии и со смешной
шапочкой средневекового алхимика на голове.
Те снимки, на которых он был молод, вызывали у меня странное чувство, даже не
ревности, а обиды. Словно я отказывала ему в праве на молодость, словно он глупостями
занимался, вместо того чтобы быть рядом со мной. И не важно, что я в это время лежала в
колыбели с соской во рту или лепила куличики из песка.
Я всматривалась в мгновения чужой жизни, выхваченные щелчком фотоаппарата,
обрезанные по краям, и пыталась понять, что за человек была жена Сержа. Вот она
забирается на пирамиды, катается на водных лыжах, позирует с фужером в руках на
каком-то приеме, сидит за рулем открытого спортивного автомобиля... Не красавица
писаная, но миловидная, стройная, всегда стильно одетая и причесанная волосок к
волоску. Понять по фотографиям: была Мария немногословной или болтливой,
смешливой или сдержанной, волевой или истеричной - невозможно. Да это и не имело
значения: плохое умирает с человеком, в памяти остается светлое.
Пусть бы она обладала всеми добродетелями мира - женщина, смерти которой я
обязана тем, что встретилась с Сержем. Только бы он нас не сравнивал - тягаться с
умершими никому не по силам.
После рождения дочери количество фотографий значительно возросло - они
запечатлели ее во множестве снимков - от крохотного младенца до почти подростка.
Лидия была похожа на мать - тот же овал лица, разрез глаз - и неуловимо - на отца.
Я жадно всматривалась в снимки Сержа с дочерью - таким я его не знала.
Умиротворение, гордость, нежность, умиление, то притворная серьезность, то
неудержимая, до глуповатости, радость - он любил дочь так, как, наверное, не любил
никого. И не сможет уже полюбить.
Неужели эта счастливая жизнь, с путешествиями, детскими праздниками, пикниками
на берегу экзотического моря, семейными торжествами, оборвалась в одночасье? А если
нет? Продолжается где-то, а он сюда засланный? Никогда не поверю, что Серж способен
придумать смерть жены и дочери. Ему-то, наверное, и разрешили взять снимки, потому
что близких уже нет в живых.
В прошлой (и в нынешней) жизни Серж был очень богат. По повторяющимся
интерьерам можно было догадаться, что многие снимки были сделаны в их доме.
Громадный особняк в какой-то теплой стране с пальмами и клумбами ярких цветов,
открытый бассейн со столиками, тентами и лежаками вокруг, стеклянные веранды,
выходящие в сад, прислуга в белых фартучках и пиджаках на заднем плане, дорогие
автомобили...
Сколько ему должны платить за прозябание здесь? Или он бежал от горя, решил
утопить его в нелегкой шпионской работе? А тут я подвернулась, влюбилась в него,
нечаянно разоблачила, и ему пришлось делать мне предложение. Фиктивное, конечно.
Что я в сравнении с этими образчиками буржуазного благополучия? Моя квартира,
работа, толкотня в метро, очереди на оптовых рынках, банки для консервирования на
балконе, дешевенькие чулки, алюминиевые кастрюли, купленные еще мамой, мои друзья,
живущие от зарплаты до зарплаты и покупающие фрукты только детям, да и то не часто...
Убрав фотографии, я свернулась клубочком на диване, который сохранял легкий запах
Сержа, и тихо, без слез, оплакивала свою горькую долю. Потом задремала, так и не
раздеваясь и не уходя полностью в сон. Ночью Рэй, спавший на полу рядом с диваном,
тяжело и совсем по-человечьи вздыхал и постанывал. Ведь человека не могут посадить с
тюрьму вместе с его собакой? Значит, Рэй останется со мной. И будет всю жизнь
тосковать по Сержу. И я буду. Кажется, тоже всю жизнь. Замечательная перспектива.
Со времени отъезда Сержа прошло четыре тягучих и нудных дня. Самое противное
состояние духа - это когда не знаешь, о чем думать. Похоже, то же самое я называла
счастьем. Здесь нет противоречия. Почти все проявления человеческой психики
дуалистичны. Один человек маниакально пунктуален, другой всюду опаздывает - две
стороны одного и того же комплекса, как две стороны медали. В эйфории счастья я не
могла придумать, о чем еще мечтать, а в пропасти отчаяния - о чем молиться.
Регулярно названивал Толик, как правило, слегка под градусом. Моим отповедям - не
люблю, не звони, оставь в покое - он не верил. Я стала бросать трубку, лишь услышав его
голос.
Навсегда сохраню доброе чувство к мальчикам, которые без взаимности были
влюблены в меня в школе и в институте. Нечто схожее по умилительности я испытываю
при мысли, что где-то (на Кавказе?) у меня есть единокровные, по отцу, братья и сестры.
Но Толик с его пьяно-назойливыми атаками вызывал брезгливое раздражение.
Заявился ко мне домой. Не выставила только потому, что хотела расставить точки над
всеми буквами алфавита.
Бухнулся на колени:
- Мучаюсь, не нахожу себе места. Жизнь потеряла все краски. Юленька, девочка моя, я
люблю тебя так же безумно, как в первые дни...
Я слушала его и рассматривала свои руки.
Надо сменить крем. От постоянного мытья кожа сохнет, шелушится. Я не трачусь на
косметику, но крем для рук приходится по-, купать килограммами.
- Что за мужик это был? Зачем он тебе?
Мы были так счастливы! Что у тебя с ним общего?
- Все, - ответила я.
- Что - все? - не понял Толик.
- Мысли, желания, дыхание, постель, собака - все общее.
- Собака? - обескураженно переспросил Толик. - Я не могу в это поверить. Юленок, ты
моя, моя! Я никому не могу тебя отдать!
- А продать?
Вообще-то не в моих правилах куражиться, но кто в этом не грешен!
- Как продать? За что?
- Задорого, Толик, - нервно рассмеялась я.
- Никогда! - патетично воскликнул он и вскочил на ноги, принялся расхаживать по
комнате. - Нас с тобой связывает самое святое, самое лучшее, что может быть между
мужчиной и женщиной!
Я думала про "самое лучшее...", что эта моя мысль, оказывается, позаимствована у
Толика. Обидно.
- Значит, - хитро проворковала я, - мы с тобой почти семья?
- Да! - радостно откликнулся он. - Мы - больше чем семья!
- Тогда женись на мне.
- Как? То есть конечно. Но ты же понимаешь, я хочу, чтобы все было справедливо.
- И я, дружок, того же хочу. Вот мы сейчас набираем твой телефон, - я потянулась к
трубке, - и говорим твоей жене, Чудиновой Ольге Яковлевне, что ты с ней разводишься,
что мы пять лет втихую ее обманываем, а теперь решили все по справедливости.
Он с таким испугом выхватил у меня телефон, что я невольно расхохоталась.
- Насмехаешься? - возмутился Толик. - Как ты переменилась, Юлия! Что с тобой стало?
- Извини, пожалуйста, - искренне повинилась я. - Толик! В газетах и журналах разные
знаменитые личности откровенничают, как по десятку раз женились и разводились,
сохраняя со своими бывшими приятельские отношения: денег в нужде займут, цветочки
на могилку принесут. Толик, давай и мы культурненько разойдемся? Я тебе букетики на
могилку приносить буду.
"Могилка" Толика добила, но он еще вяло трепыхался:
- Я не привык, чтобы меня бабы бросали.
- Так сам брось! - воодушевилась я. - Заклейми и дверью хлопни, разрешаю.
Все-таки Толик чертовски привлекательный мужчина. Какая стать! Разворот плеч,
посадка головы, а выражение оскорбленной добродетели на лице! Ох, наплачутся еще с
ним бабы.
- Ты, Юля, действительно очень переменилась в последнее время.
- Так получилось, - болванчиком кивала я.
- Горько и тяжело мне в эту минуту!
- Крепись, - подбодрила я.
- Не перебивай меня!
- Хорошо.
В Толике умер великий артист. Он почти мастерски довел драматическую сцену до
конца: вспомнил первые месяцы нашей безоблачной любви, рассказал о великом
вдохновении, которое я ему дарила. Почти выдавил у меня слезу, да ошибочно упомянул
об аборте:
- И в те печальные минуты я находил возможность быть рядом, чего бы мне это ни
стоило.
Я смотрела на него во все глаза: неужели и это можно вспоминать с самолюбованием?
Толик мгновенно почувствовал, что реакция публики изменилась, и скомкал концовку:
- Я прощаюсь с тобой, Юля! Будь счастлива и не думай о том, что где-то истерзанная
душа оплакивает твою жизнь и судьбу.
В приложении к его внешности патетические речи вовсе не звучали потешно - для
других. Меня же, конечно, подмывало издевательски спародировать ломоносовский стиль
Толика. Но я удержалась: если за ним не оставить последнего слова, будет еще долго
морочить голову.
На прощание Толик церемонно поцеловал мне руку. Наверное, чувствовал себя
помещиком, который совращенной крестьянке вольную выписывает: со двора ее не гонят,
да самой неймется, блудные страсти одолели.
С другой стороны посмотреть: не появись Серж, сколько бы я еще под игом находилась
и постылую дань выплачивала?
Поздно ночью меня разбудил звонок.
- Ой, Юлька! О-о-о-й! - выла в трубку Ира. - Ой, тако-о-е!
- Ирочка, что? Вася? С сыном что-то стряслось? - всполошилась я.
- Не-е-е-т. Пе-е-е-тя. Ой, а-а-а!
- Ну, успокойся. Он жив? Он в больнице? Инфаркт? Инсульт?
- Ой, не-е-е-т.
- Да перестань ты плакать, объясни толком.
- Я уже три часа, - Ира шумно потянула носом, - рыдаю. Ой, он нас бросил.
- Куда бросил? - умно спросила я, по-прежнему ничего не понимая.
- Он уше-е-е-ел. Дверью ка-а-ак хлопнул! Ой, что теперь будет!
- Пойди умойся, высморкайся - и расскажешь мне толком.
Но даже слегка успокоившаяся Ира ничего вразумительного объяснить не могла.
- Почему он ушел? - спрашиваю.
- Потому что я попросила его вынести мусорное ведро.
- Ирка, что ты несешь? Кто бросает жену из-за того, что она просит выкинуть мусор?
- Я тебе клянусь. Я ему: "Петь, вынеси ведро". А он мне: "Как ты мне надоела, не могу
больше, ухожу к матери, не звони, рыбок не забудь кормить, жизнь мне испортила, с
Васькой сам поговорю, пусть не забывает Приветика выгуливать, где чемодан, ты
настоящая вампирша, за квартиру я заплатил, неси мои рубашки чистые с балкона".
Юля, что теперь будет? Юля, за что? Юль, разве я вампирша? Юля, я ничего не
понимаю. Юля, ты съезди к нему, хорошо? Юль, ты с ним поговори, он у родителей своих
на "Соколе". Ты его спроси, ты ему скажи, что я бе-е-ез не-е-его не могу! - Ира опять
заплакала.
- Конечно, съезжу и поговорю, успокойся. Ты Васю напугаешь. Где он сейчас? Он вашу
ссору слышал?
- Спит. Не слышал. Мы шепотом. Как две кобры. Это Пе-е-е-тя кобра, я ему всю
молодость, всю жизнь... А-а-а! Юлька, я его домой хочу. Юль, я его так люблю, сама буду
мусор выносить, хоть каждый час.
Несколько минут я успокаивала Иру, говорила о нервных срывах и реактивных
психозах, которые случаются с нормальными людьми, в том числе и с верными мужьями.
Хотя более всего мне хотелось обругать последними словами Петра - обидчика моей
подруги. Как он мог бросить Ирку, милую, добрую, взбалмошную толстушку? Свои
проклятия я сдерживала и, напротив, говорила о Пете почтительно и снисходительно, как
о капризном больном. Это было именно то, что желала услышать Ира. Она успокоилась,
похвалила меня на прощание: "Какая ты умная, Юлька!" - и еще раз взяла обещание
увидеться с Петром.
Я долго не могла уснуть. В голове не укладывалось - у Ирки серьезные конфликты с
мужем. В семье Бабановых, как мне казалось, царила полная гармония, основанная на
такой же полной противоположности мужа и жены. Петя - двухметровый красавец, косая
сажень в плечах, русые волосы и бородка, настоящий Илья Муромец.
Ира - маленькая, пухленькая, но подвижная и юркая. Он спокоен, рассудителен,
немногословен, Ира трещит не останавливаясь, сначала говорит, потом думает, что
сказала, потом соображает, что сказала не то, что думала, и опять говорит. Петя жену не
слушает - он наизусть знает содержимое ее мозгов.
Наше, мое и Пети, отношение к Ирине чем-то похоже: мы обращаемся с ней
снисходительно-командно-покровительственно.
И эксплуатируем ее доброе сердце на полную катушку. О Пете говорить нечего - живет
как у Христа за пазухой. Но и я в стороне не остаюсь. Потеряла сережку мамину - Ирина
перетрясла мою квартиру, нашла в складке обивки дивана. Выискала для моей
больничной униформы мягкий отбеливатель, не портящий ткани. В прежние годы, когда
все было в дефиците, Ирина часами простаивала в очередях, чтобы купить мне зимние
сапоги или джинсы, кальмаров или зефир в шоколаде. Подруга периодически с
косметичкой в руках совершает атаки на мою физиономию - хочет красоту мою довести
до неземного совершенства. Но тут я стою намертво - никакой боевой раскраски.
Серж, кстати, это отметил. Как-то сказал мне:
- Кэти, ты совсем не пользуешься косметикой. Хотя вначале мне показалось, что,
наоборот, ты очень умело ее применяешь.
Я никогда не встречал женщины, которая не красила бы губы и не посыпала бы лицо
порошком.
- Пудрой. Я пользуюсь кремом, а губы крашу бесцветной гигиенической помадой с
глицерином. А косметику и правда не люблю.
Я рассказала Сержу, что в детстве мы жили в большой коммунальной квартире на
Преображенке. Мне и Ире было лет по двенадцать, а нашей соседке Ольге - около
двадцати. Каждый вечер, готовясь к свиданию, Ольга усаживалась перед зеркалом и
начинала священнодействовать. Мы с Иркой наблюдали. Ольга брала карандаши и
кисточки и разрисовывала лицо. Плевала в коробочку с тушью, елозила в ней щеточкой и
красила ресницы. Наводила ядовитые зеленые или голубые тени на веках. Красным
карандашом обводила контур губ, потом закрашивала их помадой, а сверху жирно мазала
блеском. На обычный крем наносился тональный, слегка коричневый, потом - сухая
пудра, потом - румяна.
Когда Ольга возвращалась вечером со свидания, все это смывалось с использованием
жирного крема и ваты - умываться мылом нельзя, кожа испортится. Тампоны ваты, на
которых оставалась стертая с лица краска, были отвратительного цвета: черные - с тушью,
коричневые - с пудрой, синие или зеленые - с тенями.
Ирину макияжные п
...Закладка в соц.сетях
