Жанр: Любовные романы
Бабушка на сносях
...ойти обследования, получить бюллетень на
дородовой отпуск и так далее.
- Мало ли чего вы хотите! Света, - обращение к медсестре, сидящей за соседним
столом, - у нас соды нет? Изжога началась. Врет Лиза, что беляши на свежем масле жарит. От
свежего у меня изжоги не бывает.
- Пойду в процедурную, у них точно сода есть. - Медсестра поднялась и вышла из
кабинета.
- Страховой полис! - процедила Козлоумова.
- Он перед вами.
- Это карточка. Ее вы должны предъявлять в своей московской поликлинике. А в другом
регионе России обязаны представить сам полис.
Пластиковая карточка действительно, я вспомнила, была приклеена на бумагу с зелеными
разводами, почти гербовую. Мне и в голову не пришло, что сам бланк нужно иметь при себе.
Так и сказала:
- Не знала, что карточки недостаточно.
- На учет вас поставить не можем, - стала равнодушно перечислять завотделением, -
больничный не имеем права выдать, обследование на коммерческой основе...
- Но как же так? - перебила я в сильнейшей растерянности. - Ведь я беременная, мне
почти пятьдесят лет, в группе риска...
- Вот и рожали бы в своей Москве! Зачем сюда приехали?
- Так сложились жизненные обстоятельства. И мне обязательно нужен дородовой
оплачиваемый отпуск!
- По месту прописки. Вы у нас не прописаны.
- Погодите! Что вы хотите сказать? - Я трясла головой, чтобы внести в нее ясность,
которая целиком отсутствовала. - Вы мне отказываете во врачебной помощи?
- Никто вам не отказывает. Начнутся схватки, поезжайте в роддом, в карантинном
отделении вас примут. Там у нас все цыганки и вообще без документов рожают. Захватите
постельное белье, пеленки, мыло, туалетную бумагу, список вещей в приемном покое роддома.
- Елена Семеновна! - Мой голос дрожал и вибрировал. - Не могу поверить!
Представить! Я прихожу к врачу! Как к священнику! Пять часов ожидания! А теперь вы мне
говорите, чтобы убиралась восвояси? Как же... Как же.., клятва Гиппократа! - вдруг
истерично вырвалось у меня.
Того, что плачу, я не замечала. И даже когда слезы забарабанили по сложенным на животе
и сцепленным в крепкий замок рукам, я не поняла, что рыдаю.
- Гиппократа вспомнила! - откинулась на стуле Козлоумова. - У меня инструкции! И
нечего здесь мокроту разводить! Всяких плакальщиц видели! Москва слезам не верит. Ваша
Москва! - добавила она с неприкрытым злорадством.
Москвичей в провинции не любят. Мы даже представить себе не можем, в какой степени
не любят! Мы как сытые и наивные американцы, которые с барского плеча жалуют странам
демократию и потом страшно поражаются, когда облагодетельствованные устраивают
праздники, пляшут на улицах, случись в Америке национальная трагедия, вроде рухнувших
небоскребов.
Мне проще рассуждать об Америке, чем вспоминать, как я несколько минут плакала и
лебезила перед Козлоумовой. Я только на колени перед ней не упала! Я говорила и говорила,
умоляла, призывала к милосердию. А она ковыряла под ногтями. Я была точно
загипнотизирована или отравлена ядом, делающим из свободного человека раба.
Рецепт яда мне теперь известен (тираны и деспоты его и не скрывали, внимательнее
читайте историю): изнурительное ожидание и надежда на спасение.
В целях самосохранения психики не хочу дословно вспоминать свой диалог с
завотделением женской консультации. Уйду в сторону. Например, есть повод наказать свой
снобизм, с каким я на первых порах взирала на жителей провинции.
Тепло им отключают, зарплату не платят, улицы от снега не убирают, шпана в подъездах
бесчинствует... А они? Терпят! Ждут чего-то. Случаются акции протеста (Ганди бы умилился):
сотня здоровых мужиков, у которых семьи год недокормленные, объявляют голодовку. Лежат
на матах в заводском спортзале, пьют воду, надеются, что их покажут по центральному
телевидению, а тогда, возможно, и деньги вернут.
В детстве я терзала родителей, и они так и не смогли дать мне внятного ответа. Вот
показывают в кино: громадная колонна военнопленных плетется по дороге. Колонну охраняет
десяток фашистов с собаками. Но наших ведь сотни, целая армия! Почему не бросятся на
охранников? Не задавят их? Большинство спаслось бы! Пусть даже меньшинство! Или из более
давней истории. Белогвардейцы ведут красных на расстрел под дулом винтовок со штыками.
Наших, красных, дюжина. Расстрелыциков пятеро. Смять их голыми руками! Все равно
погибать! Нет! Понуро, покорно идут под прославляющих их героизм голос диктора. Как
бараны! В юности читала про холокост.
Более всего поразило: в концлагерь, к печам привезли очень много евреев, случился затор.
И среди них самих нашлись организаторы! Те, кто устанавливал порядок постепенного, без
давки, прохождения к печам. Первых пропустили женщин с детьми...
Не судите, да не судимы будете! Ерунда! Надо судить и быть судимыми! В провинции
живут такие же гомо сапиенсы, как и в столице. И в одинаковых ситуациях те и другие
действуют одинаково. За пять часов я превратилась в хныкающую попрошайку. Что будет со
мной через пять лет?
Чехов писал: "Провинция высасывает мозги". А сам он с Луны прилетел?
Плохо помню, как вышла из поликлиники, доплелась домой. Я сидела на диване и тупо
смотрела в стену.
Пришел Игорь, переобулся в домашние тапочки и переоделся в старенький спортивный
костюм, вымыл руки в ванной. Что-то говорил, я не вслушивалась. Игорь зашел на кухню и
дважды повторил недоуменный вопрос:
- А где ужин? Кира, разве ты не приготовила ужин? Почему?
- Извини, плохо себя чувствую, - не двинулась с места.
Я впервые пожаловалась на здоровье. И вызвала у Игоря не порыв участия, а легкий
приступ страха. Он не просто побаивался моей беременности. Он относился к ней с
физиологической брезгливостью. Разговор о возможном усыновлении и покупке кроватки -
высшее достижение Игоря в борьбе с собственным отвращением. И речи не могло идти, чтобы
я у него попросила помощи в медицинских делах или заикнулась о физических деталях моего
состояния. Игорь потерял бы последние волосы от расстройства! Я должна беречь своего
благодетеля.
Пока Игорь готовил ужин, я накручивала диск телефона. Отказали в медицинской
помощи, во спасении - мир не рухнул, только часть его обвалилась. Чтобы слегка ее
восстановить, мне необходима поддержка. Пусть иллюзорная, пусть только голоса любимых
услышать.
- Слушаю! Алло! - ответил голосом делового, занятого человека Олег. - Говорите! Не
слышно, перезвоните! - и отключился.
Несколько минут я блаженно прижимала трубку к груди, точно Олег мне в любви
объяснился и все невзгоды легко руками развел.
Невзгоды остались при мне. Я набрала домашний московский номер.
- Да? - недовольный голос Лешки. - Ну? Говорите? Слушай, пацан! Я же слышу, как
ты пыхтишь! Ну, давай мороси! Все твои шуточки давно известны! Пацан! Не балуй! Маму
слушайся и кушай манную кашу!
Лешка бросил трубку. Я слушала короткие гудки и тихо смеялась, вспоминая. Был в
детстве моего сына позорный период, когда он с приятелями хулиганил по телефону. Я
случайно их застукала.
Пришла с работы, они не услышали. Стояла в проеме двери и наблюдала, как рвут друг у
друга трубку, набирают какие попало номера и что только не несут! Они пугали людей
нашествием крыс, сообщали о пожаре в соседней квартире и даже быстро проговаривали
нецензурные конструкции, которые я не рискую повторить.
Сейчас мне смешно, а тогда негодованию не было предела. Я им устроила большую
взбучку.
- Кирочка! - раздался рядом голос Игоря. - Ты по межгороду звонишь? Конечно, если
острая необходимость... Но ты звонишь каждый вечер, придут счета...
- Я их оплачу.
Кстати, о счетах. При моей развившейся скупости было очень неприятно обнаружить, что
секундные соединения (я молчала, на том конце быстро отключались) тарифицируются как
трехминутный разговор, меньших ставок не существует.
- Пойдем ужинать, - позвал Игорь. - Я приготовил макароны по-флотски.
Знаю эти макароны серо-желтого цвета, сама покупала. И фарш, якобы мясной, хотя
ливерножилистые отходы называть мясом кощунственно.
Но сегодня моя тайная витаминно-белковая трапеза не состоялась, придется
довольствоваться тем, чем народ кормлю.
- Спасибо, Игорь! - поблагодарила я. - Сейчас приду.
У меня есть несколько минут, пока Игорь принимает свои вечерние сто грамм. И нужно
сделать один звонок. Уже не психотерапевтический, не в Москву. Я набрала номер телефона
Лиды. Обрисовала, ситуацию четко и без надрыва, хотя поплакаться очень подмывало. Нельзя,
хватит распускаться. Голодовку объявлять не собираюсь.
- Была сегодня в женской консультации, - делилась я. - Мне необходимо пройти
обследование и получить больничный на двухмесячный оплачиваемый отпуск. Обязательно!
Иначе останусь без денег. Мне отказали, вышвырнули, можно сказать.
- Сколько ты дала? - спросила Лида.
- Чего "дала"? - не поняла я.
- Сколько ты на лапу Козлоумихе дала?
Мне в голову не пришла мысль о взятке! Не потому, что мои нравственные принципы
высоки. Но если тебя пять часов мурыжат в очереди, за что платить? Уже сверх меры оплатила!
Взятка - за комфорт и особое отношение. А тут? Тут, в Алапаевске, наверное, другие правила.
- Лида! Это была моя ошибка? Ничего я на лапу не давала. Сколько нужно?
- А я знаю? Я, что ли, на сносях? Ладно, не понось фиолетовым!
- Что?
- Это выражение у нас такое. Не переживай, значит.
Почему все родные и просто симпатичные мне люди издеваются над русским языком?
Мы договорились с Лидой встретиться завтра в обед. Она наведет справки, узнает о таксе
для беременных, найдет выходы на Козлоумову.
На следующий день с утра я не теряла времени даром. Приехала на автобусе в центр,
нашла интернет-кафе. Дети и подростки, наверняка прогуливающие школу, с возбужденными
лицами прилипшие к мониторам, играющие в стрелялки и квесты если и удивились появлению
в их компании тетеньки немолодого возраста, то никак не дали этого понять. Кроме игры, Для
них сейчас ничего не существовало. Я не разделяю мнения тех взрослых, которые считают
компьютерные игры чумой. Книги - тоже чума, по себе знаю. Но читать книги положительно,
а уходить в виртуальный мир - отрицательно. Лет через сто над этой педагогической
сентенцией будут смеяться.
В игры я не играла. Я искала в Интернете определение своих прав - прав беременной
женщины в системе российского здравоохранения. Поиск увенчался не просто успехом!
Триумфом! У меня было очень много прав! Меня были обязаны поставить на учет, провести
обследования с полисом, без полиса, с пропиской, без прописки - никаких преград! И
дородовой отпуск предоставить, и послеродовой, вздумай я рожать хоть в Якутии, хоть на
Северном полюсе.
Немного доплатив, я распечатала на принтере выписки из соответствующих приказов и
распоряжений Министерства здравоохранения.
Но юридическая база не понадобилась.
Я ждала в коридоре. Лида ходила по кабинетам.
Все те же очереди. Лица другие, а обстановка один в один.
- Не на прием! - отбилась Лида от женщин, не пускавших ее в кабинет Козлоумовой. -
Из мэрии!
По депутатской линии!
Елене Семеновне Козлоумовой мы заплатили шестьсот рублей. Двадцать долларов!
Такова была цена моих мытарств.
Я почему-то вспомнила, как мы с Любой пиршествовали в ресторане на Майорке. Люба
меня спрашивала, сколько будет пятнадцать процентов - чаевые официанту - от счета в
двести семьдесят долларов. Мы обе были сильно выпивши и никак не могли проценты вывести.
- Сотня! - махнула рукой Люба. - Плачу ему сто баксов. Такой случай! Первый раз
меня подруга навестила!
Майорка и женская консультация в Алапаевске.
Двадцать долларов и многие сотни, которые Люба тратит на ерунду. Шестьсот рублей
даже я отдавала, не задумываясь, за хорошую косметику. Золотоносная Козлоумова и больные,
беременные женщины в многочасовой очереди. Не все меряется деньгами. От "не все" сколько
остается?
- Я не коммунистка, никогда не была в партии, страшно далека от политики. Но та часть
моего сознания, в которой не произошли изменения из-за беременности, страстно желала
справедливости!
Всем женщинам равные блага! Потому что делают они одно и то же: вынашивают и
рожают детей!
- Кира! - трясла меня за плечо Лида. - Задумалась? Нормально себя чувствуешь?
Тогда пошли!
Третий этаж, врач Петрова, кабинет триста семь.
Ты не поверишь, как ее зовут!
Мы поднимались по лестнице, Лида трещала без умолку:
- Гликерия Семеновна! Представляешь? Не одна твоя невестка на имя травмированная.
Врачиха молодая, но, по отзывам, внимательная. Будет тебя наблюдать. Завотделением при мне
по телефону распорядилась. Выше нос, Кира! Живот вперед!
Кстати, взятку Лида заплатила из своих денег, от моих отказалась ("тебе еще
пригодятся"). Когда вас бросают любимые мужчины, остаются еще верные подруги. Люба
купила мне квартиру, Лида дала взятку медицинской начальнице. Траты несопоставимые. И
совершенно равные!
У триста седьмого кабинета дожидались приема человек десять. Лида прошла без
очереди, произнеся "пароль":
- Из мэрии!
Несколько минут я подвергалась ненавистным взглядам, точно таким, какие сама бросала
на блатных безочередников. Я желаю всем женщинам добра, но, когда его мало, свой кусок не
стану делить.
Если я могу кормить пригревшего меня человека третьесортными продуктами, а сама
втихую виноград уминать, то что уж говорить о морали!
- Заходи! - приоткрыла дверь кабинета Лида и втащила меня.
Сама она вышла в коридор. Я услышала, как Лида утихомиривает возмущенную очередь:
"Экстренный случай! Острая беременность в шестьдесят лет! Бабы, женщины, вы же понимать
должны!"
Гликерия Семеновна была немногим старше нашей Лики, совсем девочка. В какой-то
песне Розенбаума есть строчка: "А девочки - как куклы заводные". Заявление зрелого
мужчины, которое радует слух его ровесниц. Но для меня действительно юные девы почти на
одно лицо Общее их лицо приятное, симпатичное и милое. В юности все красивы, в среднем
возрасте - единицы, в старости - избранные Время отделяет шлак от породы, приходит
мудрость или торжествует дурь.
У алапаевской Гликерии, думала я, пока она знакомилась с моим единственным
медицинским документом - заключением давнего УЗИ, - есть шанс лет через шестьдесят
превратиться в избранную - в старушку с просветленным лицом и аурой доброты.
На взяточницу Козлоумову я взирала с трепетной надеждой. На юную Гликерию -
цинично рассуждая о женской красоте. К завотделением я пришла с обнаженной душой. Теперь
постаралась заковаться в броню. "Куклы заводные" - один из элементов брони. Надо думать
не о собственном тяжком положении, что вызывает слезы, а на отвлеченные темы, желательно
унижающие твоего противника. Я была готова в любой момент пустить в ход заготовленное
оружие - отпечатанные выписки из министерских приказов, гарантирующие мои права.
Но оружие не потребовалось, хотя Гликерия Семеновна обрушила на меня водопад
упреков. Они звучали дивной музыкой в моих ушах.
- О чем вы думали? В вашем возрасте и положении надо постоянно находиться под
наблюдением врача! Если решились рожать, то будьте любезны позаботиться о здоровье
ребенка. Какая дремучесть! А еще в Москве живете! Даже анализа крови нет! Где выписка из
медицинской карточки о сопутствующих заболеваниях? Где... Чему вы улыбаетесь? Что
смешного?
- Простите! Отныне я обязуюсь строго соблюдать все ваши предписания!
- Самое правильное - положить вас в стационер, в дородовое отделение, обследовать и
наблюдать.
- Там хорошие условия?
- Не очень, - призналась доктор.
- Со своими простынями и туалетной бумагой, питание как в армии, медикаментов не
хватает?
Гликерия Семеновна кивнула.
- Тогда давайте сначала попробуем заняться мной амбулаторно. В оправдание скажу, что
регулярно пью витамины для беременных, отлично питаюсь, гуляю на воздухе и бросила
курить.
- Еще бы вы и курили! Раздевайтесь и ложитесь на кушетку.
Настроение Гликерии Семеновны и мое, конечно, значительно улучшилось, когда
выяснилось, что ребеночек лежит правильно и сердечко его бьется как положено.
- Погодите радоваться, - сказала доктор, - придут результаты анализов, тогда
порадуемся.
И она постучала по столу:
- Тьфу-тьфу! Не сглазить!
- Тьфу-тьфу! - Вслед за ней я изобразила плевки через плечо, хотя никогда не была
суеверной.
"Сколько дать? - размышляла я, одеваясь. - Триста, двести? Если завотделением берет
шестьсот, то рядовой врач половину?"
Приготовила я тысячу рублей, но расставаться с ними было очень жалко.
"Жмотка!" - обругала я себя мысленно и положила на стол перед Гликерией две купюры
по пятьсот рублей.
- Извините, что не в конверте!
- Что вы! - вспыхнула девушка. - Заберите немедленно!
Но я успела перехватить ее взгляд на деньги, не жадный, а скорбный, в котором за доли
секунды промелькнули мечты о том, что можно купить на эти деньжищи.
- Не заберу! Они в моем бюджете уже не числятся. Гликерия Семеновна, не ставьте меня
в неловкое положение! Мне вредно волноваться, сами знаете!
- Нет, не возьму! - отчаянно борясь с собой, произнесла она.
- Возьмете! - Выдвинув ящик ее письменного стола, я бросила туда бумажки и
задвинула ящик. - Все, забыли!
Гликерия определенно была хорошим врачом, об области профессиональной еще рано
судить, но в человеческом плане - очень хорошим. С таких можно не брать клятву
Гиппократа, они и без клятв будут лечить людей. Но с деньгами все-таки лучше! Как ни крути!
Почувствовав себя обязанной, Гликерия рассказала мне о коммерческом отделении в
роддоме, куда, естественно, желательно попасть. Сама она в роддоме на полставки
подрабатывает. И когда у меня начнутся схватки, даже не в ее дежурство, я могу позвонить и
срочно ее вызвать, вообще обращаться в любое время суток. Из кабинета врача я выходила,
держа в руках не только направления на анализы, но листочек с домашним и рабочими
телефонами Гликерии Семеновны.
Когда нам не дают положенного, горечь обиды понятна. Но откуда берется ликующая
радость, если получаем то, что можем получить по праву, по закону?
Мое настроение было столь прекрасно, что я расщедрилась и приготовила на ужин Игорю
ту же рыбу, что и себе. Разницы между минтаем и норвежской треской он не заметил.
ГРУППА ЗАХВАТА
Хорошая полоса продолжалась, я прекратила глупые звонки в Москву. Мои анализы
оказались в норме, я внесла залог за будущие роды в "элитном" отделении. Почти уговорила
Игоря сделать косметический ремонт в маленькой комнате, куда собиралась переехать с дочкой
и ее кроваткой. Каждый день я делала ей маленькие подарки: покупала распашонку, или
пеленку, или погремушку. Эти вещички приводили меня в умилительный восторг. Я
раскладывала детское приданое на диване, добавляла обновку, любовалась и напевала, урчала
от удовольствия.
На продуктовом рынке к моим причудам привыкли. Уже никто не спрашивал, зачем
приходить каждый день, покупать по одному яблоку, по три сливы, гроздь винограда или
двести грамм мяса?
Почему не купить сразу килограмм и не таскаться ежедневно? Не могла же я объяснить,
что поедаю деликатесы втайне и запасы мне хранить негде.
Словом, меня воспринимали как тетку с тараканами в голове. Я стала своего рода
достопримечательностью рынка. Сумасшедшая, у которой отлично с устным счетом. Если
апельсин весил сто двадцать грамм, то я быстро высчитывала его стоимость и не соглашалась
платить за сто пятьдесят. Пылкие азербайджанцы, основные торговцы на рынке, поначалу
вспыхивали, когда я уличала их в двадцатиграммовой разнице, и отсчитывала копейки.
- Нэ счытай! На тэбе бэсплатно! - И швыряли мне апельсин.
- Рассматривать его в качестве подарка или милостыни? - культурно спрашивала я.
- Что? Гыде разница?
- Видите ли, молодой человек, от подарка невежливо отказываться, а милостыня
оскорбительна человеку, который не побирается на паперти.
- Так бэри! - ничего не поняв из моего объяснения, говорил торговец.
- Придержите его до завтра. Ведь завтра я снова приду, а у вас будет время осмыслить
мотивацию ваших поступков.
Я отходила от прилавка и почти не сомневалась, что за моей спиной переглядываются:
"Сумасшедшая!"
Терпимая жизнь - это когда ритм, режим, привычное чередование маленьких
ежедневных событий. Свой ритм у меня выработался. Вставала утром, пила с Игорем чай,
провожала его на работу. Рутинные хлопоты по хозяйству, вроде постирушек. Потом - на
рынок. Дорога туда и обратно засчитывалась как прогулка на свежем воздухе. Готовила себе
обед, уничтожала его следы и заваливалась с книжкой на диван. Легкий полдник и
приготовление ужина для Игоря. По вечерам он смотрел телевизор, я сидела рядом в кресле и
по книжке училась вязать на спицах. Так я защитилась от своего ненавистного врага -
голубого экрана. Никогда не любила рукоделия. Но самостоятельно связанный из натуральной
шерсти костюмчик для ребенка в три раза дешевле магазинного из синтетики.
Со стороны мы с Игорем, очевидно, смотрелись как мирные супруги. Он высказывает
свои мнения по поводу Чечни или ареста олигарха, я (не вслушиваясь) поддакиваю. И тихо
бормочу, двигая спицами: "Лицевая, изнаночная, накид..." Первая кофточка, которую я связала
дочке, была ниже всякой критики, такую на ребенка родная мать не наденет.
Пришлось распустить и начать сначала. Второй опыт удался на четверку с минусом, и я
надеялась, что мое мастерство будет расти.
Поход на рынок сегодня удался. Я купила парную печенку (двести грамм,
селянин-продавец не хотел резать от целого, но его жена, поняв мое положение, пошла
навстречу), три крупных сухумских мандарина (какие я люблю, чтобы цедра чуть отставала от
долек), полпучка петрушки (азербайджанец меня знал и беспрекословно разделил стандартный
пучок), нездорового цвета сосиски для Игоря (если их сварить, а потом, как яйца, окатить
холодной водой, то полиэтилен, возможно, отстанет). Главное же приобретение - ажурный
чепчик для девочки. Милейшая вещь, кукольно восхитительная! И я уложилась в отведенные
ежедневные траты - шестьдесят рублей! Как я ни экономила, как ни жадничала, но жить на
два доллара в день у меня получалось редко.
Лицо мужчины, который стоял у подъезда, я рассмотрела, приблизившись почти
вплотную. Между нами осталось два метра. Это был Олег.
Мое хорошее настроение как ветром сдуло. Я задохнулась от.., от многого: ненависти,
стыда, возмущения, горечи...
Надо пояснить неадекватную реакцию, которая, полагаю, легко читалась на моем лице.
Дело в том, как я выглядела! Описываю. Зимнюю одежду в секонд-хенде я купила. Это
была шуба из искусственного облезлого меха. Она грела не лучше, чем марля в пять слоев.
Кроме того, со временем едва застегивалась на растущем животе.
А шинель железнодорожная грела не в пример лучше! И была по размеру! Я хотела
заменить металлические пуговицы с тиснеными символами - какими-то молотками, но так и
не собралась. Зато раскошелилась на гениальную вещь - пуховый платок. Не белая паутинка,
которую я подарила Ирине Васильевне, а коричневый, толстый, из козьей шерсти связанный
бабский платок! После колеса это второе по значимости изобретение. Он прекрасно греет
голову, концы уходят на спину и на грудь - никакой ветер не страшен. Ансамбль завершали
валенки. С ними я расставалась только на ночь. Выходя на улицу, вниз поддевала носки, сверху
галоши, дома ходила просто в валенках, потому что температура в квартире не поднималась до
биологически приемлемой.
Впервые в жизни на меня не обращали внимания. Такого не было никогда! Я люблю
модную одежду, в совокупности со смазливым личиком это обеспечивает постоянный, разной
степени интенсивности, интерес окружающих, толпы. По мне никогда не скользили пустым
взглядом, меня всегда рассматривали. Я к этому привыкла, как к уродству, научилась ходить с
каменным выражением лица. Про уродство - чистое кокетство, не ври сама себе! Когда в
Алапаевске я стала неприметной теткой, сумасшедшей с рынка, я внутренне жеманничала: ах,
вы меня в грош не ставите, а на самом деле я ого-го-го!
Мне было плевать, как меня воспринимают алапаевцы и все жители планеты Земля,
вместе взятые. Кроме одного человека! Предстать перед Олегом в виде тетки с полустанка?
Маячит фигура в шинели, платке и валенках, с флажком в руке, а мимо скорый поезд мчится?
НИ ЗА ЧТО!
Лицо у Олега дернулось, появилась гримаса, похожая на зарождающийся смех.
Правильно! Логично! Вот теперь я заслуживаю гомерического хохота!
- Кира!
Олег рванул ко мне, заграбастал меня и стал целовать лицо. Его губы были чуть теплее
моей кожи, задубевшей на двадцатиградусном морозе.
- Кира! Прости меня, дорогая Кира, я люблю тебя Безумно! Навсегда, впервые, до
смерти! Кира, это эмоции, вернее, рефлексы. Так было всегда!
Прости меня! В самые тяжелые минуты жизни - идиотский рефлекс, идиотский смех!
Когда мама умерла.., на поминках, напился, услышал дурацкое замечание и хохотал как
ненормальный! Еще раньше, в начальной школе. Меня учительница считала нахалом, рано
развившимся. Потому что я смеялся, когда она меня ругала. А я боялся ее до смерти! Кира!
Какое счастье, что я нашел тебя!
У меня что-то случилось с понятийным аппаратом. Я отлично слышала слова, которые
отрывисто произносил Олег, но совершенно не понимала их смысла. Возможно, причиной тому
были оглушающие удары сердца, рвущегося наружу. Но я уловила смысл, тональность. Они
были прекрасны!
Они рушили крепость, которую я долго возводила вокруг себя. Было страшно за
проделанную фортификационную работу и отчаянно хотелось сдаться.
- Погоди! - Я отстранилась от Олега. - Как ты здесь оказался?
Мне нужно было задавать простые вопросы и получать простые ответы, чтобы начать
мыслить, восстановить способность понимать. Спросить, сколько будет дважды два и где
встает солнце.
- Я приехал за тобой! И я тебя не отпущу! Никому не отдам! Тем более моего ребенка!
Что за бредни несут твои домочадцы и друзья! Они умалишенные! Еще бы в орел и решку
сыграли! Кретины!
Теперь я не понимала смысла, хотя значение каждого слова было предельно ясно.
Краем глаза я увидела движение и повернула голову. Рядом с подъездом припарковался
джип, импортный, навороченный, с
...Закладка в соц.сетях
