Жанр: Любовные романы
Ваниль и шоколад
...на была получить его письмо, в этом он не
сомневался. А раз получила, значит, прочла. Он надеялся, что она ему
позвонит. Именно в этот момент телефон зазвонил. Андреа обогнал в коридоре
Присциллу, бежавшую на звонок.
— Оставь, я сам отвечу.
Любопытная служанка топталась рядом, ей хотелось узнать, кто звонит. Андреа
рукой сделал ей знак, чтобы она уходила.
— Вы синьор Донелли Андреа? — спросил мужской голос.
— Это я. А кто говорит? — встревожился Андреа.
— Вы состоите в родстве с синьорой Донелли Марией?
— Это моя мать, — ответил Андреа, бледнея.
— Она в Поликлиническом госпитале. У вашей матери сломана рука,
сознание спутано. Мы нашли адрес, записанный на листке, в ее сумочке. Она
вышла на проезжую часть дороги, и ее сбила машина.
— Я сейчас приеду, — сказал Андреа.
Он вновь подумал, что, если бы его жена была дома, ничего этого не случилось
бы.
4
За годы своей сознательной жизни Андреа не раз желал смерти людям,
осложнявшим ему существование. И его желание неизменно исполнялось. В
детстве он молился, чтобы его отец умер, а в минуты отчаяния даже кричал ему
в лицо:
Чтоб ты сдох!
Долго ждать ему не пришлось. Точно так же он
надеялся, что смерть заберет Джемму, и потерял ее в тот же день, когда погиб
отец. Впоследствии он пожелал долгой и мучительной кончины учительнице
Каццаниге. Это желание тоже было услышано и исполнено в точности. Тогда
Андреа испугался. Хотя разум подсказывал ему, что его злые мысли никак не
могли повлиять на судьбы других людей, совесть напоминала, что он совершил
страшный грех.
Сейчас, глядя на свою мать — жалкий комочек костей и иссохшей кожи на
белоснежной больничной кровати, — он невольно подумал, что если ей
суждено умереть, пусть умрет мгновенно, без страданий, но тотчас же подавил
в себе эту мысль, шепча:
Господи, если ты есть, читай в моем сердце и не
слушай моих страхов
.
Андреа любил свою мать и сейчас смотрел на нее с нежностью. В руку ей ввели
иглу капельницы. Он ласково погладил ее по лицу и по волосам, ища в
изможденных чертах старухи образ молодой, цветущей женщины, которая родила
его на свет. Она была сильной женщиной, неутомимой труженицей, чуткой
матерью и женой, страстно влюбленной в своего мужа. Чтобы дать сыну
образование и обеспечить ему лучшее будущее, Мария Донелли терпела унижения
со стороны учительницы Каццаниги, преподававшей в школе, куда сама она пошла
работать, когда подрос сын. В двухкомнатной квартире, где они жили, когда
остались вдвоем, его мать работала даже по ночам: пришивала к рубашкам
сменные воротнички, подшивала брюки, расставляла или ушивала юбки и платья,
чтобы заработать хоть какие-то деньги и дать возможность Андреа учиться и
выйти в люди. Был у нее и другой сын, Джакомо, на десять лет старше Андреа.
Он переехал в Рим, женился на деньгах и не видел матери со дня похорон отца
и сестры. Несколько раз Андреа его навещал, даже познакомил с Пенелопой.
Джакомо всегда держался вежливо, но сугубо официально, давая понять, что
больше не желает поддерживать связь с семьей. Мать очень это переживала. Ей
тяжело было видеть, как старший сын отрекся от своей семьи.
Мать открыла глаза и увидела Андреа.
— Ты Джакомо, да? — спросила она неуверенно.
— Нет, мама, я Андреа.
— А где я?
— В больнице. Ты сломала руку, и тебе наложили гипс, — терпеливо
объяснил он.
— Правда? Не помню, — прошептала она и вновь уснула под действием
снотворного.
Андреа вышел в коридор и позвонил в Рим своему брату.
— Наша мать больна. Хочешь приехать ее проведать?
— Я очень занят. И потом, какой в этом смысл?
— Она спрашивала о тебе, — сказал Андреа.
— Ну, она в таком маразме... что я есть, что меня нет, это ничего не
изменит, — возразил старший брат.
— Джакомо, она твоя мать! — закричал Андреа. — Она лежит на
больничной койке и, возможно, никогда больше не придет в себя.
— Она больше твоя мать, чем моя. Для меня она никогда ничего не
делала, — ответил Джакомо с неприкрытой враждебностью.
— Ладно, пусть это будет на твоей совести. Я тебя предупредил, —
тяжело вздохнул Андреа, тоже не скрывая своей неприязни, и повесил трубку.
Он снова вошел в палату на четыре койки. Мария занимала самую дальнюю от
двери, у окна. Она не двигалась, не жаловалась, ни о чем не просила. Но
Андреа знал, что ее сердце кричит, требуя нежности, внимания, участия,
особенно от старшего сына, которого она не видела много лет.
Он поговорил с врачом. Гипс ей предстояло носить не меньше месяца, но в
больнице ее могли продержать только два дня.
— Ваша мать страдает сенильным психозом, — объяснил ему
доктор. — Ее бы следовало поместить в соответствующее заведение.
Существует множество лечебниц для больных такого рода. Советую вам
проконсультироваться в социальной службе. Они дадут вам адреса.
Андреа поблагодарил в ответ, но ему претила мысль о том, чтобы поместить
Марию в дом престарелых. Будь Пенелопа здесь, она знала бы, что делать. Увы,
теперь ему приходилось со всем справляться самому. Единственное решение,
приходившее ему в голову, было связано с частной клиникой. Но это обошлось
бы слишком дорого, а он ни в коем случае не хотел брать деньги со счета
жены. Зазвонил его сотовый. Оказалось, что это Лючия.
— Папа, я только что вернулась из школы. Спасибо, что приготовил нам
обед. Я уже знаю про бабушку. Скажи мне, где она, я сейчас поем и приеду.
— Я бы предпочел, чтобы ты занялась Лукой. Присцилла не может забрать
его из детского сада. Она не выходит из дома.
— Но я хочу повидать бабушку, — настаивала Лючия.
— Ты ее увидишь. А сейчас мне надо, чтобы ты занялась своим братом.
— Моими братьями. Даниэле попросил меня преподать ему краткий курс
математики. Все это бесполезно, потому что он все равно ничего не понимает,
но я ему обещала.
Андреа вернулся к постели Марии и сел. Она открыла глаза.
— Как ты, мамочка? — спросил он.
— Какое странное место! Где я? — снова спросила она.
— Ты в больнице. Ты сломала руку, и тебе наложили гипс, —
терпеливо напомнил Андреа. — Видишь?
— Да, да, вижу. А где твой отец?
— Папа умер.
— О, как мне жаль! А почему ты мне не сказал?
— Это случилось тридцать лет назад. Но ты не помнишь, верно?
— Вечно ты шутишь! Он поехал забрать Джемму. Теперь я вспомнила. Память
моя то приходит, то уходит. Иногда я забываю очень важные вещи. Знаешь,
когда Пьетро привезет девочку назад, нам надо поскорее выбираться
отсюда, — и она беспокойно задвигалась в постели.
— Хорошо, мама, мы уедем отсюда, я тебе обещаю. Но сейчас ты должна
успокоиться. Я же с тобой, — шептал ей сын.
Пришла медсестра, чтобы сменить капельницу. Потом появился врач и попросил
Андреа выйти. Это был не тот врач, с которым он разговаривал два часа назад.
Ждать пришлось долго, но в конце концов дверь открылась, и доктор подошел к
нему.
— Как только освободится место в кардиологическом отделении, я переведу
вашу мать туда, — сообщил он.
— Есть какие-то проблемы? Ваш коллега обещал мне выписать ее послезавтра, — сказал Андреа.
— Я видел кардиограмму синьоры и только что осмотрел ее саму. У нее
тяжелая сердечная недостаточность. Я уже распорядился давать ей через
капельницу диуретики и дигиталис.
— Доктор, скажите мне, она страдает?
— Не думаю. Она не жалуется.
— Моя мать никогда не жаловалась, — возразил Андреа. — Если
она умирает, зачем ей наложили гипс?
— Чтобы снять боль. Успокойтесь. Мы ее полечим, посмотрим, как она
реагирует на терапию, — с этими словами врач откланялся.
Андреа вернулся к постели матери. Остальные пациентки не обращали на них
никакого внимания. Рядом с Марией лежала другая старушка с поднятыми вверх
ногами на вытяжении: она дремала. Поодаль располагалась девица, замурованная
в гипс по самую шею. На голове у нее были наушники, она слушала музыку.
Четвертая женщина решала кроссворд.
— Приходил доктор, — сказала Мария, явно придя в себя и сознавая,
где находится. — Такой внимательный!
Сегодня утром я вышла забрать свою пенсию, и у меня голова вдруг
закружилась. Я упала, а очнулась уже здесь. А где Пенелопа?
— Она уехала на море на несколько дней. Хочешь, я ей позвоню? —
предложил Андреа.
Он подумал, что болезнь матери — отличный предлог, чтобы убедить жену
вернуться, но тут же устыдился своих мыслей.
— Нет, оставь ее в покое. Она еще со мной намучается, когда я вернусь
домой, правда?
Марии очень хотелось услышать, что ее отпустят домой.
— Как только сделают все анализы, — пообещал ей сын.
— Загляни-ка в мою сумку, малыш. Там есть карамельки. Угощайся, —
Мария опять заговорила с ним, как с маленьким.
Андреа нашел ее сумку в тумбочке у кровати и принялся перебирать содержимое.
Он нашел кошелек с какой-то мелочью, пенсионную книжку, четки в филигранной
серебряной шкатулке, удостоверение личности и белый конверт с фотографиями.
Андреа начал перебирать их одну за другой. Он вновь увидел полуразрушенный
дом, в котором жил до самой смерти отца, старенький
Форд
, пару сеттеров,
живших во дворе, отца и мать, позирующих перед входом в гостиницу
Лидо
в
Венеции, где они проводили медовый месяц. А потом увидел и себя, совсем
маленького, на руках у бабушки Стеллы, а рядом Джакомо, которому было уже
десять лет, и Джемму, корчившую смешные рожицы в объектив.
— Спой мне что-нибудь, — попросила Мария.
— Что? — смутился он.
— Какую-нибудь арию из тех, что любил твой отец.
И она сама тихонько запела
Холодную ручонку
. Андреа наклонил голову и
закрыл лицо ладонями, не желая, чтобы мать видела, как он плачет.
Пьетро Донелли был великаном двухметрового роста, с широченными плечами и
лицом до того красивым, благородным и кротким, что самый проницательный
наблюдатель мог бы обмануться на его счет: на самом деле он был груб, порой
жесток, хотя умел бывать и нежным. Безо всякой видимой причины он мог за
один миг перейти от ребяческой веселости к ярости дикого зверя.
Мария, жена Пьетро, любила его до безумия, терпела необъяснимые перепады его
настроения, сносила бешеные вспышки его гнева как стихийное бедствие, а
приступы нежности воспринимала как дар небес.
Дети не столько любили, сколько боялись отца. Когда он пытался играть с
ними, они отступали и прятались. Андреа ненавидел Пьетро, особенно, когда
тот у него на глазах обижал мать. В такие минуты он всей душой желал отцу
смерти.
Однажды Пьетро, вернувшись домой с работы, задел ногой колесо велосипеда
Марии, споткнулся и упал. Он обрушился на жену с проклятьями и пригрозил,
что разобьет ей лицо, если она не будет держаться от него подальше, потом
одной рукой подхватил велосипед, как детскую игрушку, и разбил его вдребезги
о дерево. Войдя в дом, Пьетро завел проигрыватель, поставил на полную
громкость пластинку со своей любимой
Богемой
и вышел во двор, чтобы
умыться водой из колодца.
Голый до пояса, руками, похожими на лопаты, он обрушивал пригоршни ледяной
воды себе на плечи, на грудь, на спину, а знаменитый Ди Стефано тем временем
выводил
Холодную ручонку
. Пьетро мылся и подпевал тенору без единой
фальшивой ноты.
Фуль и Долли, пара сеттеров, живших во дворе, убежали в поле, не выдержав
громкой музыки. Если бы Джемма была дома, она тоже убежала бы вместе с ними.
Джемме было ненавистно все то, что любил отец: опера, вино, жареный гусь,
охотничье ружье, кожаные сапоги, которые Пьетро не снимал даже в летнюю
жару. Джемма, как, впрочем, и Андреа, да и Джакомо тоже, ненавидела своего
отца. Только бабушка Стелла, его мать, и Мария, его жена, любили Пьетро. Но
и они его боялись, как и все остальные.
— Зачем ты за него вышла? — спрашивала Джемма у матери.
— Он мне нравился. Он был красивый. Он все еще красив, —
оправдывалась Мария.
— Но разве ты не видишь, какой он страшный? Косится на тебя, как
сумасшедший.
— У него это временами бывает, потом проходит. Он не злой. Он просто
чудной, вот и все. Будь он такой, как все, может, я и не вышла бы за него.
— Тогда не надо было рожать от него детей. Почему мы должны его
терпеть, если он нравится только тебе одной? Это несправедливо.
— Все будет хорошо, — утешала ее Мария.
Лежа на выжженной солнцем траве, Андреа воображал себя индейцем, прячущимся
в кустах с луком и стрелой в руках. Вот индеец выпускает стрелу, она со
свистом рассекает воздух и впивается прямо в затылок Пьетро. Он падает на
землю как подкошенный. Конец ненависти и страху. Только тишина и покой.
Пьетро вытерся махровой простыней, повернулся и увидел, что его младший сын
плачет.
— Эй ты, недоделанный, что с тобой стряслось? Мальчик прикрыл лицо
локтем, словно защищаясь от удара. Ему было стыдно за свои недавние
фантазии. Пьетро присел на корточки, и Андреа охватил страх. Он начал
дрожать.
— У тебя что, зубы болят? — спросил Пьетро, понизив свой зычный
голос до шепота.
— Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал Андреа.
— Почему я должен умереть? Я даже не болен, — расхохотался Пьетро.
Он вытащил из кармана бумажку в пятьсот лир и сунул ее сыну. — На,
сбегай в деревню, купи себе мороженого.
— Спасибо, — сказал Андреа, возвращая деньги, — но я не хочу
мороженого.
Он не мог взять деньги у человека, которого минуту назад хотел видеть
мертвым. Отец выпрямился и покачал головой.
— Совсем с ума сошел, — сочувственно заметил он, потом повернулся
спиной и вошел в дом, продолжая напевать
К счастью, светит луна...
.
Дом выходил фасадом на широкий проселок, ведущий в то, что Пьетро называл
деревней
. На самом деле деревня давно уже превратилась в небольшой, но
довольно зажиточный городок, существовавший за счет производства арматуры.
Жили здесь типичные обыватели: дом, работа, отпуск. У самых состоятельных
были любовницы в соседнем городе. У их жен — любовники. Их сыновья гоняли по
дорогам в мощных спортивных машинах. Автомобиль и холодильник с
морозильником стали признаками солидного общественного положения. Некоторые
рабочие открывали свое собственное небольшое производство и тут же строили
себе виллу с бассейном.
Были здесь, разумеется, и бедняки, причем семья Донелли принадлежала именно
к этому слою. Их дом, хотя он вряд ли мог так называться, стоял в километре
от города. Пьетро с помощью своих братьев выстроил эту лачугу из бросовых
материалов в начале пятидесятых годов. Гараж представлял собой нечто вроде
шалаша из гофрированной жести. Помимо старого отцовского
Форда
, здесь
хранились велосипеды всех членов семьи, мотоцикл Джакомо, огородный
инвентарь Марии и еще много всякого барахла: сломанные раскладушки
на
всякий случай
, пришедшие в негодность фибровые чемоданы, дырявые кастрюли,
стулья без сидений, треснувшее зеркало, заржавленные тазы. Сбоку к гаражу
был пристроен курятник, а во дворе стояла собачья конура, в которой жили
Фуль и Долли. Пьетро ходил с ними на охоту.
Джакомо и Джемма уже появились на свет, когда семья переехала в эту халупу,
оставив город и дом бабушки Стеллы. На семейном совете было единогласно
решено, что Пьетро — всеобщая головная боль — должен жить отдельно, поэтому
братья с радостью помогли ему выстроить дом и переехать.
Летом в лачуге стояла невыносимая жара, зимой в ней можно было околеть от
холода. Бабушка Стелла приходила из города пешком в любую погоду и приносила
еду, когда в семье не было денег. Со своим злосчастным характером Пьетро
никогда не удерживался подолгу на одном рабочем месте. Он мог целыми днями
вкалывать как каторжный, ворочая раскаленные отливки стального прутка, а
потом затеять ссору с мастером и уволиться. И тогда наступали черные дни.
Забрав выходное пособие, Пьетро садился в машину, приглашал с собой компанию
таких же придурков и пропадал в кабаках неделями. Время шло, денег на
хозяйство не оставалось. Мария истощала свой
золотой запас
, накопленный от
продажи яиц. Стыдясь себя, она заходила в продуктовые лавки и просила
записать за ней в долг. Потом по ее долгам платила бабушка Стелла. Часто она
готовила дома и приходила к невестке, принося с собой корзины и сумки с
провизией.
— Бедные дети, им надо хорошо питаться, чтобы вырасти, — говорила
она, выставляя на стол макароны, вареный картофель, жаркое или рагу. —
Но пока ты ему во всем потакаешь, этот дуралей Пьетро никогда не возьмется
за ум.
— Это вы начали его баловать, — отвечала Мария.
— А ты продолжила. Я тебя предупреждала, что с ним сладу нет, что не
надо за него выходить. А ты, глупая гусыня, все-таки взяла да и пошла. И что
мне теперь делать? Вот и помогаю вам, чем могу.
Мария хлопала дверью и уходила поплакать в огород, одновременно выпалывая
сорняки, угрожавшие росту кабачков. Дни шли, о муже не было ни слуху ни
духу. Наконец она садилась на велосипед и, вместо того, чтобы отправиться на
работу (она была служанкой в семействе Нутти, самом богатом в городе),
объезжала округу в поисках беглеца. Ее хорошо знали во всех окрестных
забегаловках и пивнушках.
Ваш муж не заходил
, — отвечали ей. Или:
Он
заглядывал сюда неделю назад со своими приятелями. Все они были пьяны. Да вы
не беспокойтесь, рано или поздно он вернется
. —
Знаю, — вздыхала
она с горечью, — сорная трава всегда пробьется
, — и возвращалась
домой ни с чем.
Старшие дети осыпали ее упреками.
— Он бессовестный, — говорил Джакомо. — Как ты можешь с ним
жить?
— Он мерзавец, — говорила Джемма.
— Он ваш отец, — напоминала Мария.
Андреа следил за ними молча, но в глубине души ненавидел Пьетро даже больше,
чем старшие, потому что из-за него страдала мать.
Потом приходил момент, когда на проселке поднимался столб пыли и из него
возникал голубой
Форд
. Фуль и Долли вприпрыжку мчались к машине, почуяв
хозяина. По всей округе разносился мощный голос Пьетро:
— Эй, в доме! Вон из норы! Дед Мороз приехал!
И в самом деле, у него были подарки для всей семьи. Однажды он приволок в
дом диван со спинкой, обитый белой замшей. В другой раз привез электрическую
швейную машинку. Затем из багажника машины извлекались непромокаемые плащи,
сапоги из английской кожи, французский шелковый шарф, духи, фарфоровые
сервизы, новый телевизор. Мария подавляла в груди горькие упреки, так как
происхождение всех этих вещей было более чем сомнительным, но все-таки
радовалась возвращению мужа живым и здоровым. Она сворачивала шею одной из
своих драгоценных кур-несушек и готовила праздничный обед. Пьетро раздавал
подарки и повествовал о своих подвигах — то ли подлинных, то ли вымышленных.
Он рассказывал, что побывал в опере, слушал
Травиату
или
Богему
. Он
пускался в рассуждения, анализировал различия между филировкой голоса у
Марио дель Монако и Джузеппе Ди Стефано, у Марии Каллас и Миреллы Френи. Он
говорил о великих оперных певцах, словно они были его соседями по дому,
показывал их фотографии с автографами. Мария ловила каждое его слово, а
Джемма за спиной гримасничала и показывала ему язык. Джакомо ел молча.
Андреа слушал, не пропуская ни слова. Пьетро опустошал литровую бутыль
кьянти и требовал новую.
В конце концов Мария была вынуждена на себе тащить его в спальню, раздевать
и укладывать в постель. Джакомо заводил свой дребезжащий мотоцикл и укатывал
в город. Джемма садилась на крыльце и курила, Андреа ловил светлячков. Все,
кроме отца, чувствовали себя глубоко несчастными.
— Нет, ты послушай, что он вытворяет! Вот свинья! — говорила
Джемма, намекая на звуки, доносившиеся из спальни родителей.
— Они занимаются любовью, да? — неуверенно спрашивал маленький
Андреа.
— Любовью, как же! Она воет, как кошка в марте, — с досадой
отвечала девочка, топча окурок подошвой. — А завтра опять плакать
будет.
— Как обычно. Так всегда бывает, — напоминал Андреа.
Месяцами Пьетро сидел без работы. Мария надрывалась, зарабатывая ему на вино
и сигареты. Однажды ей пришлось заложить сережки и коралловое колечко: она
знала, что Пьетро взбесится, если она не даст ему денег. Он был способен
пинать ее ногами, а потом с издевкой заметить:
Извини, забыл снять сапоги
.
Мария пряталась, чтобы выплакаться всласть. Джемма лечила ее примочками, а
сама умоляла:
— Прошу тебя, давай уедем. Я больше не могу жить в одном доме с этим
ублюдком.
— Да тебе-то что? Тебя-то он не трогает. Он тебя любит.
Джакомо сжимал кулаки, сдерживая желание броситься на отца: он понимал, что
шансов на победу у него нет. Андреа наблюдал за происходящим и мучился, не
зная, кто тут прав. Отец не казался ему таким плохим, как утверждала Джемма.
Вспоминалось и хорошее. Долгими зимними вечерами Пьетро брал его в постель и
читал ему вслух чудесные истории из своих любимых авторов: Вальтера Скотта,
Дюма, Гюго, Понсона дю Террайя. А иногда отец катал его с собой в машине. Он
объезжал все окрестные кабачки и представлял сына своим друзьям.
— Это мой младшенький. Очень умный и слов на ветер не бросает.
Запомните, он станет президентом республики.
А потом он принимался пить, садился играть в карты и забывал о сыне.
...В тот летний вечер Пьетро развалился в шезлонге под фиговым деревом и
громким голосом потребовал вина. Джемма только что вернулась из города на
велосипеде. Она работала ученицей в парикмахерской. Андреа был в кухне и
лущил горох вместе с матерью.
— О боже, у нас вина нет, — всполошилась Мария.
— Вот пусть он сам пойдет и купит, если ему надо, — окрысилась
Джемма.
Ей уже исполнилось восемнадцать лет. И лицом, и характером она пошла в отца:
такая же красивая, вспыльчивая и своенравная. Только она одна никогда не
склоняла головы перед ним, и Пьетро не смел поднять на нее руку. Но когда
она выводила его из себя, он хватал ее за локоть и силой выставлял за дверь,
а она в ответ осыпала его проклятиями. Он запирал дверь, оставляя ее на
дворе даже зимой. Дождавшись, когда муж отвлечется, Мария потихоньку
впускала дочку в дом.
— Будь умницей. Съезди в город, купи ему пару бутылок, — попросила
Мария.
— И не подумаю. Почему бы тебе самой не съездить? Ты же его рабыня!
— Я поеду, — сказал Андреа.
Мать дала ему денег, он сел на велосипед и поехал.
Когда он вернулся, дома уже был и Джакомо. Джакомо было двадцать два года,
он окончил ремесленное училище, получил специальность электротехника и нашел
работу на фабрике по производству телевизоров. Все собрались в кухне, когда
Андреа вошел с винными флягами и тут же ощутил в воздухе напряженную тишину.
Мать разливала по тарелкам холодный летний суп. Когда она подошла к мужу, он
незаметно вытянул ногу, Мария споткнулась и упала, уронив горшок с супом.
Пьетро разразился смехом, оглядываясь вокруг, словно в поисках поддержки, но
никто не засмеялся ему в ответ. Он обиделся. Шутка, видимо, казалась ему
самому очень удачной.
Мария поднялась и принялась молча подбирать на совок черепки и остатки
овощей. Дети смотрели на отца, как на врага. Он стукнул кулаком по столу.
— Какого черта! Вы что, шуток не понимаете? Да что вы за люди?
— А ты что за зверь? — взорвалась Мария. Впервые она взбунтовалась
против мужа. Все затаили дыхание.
Будь Пьетро чуточку умнее, он не стал бы продолжать этот спор. Но, как любой
хулиган, он был склонен зарываться и поэтому решил принять бой.
— Я здоровый зверь, который ест, пьет, курит и пользует баб. Так
поступали мой отец и дед. Так заведено спокон века. Надо по случаю уметь
использовать кнут и пряник. Вот как Наполеон создал свою непобедимую
армию, — проговорил он, выпячивая грудь и весь сочась самодовольством.
Вдруг Джакомо вскочил со стула, протянул руки над столом и, схватив отца за
грудки, заставил его подняться. Он у
...Закладка в соц.сетях
