Жанр: Любовные романы
Миланская роза
...mdash; Да, сэр.
Рауль бросил трубку.
— Проклятый ублюдок, — произнес он, глядя перед собой в пустоту.
Соланж, женщина, которую он любил, бросила его и уехала в погоне за
призрачными мечтами!
— Проклятый ублюдок, — повторил юноша, — а она — шлюха!
Глава 9
Консалво уверенно ступал по коридору третьего этажа здания дирекции в
Сеграте. Здесь находились сердце и мозг корпорации Летициа. Дойдя до того
места, где была дверь его кабинета, он обнаружил стену, крашеную, глухую
стену. В голове у Консалво что-то щелкнуло. Точно фары автомобиля ослепили
его. Может, он просто не выспался, вскочил с утра перепуганный.
Он вернулся назад, делая вид, что ничего не случилось. Остальные двери и
таблички были на месте. Нет, этажом он не ошибся и шел правильно. Он не один
год ходил по этому коридору. Консалво зачем-то порылся в карманах, потом
убедился, что коридор пуст, и опять направился к кабинету. Он дошел почти до
самого окна, заставленного комнатными растениями с крупными блестящими
листьями, и тут его охватила паника. Дверь его кабинета и вправду исчезла, а
вместе с ней и табличка с фамилией Брандолини.
— Наверно, у меня нервный приступ, — попытался приободрить себя
Консалво. — Временное помешательство...
Он не хотел признавать, что сошел с ума.
Появился знакомый начальник отдела, и Консалво с ним поздоровался. Но тот
прошел мимо, не глядя на Брандолини. Консалво хотел заговорить с другими, с
мужчинами и женщинами, которые еще накануне пресмыкались перед ним, потому
что он был родственником хозяина. Все вели себя так, словно его не
существовало. Ему показалось, что он попал в заколдованный мир, мир без слов
и без звуков.
— Может, та дверь, что я ищу, никогда и не существовала, — вслух
произнес Консалво. — Может, у меня и кабинета не было, а вы все —
просто призраки.
Он засмеялся сначала потихоньку, потом забился в истерическом приступе
хохота и закричал:
— Вы — рабы, подхалимы, шпионы и льстецы! Вы готовы подчиниться любому
приказу хозяина! Шуты гороховые!
Секретарши, служащие и начальство поспешили разбежаться по кабинетам, а
Консалво Брандолини понемногу пришел в себя. Он знал, кого следует
благодарить за случившееся: Риккардо Летициа. Могущественный глава клана
наказал его за жестокое обращение с Глорией и за многое другое. Его просто
выкинули из семейного дела, а может, скоро вообще сотрут с лица земли.
— Сукин сын! — сквозь зубы процедил Консалво, стремительно
поднимаясь двумя этажами выше, к святилищу Риккардо Летициа.
Он стрелой пронесся через приемную и ворвался к Эстер, верной секретарше
Риккардо. Служащие прозвали ее Царицей за могущество и жестокость.
— Минуточку, князь. Я узнаю, сможет ли синьор Летициа вас принять.
Эстер преградила ему дорогу. Консалво готов был все смести на своем пути,
инстинкт подсказал женщине, что лучше уступить, чем погибнуть. Она отошла в
сторону, и Консалво ворвался в кабинет Риккардо.
Риккардо разговаривал с высоким молодым французом в очках. У того было
приятное, умное лицо.
— Месье Понс, — спокойно сказал Риккардо по-французски, — не
удивляйтесь вторжению моего племянника. В разгар лета он иногда входит через
окно. Как говорят у вас, noblesse oblige...
Отчаяние породило в душе Консалво мужество. Он никогда не обладал даром
самообладания, а теперь с мальчишеской отвагой ринулся в бой с ветряными
мельницами, со шпагой наперевес. Объятый безумием, Консалво тем не менее
догадался: Риккардо вел очень важные переговоры.
— Я счастлив, что мне удалось попасть на столь важную беседу, —
заявил он.
— Лучшее качество моего племянника — непосредственность, —
обращаясь к французу, произнес Риккардо.
— Ты — ублюдок, Риккардо Летициа! — нарочито громко сказал
Консалво.
— Зато у тебя, князь, благородства хватит на двоих, — не выказывая
ни малейшего волнения, сказал Риккардо.
В двери показалась Эстер. Она пыталась объяснить, что сделала все возможное,
но удержать посетителя не смогла. Риккардо, успокаивая секретаршу, кивнул.
— Не волнуйся, Эстер. Я как раз хотел попросить тебя позвать князя.
Эстер улыбнулась и тихонько удалилась.
Гость выглядел скорее заинтересованным, чем удивленным. Он поудобней уселся
в кресле, намереваясь в полной мере насладиться шумной семейной сценой клана
Летициа. Он столько об этом слышал.
— Я сказал: ты ублюдок!
Голос Консалво звучал уже не столь решительно. Отчаяние еще питало его
безумную отвагу, но спокойствие Риккардо казалось ему стеной, от которой
отскакивали любые, даже самые жестокие оскорбления.
— Да, это ты уже сказал. Но, думаю, наши семейные проблемы не
интересуют гостя.
— Ты знаешь, о чем я говорю, — произнес Консалво, заливаясь
краской.
— Боюсь, ты ошибся, — любезно произнес Риккардо.
Похоже, он был очень заинтересован в этом умном, хитром французе и ради него
отказался от обычного агрессивного тона.
— Ты даже не соизволил передать мне приказ о моем увольнении. Ты
уничтожил дверь в мой кабинет, чтобы выставить меня на посмешище. Вы,
Летициа, умеете убирать с дороги тех, кто вам мешает.
Риккардо встал, оттолкнул черное кожаное кресло, обошел письменный стол. Он
предстал перед Консалво, словно рыцарь, выходящий на поединок из ворот
крепости.
Оба они были одинакового роста — чуть выше метра восьмидесяти, и в лице было
какое-то сходство: голубые глаза, вьющиеся светлые волосы. Но железный
характер Риккардо был заметен сразу. Его молчание или улыбка действовали
куда сильней, чем безумная дерзость Консалво.
Брак, на котором настоял Риккардо, принес несчастье всем: и Глории, и
Консалво, и ему самому.
— Говорят, мы похожи, — произнес Летициа. — Но, по-моему,
кроме роста, — ничего общего.
— Дурацкое замечание, — ответил Консалво. — Я тебя спросил, почему ты меня выставил.
— Хватит, — оборвал Брандолини Риккардо. — Я действительно
кое-что поменял в управлении фирмой. Я собирался тебе сообщить поздней, но,
учитывая твою чувствительность... — Он помолчал, а потом радостно
произнес: — Прими уже сегодня мои поздравления!
— Поздравления? — растерялся Консалво.
— Ты назначен новым директором службы маркетинга. Твой кабинет на
четвертом этаже. У тебя две секретарши и соответствующая зарплата.
По вызову Риккардо на пороге появилась Эстер.
—
Promoveatur ut amoveatur, — усмехнулся
Консалво. — Ты меня выдвигаешь, чтобы отодвинуть...
— У тебя слишком много свободного времени, вот и начитался плохих книг
и сомнительных газет, — произнес Риккардо.
— Ты просто пересадил меня из одной камеры в другую. На самом деле я
тебе просто не нужен.
Консалво понял: придется склониться перед волей семьи, исключившей его из
клана Летициа.
— Ты мне никогда не был нужен, — вырвалось у Риккардо.
— Наконец-то признался.
— Пошутили, и хватит, — резко оборвал его Летициа. — Теперь постарайся быть разумным.
— Как хорошо быть разумным! Будь разумным — и получишь награду!
— Умей правильно оценить ситуацию, — спокойно объяснил
Риккардо. — Посмотри, стоит ли рисковать ради вознаграждения.
— Ты хочешь сказать, что Летициа умеют быть щедрыми с теми, кто
соглашается терпеть удары, но безжалостны к тем, кто пытается уйти, хлопнув
дверью.
— Я хочу сказать, что ты слишком много себе позволяешь, князь.
Когда Риккардо употреблял титул Консалво, это означало, что терпение у него
на исходе.
В Консалво заговорила гордость, кровь его предков — кондотьеров и мореплавателей — вскипела в жилах.
— А меня не интересуют твои дары и щедрые награды. Я пока не понял,
дорогой дядюшка, почему ты захотел, чтобы Глория вышла за меня. Ведь она-то
не желала. И я пока не выяснил, почему ты теперь выставляешь меня за дверь,
предварительно сыграв со мной злую шутку. Но я выясню, клянусь! Я уже
обнаружил столько милых секретов в семействе Летициа. Кстати, узнай
последний: твой наследник Рауль угодил в Лос-Анджелесе в тюрьму. За
наркотики. За гомосексуализм в Америке не сажают...
Риккардо побледнел. Лицо его словно окаменело, зажатая в пальцах ручка
переломилась пополам.
Консалво торжествующе огляделся.
— Что касается подробностей, — продолжал Брандолини, —
обратись к твоей дорогой племяннице. Ей все известно про Рауля: про его
приключения и его романы.
Итак, князь Консалво Брандолини все-таки швырнул в Риккардо Летициа тот
камень, что держал за пазухой. После этого Консалво гордо удалился, а его
собеседники так и остались сидеть неподвижно.
— Неужели все так и было? — спросила Роза.
Ей стало весело, и она улыбнулась, как девочка, которая старается скрыть от
взрослых неуместную улыбку.
— Именно так, мадам. Я передал почти дословно. Уверяю, все так и
было, — сказал инженер Понс, молодой француз, присутствовавший при
стычке Риккардо Летициа с Консалво Брандолини.
— Вы меня развеселили. Давно я так не смеялась.
— Я счастлив, мадам, — продолжал француз, и в голосе его
проскользнула тревога. — Я рассказал вам о том, что вас позабавило. Но,
боюсь, нам придется перейти и к более серьезным вещам.
— Когда от души посмеешься, легче выслушать и неприятное
известие, — сказала Роза.
Эмиль Понс, как истинный француз, оценил замечание старой женщины. Они
сидели в кабинете Розы. Понс бывал здесь часто, по крайней мере раз в месяц
он заходил обсудить дела. Вошел Клементе, толкая перед собой сервировочный
столик с бутылкой
Димпл
для Понса и ананасовым соком для Розы. Клементе
подал и свежевыпеченные пирожные, хотя Понс терпеть не мог сладкого, а Розе
его запретили врачи. Но ей нравилось смотреть на пирожные и вдыхать сладкий
аромат.
Клементе протянул Розе стакан, а француз приступил к делу:
— Ситуация очень сложная, мадам.
Понс взглянул на Розу сквозь толстые стекла очков, ожидая, какова будет ее
реакция. Роза спокойно, с королевским достоинством, сидела в инвалидной
коляске.
— Ну, дорогой, не стоит преувеличивать, — без всякого волнения
произнесла она, поглядывая в окно на миланские крыши.
Эмиль Понс, вице-президент корпорации
Заводы Руасси
, выпускник
Массачусетского технологического университета, как и Риккардо, прилетел в
Милан из Женевы, предварительно созвонившись с Розой.
— Так в чем проблема, Эмиль? — спросила Роза, дружески похлопав
его по коленке.
— Я разговаривал с Риккардо, вашим сыном.
— Это мне известно.
— Синьор Летициа хочет нас разорить.
Роза поправила прядь, выбившуюся из прически, и небрежно уточнила:
— И это все?
— Я плохо объяснил, мадам?
Понс не осмеливался спросить, правильно ли поняла Роза его слова.
— Я поняла, давайте перейдем к делу.
Понс открыл
дипломат
и принялся вытаскивать документы из папки.
— Нет, — остановила его Роза. — Никаких бумажек. Я их терпеть
не могу. Лучше слова... и факты.
— Хорошо, — ответил Понс и прокашлялся. — Транснациональный
банк требует немедленного возврата предоставленных вам кредитов. Тех сумм,
что послужили для укрепления
Заводов Руасси
. Вы знаете, речь идет о
миллиардах. Вот суть дела. Вот факты, мадам.
Роза улыбнулась.
— Суть дела в том, что таково требование моего сына, — сказала
она. — У Риккардо дела плохи. Чтобы спасти свою фирму, он должен
избавиться от
Заводов Руасси
. И поэтому требует возвращения одолженных
миллиардов. Он уверен, что нам придется отступить и поле битвы останется за
ним. Короче, умри ты, чтобы жил я.
Логика Розы была безупречна.
— В каком-то смысле вы правы, мадам, — развел руками Понс.
— А вы, мальчик мой, хотели бы узнать, в состоянии ли я выполнить
требование сына.
Роза рассуждала совершенно спокойно, словно вся эта история ее не касалась.
На ней был розовый свитер ангорской шерсти, на шее — ожерелье из розовых
топазов и бриллиантов, оправленных в золото, песцовая накидка прикрывала
ноги. Понс чувствовал нежное благоухание ее духов
Арпеджио
. Роза Летициа
выглядела невероятно молодо.
— Да, мадам, — подтвердил француз. — Именно это мне и
хотелось бы узнать.
— Ответ утвердительный, — заявила Роза.
— Утвердительный? — переспросил Понс.
Он даже переменился в голосе и лице.
Роза торжествующе улыбнулась.
— Я из этих миллиардов не растратила ни гроша, — объяснила
она. — Я их перевела в доллары.
— В доллары?
— Много лет назад, только начиная операцию, я предложила банку гарантии
в долларах в обмен на ассигнования, необходимые для
Заводов Руасси
.
— Я правильно понял?
— Правильно, мальчик мой, — подтвердила Роза. — Доллар
постепенно поднимался в цене, и теперь сумма почти удвоилась. Мы, ничем не
рискуя, можем расплатиться, а
Заводы Руасси
так и останутся вилами в бок
Риккардо Летициа.
Француз громко, от души расхохотался.
— Да это же обман! — с восторгом заявил он.
— Обман, — согласилась синьора Роза.
Она склонилась к нему и доверительно, словно сообщая тайну, добавила:
— Обманывать — моя профессия. Я от этого молодею. Много лет назад я
начала свое дело с колоссального обмана.
Нью-Йорк — 1920-й Роза поднималась по Малберри-стрит; вокруг орали женщины, визжали дети,
зазывали покупателей уличные торговцы. Мостовая вся была загажена,
отвратительно пахло отбросами. Жаркое июльское утро предвещало наступление
нестерпимо душного дня.
У поворота в переулок вонь стала еще сильней. Роза зажала рот платком,
боясь, что ее вырвет. Она утешалась тем, что скоро они переберутся в Гринвич-
Виллидж, а там есть и деревья, и цветы, и пахнет травой. Девушка была одета
по последней моде и странно смотрелась на бедной улице. На ней была бежевая
блузка с вырезом-лодочкой и юбка в складку, открывавшая стройные ноги, на
голове — изящная шляпка из таиландской соломки.
Этой ночью Роза почти на спала. Жара стояла уже две недели, и в Бенде люди
мучились на забитых народом улицах, где царили нищета, скученность и
отчаяние.
Незадолго до рассвета произошел несчастный случай: женщина, спасаясь от
жары, легла с младенцем спать на площадке пожарной лестницы. Лестница
рухнула, и мать с ребенком разбились.
— Оба — покойники, — констатировал полицейский, вызванный к месту
происшествия.
В архиве полиции было полно протоколов, сообщающих о подобных же случаях.
Власти осуждали
этих дикарей
, не думавших об элементарных правилах
безопасности.
Большинство
дикарей
, столь неразумно подвергавших риску собственную жизнь
и жизнь невинных детей, приплыли в великую страну на корабле издалека,
спасаясь от нищеты. Некоторые уже несколько лет работали в Америке, кое-кто
— несколько месяцев, как Роза. Получили они далеко не то, к чему стремились.
Но ни трудности, ни отчаяние, ни смерть не могли убить надежду.
— Эй, красавица! Что скажешь насчет этой рыбки? Я поймал ее специально
для тебя!
Молодой улыбающийся торговец рыбой, смуглый, темноволосый, протягивал ей
скумбрию, выловленную, похоже, в незапамятные времена. Предложение звучало
явно двусмысленно.
Роза отвернулась. Ей надоело назойливое внимание мужчин. Правда, синьорину
Дуньяни в Бенде уважали, хотя в этом квартале, населенном преимущественно
выходцами из Южной Италии, Роза шокировала многих: она ходила везде одна,
носила юбки до колен, тонкие чулки и стриглась коротко, под мальчика. И в
нищете нью-йоркского квартала, и в благоустроенном доме в
Фаворите
она
совсем не обращала внимания на то, что подумают о ней окружающие. У нее была
одна цель: выбраться из этого жалкого района как можно скорее, прежде чем
она здесь сойдет с ума.
По грязной улице, наступая босыми ногами на отбросы, несся мальчишка, его
догонял другой. Роза не успела отскочить в сторону, и первый из бежавших
задел ее, выбив из рук пакет с едой. На мостовую вывалилось драгоценное
содержимое, теперь безвозвратно потерянное: аккуратный бутерброд с жареным
луком и сочный персик. Поняв, какое несчастье ее постигло, Роза
почувствовала желание убить сорванца: сегодняшний обед оказался в грязной
луже, а в кармане у нее оставалось лишь несколько центов на автобусный
билет.
— Извините, пожалуйста, синьорина! — услышала она приятный голос,
в котором звучало искреннее сожаление.
Ошибиться было невозможно — говорил итальянец с юга.
— За что извинить? — удивилась Роза.
— Вот за это. — И незнакомец показал на погибший обед.
Разговаривая, он, как воспитанный человек, снял берет и почтительно смотрел
на Розу глубокими иссиня-черными глазами.
— Но это же не вы сделали, — сказала девушка.
— Хулиган, что толкнул вас, — мой братишка, Коррадино.
— А... — протянула Роза и из вежливости добавила: — Ничего
страшного...
Жизнь научила ее не сожалеть о том, что уже произошло. Она улыбнулась,
попрощалась и пошла своей дорогой.
В конце Малберри-стрит молодой человек нагнал ее.
— Пожалуйста, не откажитесь принять, — сказал он, протягивая
девушке пакет спелых ароматных персиков.
Роза остановилась и с признательностью взглянула на незнакомца и на персики,
купленные специально для нее.
— Вообще-то не стоило этого делать, — заметила она, но раскрыла
светлую полотняную сумку, которую носила через плечо, и юноша положил туда
пакет.
— Спасибо, — поблагодарила Роза и пошла дальше.
В Бенде, чтобы выжить, надо было думать только о себе, и предложенное юношей
возмещение убытков, о котором Роза и не просила, выглядело весьма необычно.
— Позвольте представиться, — произнес незнакомец, улыбаясь и не
сводя с девушки угольно-черных глаз.
Похоже, он работал где-нибудь в ремонтной мастерской. Крепкие мозолистые
руки, которые, как он ни старался, нельзя было отмыть, выдавали, что юноша
занимался тяжелым трудом.
— Представляйтесь, позволяю, — улыбнулась Роза.
— Меня зовут Руджеро, Руджеро Летициа, — торжественно произнес он,
словно носил какое-нибудь королевское имя.
— Из Палермо? — спросила Роза. — Из Джирдженте, —
поправил ее юноша, протягивая крепкую смуглую руку.
— Африканец, значит, — съязвила девушка.
— Сицилиец! — гордо заявил молодой человек.
Роза заметила, что улыбка у него детская, а зубы — белые и крепкие. Он был с
нее ростом, хотя девушка была невысока. Она сочла нужным тоже представиться.
— Меня зовут Роза, Роза Дуньяни. Мы из Милана, ломбардцы.
Руджеро взглянул на нее с удивлением: ломбардцы в Бенде встречались редко.
По улице с грохотом промчалась машина.
— Вот я и пришел, — сказал юноша, показывая автомастерскую на
другой стороне. — Мы еще увидимся?
— Может быть, мир совсем не велик, — улыбнулась Роза и
заторопилась на работу.
Руджеро долго смотрел, как она удаляется в душной дымке июльского утра, и
улыбался.
Отдел дамского белья занимал целое крыло на седьмом этаже универмага
Купер
и Тейлор
. В океане пастельных тонов Роза не ходила, а порхала, как птичка,
окруженная облаками блестящего, шуршащего шелка, тончайшего батиста, мягкого
крепа, воздушного шифона нежнейших оттенков: от розового до зеленого, от
голубого до апельсинового, от кремового до бежевого. В этом чудесном царстве
кружев и вышивок Роза забывала о семейной драме, о разорении Дуньяни, об
окружавшей ее нищете.
Легкий аромат лаванды плыл над отделом дамского белья, напоминая Розе о
преступном подарке бродячего торговца в
Фаворите
, грубо отобранном матерью
у несчастной девочки. Но теперь суровой и чувственной Алины рядом не было, и
никто не называл эти приятные ощущения грехом, никто не запрещал ей ласкать
великолепные шелка, недоступные по цене. Роза вспоминала, какое грубое,
толстое белье из шерсти или из хлопка она носила в детстве. Оно натирало
кожу. А мать еще и затягивала дочь в жесткий корсет с многочисленными
шнурками и жесткими планками, ибо девочка из приличной семьи должна всегда
держаться прямо. Роза невольно сравнивала эти суровые одежды с нынешней, не
ведающей запретов модой, которая ей нравилась гораздо больше.
Переход из Старого Света в Новый дался Розе тяжело, но молодость помогла ей
справиться. В
Фаворите
жили еще по законам девятнадцатого века, а жизнь
американского мегаполиса во многом предвосхищала будущее; здесь следовало
быть готовым ко всему — и к жестокому поражению, и к триумфальному
восхождению. Лихорадочный, бестолковый ритм жизни, смешение говоров и
наречий, нравов и обычаев, автомобили, кино, ночные увеселительные
заведения, где танцевали фокстрот и шимми, — все это сначало повергло
Розу в ужас, но она быстро пришла в себя.
Бог знает, что случилось бы с ней на этом неожиданном и болезненном
жизненном повороте, если бы она не сохранила душевное равновесие и веру в
лучшее. Кровь Дуньяни победила отчаянье и страх. Она не сжилась с Нью-
Йорком, не покорилась — она просто приняла этот великий город, великий в
плохом и в хорошем. Здесь на квадратную милю приходилось до двухсот
девяноста тысяч человек, а в одном-единственном здании ютилось полторы
тысячи итальянцев. Но любой бедняк в Нью-Йорке имел все основания верить в
осуществление своей заветной мечты. Вот что подарил Розе Новый Свет: право
на мечту, какое-то безумное, опьяняющее ощущение, столь непохожее на пыльную
неподвижную повседневность Старого Света. Среди полей
Фавориты
время текло
неторопливо, словно воды широкой реки летом, здесь же оно неслось
лихорадочно, как в Луна-парке, где не гаснут огни и не останавливаются
карусели. И пусть, случалось, умирал от недоедания ребенок или погибал, упав
с лесов, каменщик, зазывалы этого гигантского Луна-парка продолжали
расхваливать волшебное зрелище.
Парни с Юга брались за самую грязную работу, мечтая разбогатеть. Оборванцы и
чистильщики сапог грезили о будущих лимузинах. И видя, как рекой текут чужие
деньги, эти мальчишки твердили себе:
Я тоже добьюсь всего...
Роза мечтала заработать столько денег, чтобы прежняя зажиточная жизнь в
Фаворите
показалась нищетой. Она стояла за полированным прилавком красного
дерева, накрытым стеклом, и улыбалась состоятельным домохозяйкам среднего
класса. Все эти дамы стремились походить на Грету Гарбо, восхищаясь ее
большим ртом, плоской грудью, узкими бедрами и длинными ногами. Тщеславные,
немного порочные женщины не могли оторвать блестящих от возбуждения,
накрашенных глаз от коробок, что открывала Роза, предлагая им сокровища из
тонких шелковистых тканей.
Поскольку понятие об элегантности и о моде связывалось с Францией, одна
клиентка, побывавшая в Европе, как-то назвала девушку
мадемуазель Роуз
.
Это звучало несколько экзотически и понравилось Розе. Теперь, предлагая
прекрасное парижское белье, она старалась пользоваться модными французскими
словечками, почерпнутыми из дамских журналов.
— Новинка, только что из Парижа, миссис Джонс, — светским тоном
обращалась Роза к покупательнице, — не упустите. Редкая модель, —
продолжала она, выкладывая на прилавок тончайшее белье, — комплект,
трусики и рубашка, из восхитительного крепдешина. Классическая простота,
обратите внимание на изящную отделку того же цвета из блестящего крепа.
— Действительно, восхитительно, — соглашалась клиентка.
А Роза добавляла заговорщическим тоном:
— Вы, конечно, обратили внимание на несомненное достоинство этого
гарнитура. — И шептала на ухо покупательнице: — Комбинация поддерживает
бюст. Уверена, вам подойдет
...Закладка в соц.сетях
