Жанр: Любовные романы
Миланская роза
... и она остро ощутила свою беспомощность. Ее обступали призраки
прошлого, неуловимые и мучительные. Душевные силы, что когда-то помогали
Розе пережить тяжелые моменты, теперь оставили ее. Она стара, безнадежно
стара. Всего лишь снисходительная улыбка внучки развеяла иллюзии бабушки,
считавшей себя сильной и могущественной.
Роза попыталась сделать Глории внушение:
— Глория, ты женщина, тебе уже двадцать шесть. У меня в твоем возрасте
было двое сыновей...
Перед глазами Розы встали ее дети: крепкие, красивые мальчики. Эти
воспоминания придали ей сил, но она тут же отбросила их и обратилась к
внучке с суровыми словами:
— Ты живешь как во сне. Я считала тебя взрослой женщиной, да, видно,
ошибалась.
Глаза Розы гневно сверкали, лицо пылало от негодования.
— Ты что думаешь, жизнь — это волшебная сказка?
— Ничего я не думаю... — робко возразила Глория.
— Конечно! Малейшая трудность — и тебе хочется уйти, хлопнув дверью. Но
жизнь несется, как скорый поезд. На ходу не выскочишь... И не забудь, я тоже
в этом поезде!
— Прости, бабушка...
Голос Глории звучал мягче.
— И я когда-то жила в розовом тумане, — не унималась Роза, —
и я верила, что жизнь — прекрасный цветок, распустившийся для меня. Когда ты
молода, тебе кажется, что только сорви его — и на твой век хватит этой живой
благоуханной прелести. И ты осторожно прячешь цветок в ладонях, вдыхая его
аромат, с закрытыми глазами, со счастливой улыбкой умиления... — Голос
Розы срывался от волнения. — А когда раскроешь ладони, оказывается,
твой прекрасный цветок завял; лепестки засохли и опали, развеялось
благоухание. И ты держишь в руках что-то жалкое... Тогда тебя охватывает
горечь, горечь утраченных иллюзий. Все существо твое рвется к этому цветку,
а его уже нет. Но душевный порыв остается, остается до самого заката жизни,
если, конечно, тебя не унесет в могилу раньше времени несчастный случай или
безжалостная болезнь. Однако жизнь иногда дает нам утешение, спасая от
безнадежности. Ты, например, мое спасение; ты вознаграждаешь меня за
страдания. Где-то в этом необъятном мире есть утешение и для тебя, и ты его
непременно найдешь.
Роза говорила искренне; последние слова она произнесла тихо и печально.
Глория молча слушала бабушку.
— Все именно так, — продолжала Роза. — Ты искала смерти,
потому как решила, будто тебя в жизни уже ничего не ждет. А ведь ты еще и не
срывала свой прекрасный цветок!
Слушая бабушку, Глория ощутила, как глубоко одиночество старой женщины, которую считали всемогущей.
— Наверное, мы обе сегодня кое-что поняли, — произнесла она.
— Надеюсь, — грустно откликнулась Роза.
И печаль бабушки, словно в зеркале, отразилась в глазах внучки.
— Да, — вздохнула Роза, — в моем прошлом довольно тайн,
несбывшихся желаний и утраченных грез. Сердце мое переполнено тоской,
дорогая...
Никогда Глория не видела Розу Летициа такой — признания бабушки никак не
соотносились с привычным для нее обликом главы семейства.
— Я сожалею... — произнесла Глория, то ли имея в виду свой
безрассудный поступок, то ли неизвестные доселе страницы жизни Розы, что так
неожиданно открылись ей.
— Ну, хватит, — отрезала Роза и, нажав кнопку, развернула кресло-
каталку к огромному окну. Она не хотела, чтобы внучка заметила нахлынувшие
слезы.
Роза сдвинула кремовую нейлоновую занавеску и взглянула на огни города. Ее
затуманенному взору они казались колеблющимся пламенем свечей на фоне черных
крыш и блестящего от дождя асфальта. На колокольне церквушки рядом с
клиникой пробили часы. Синьора Роза нахохлилась в кресле. Никогда еще Глория
не чувствовала, что бабушка так дорога ей.
В дверях показалась медсестра, из-за ее спины выглядывала вторая.
— Извините, — вполголоса, но твердо произнесла сестра, — надо
сделать укол, а потом синьоре лучше отдохнуть.
Роза Летициа энергично высморкалась. К ней вернулась обычная уверенность.
— Ухожу! — заявила она и властно добавила, двигаясь к дверям: —
Следите как следует за моей внучкой, а то не сносить вам головы!
Глава 3
Олимпия проверила температуру воды в ванне и осторожно подложила под голову
синьоре Розе резиновую, обшитую губкой подушечку.
— Вам удобно? — заботливо спросила Олимпия, стараясь как можно
лучше исполнять свои обязанности.
— Прекрасно! — ответила хозяйка.
В мягком тепле огромной ванны розового мрамора Роза наконец-то отдыхала
после напряжения дня. А в мыслях она вся была в прошлом; молодость ее давно
отцвела, отцвело и тело, скрытое сейчас под шапкой пены.
— Все проржавело, — пробормотала Роза, — проржавело и никуда
не годится...
— Вы что-то сказали, синьора? — спросила Олимпия.
— Ничего! — отрезала госпожа.
Розе хотелось одиночества, но оставаться одна она не могла: безжалостная
физическая немощь не позволяла. Когда-то, ощутив наступление старости, Роза
боролась с ней всячески, прибегнув и к скальпелю, и к тысяче дьявольских
ухищрений косметики, чтобы сохранить блеск молодости. Знаменитейшие хирурги
творили чудеса, но у старости был непобедимый союзник — время. Роза вдруг
припомнила старый афоризм:
Смерть — это обычай, которого, рано или поздно,
приходится придерживаться каждому
.
Она усмехнулась — не смерть страшна, а старость и дряхлость. Смерть — это
удел каждого человека.
Сегодня Роза просила Всевышнего прибавить ей жизненных сил и отпустить еще
немного времени: она нужна внучке. У Розы осталась только Глория; жизнь
внучки — драгоценный сосуд, и она желала наполнить его всеми сокровищами
мира. Нет, бедняжка не имеет права вышвырнуть себя на свалку!
Тревоги, терзавшие старое, но неукротимое тело Розы, отразились на ее лице.
— Может, мне позвонить доктору Аллегри? — как бы невзначай
спросила Олимпия, растиравшая по совету врачей безжизненные ноги хозяйки
жесткой губкой.
— Ты заболела? — съехидничала Роза.
— Нет! — с удивлением ответила девушка.
— Тогда в чем дело? — сердито спросила госпожа.
Доктор Аллегри, молодой кардиолог, недавно занял место старого профессора
Урбино, оставившего практику. Олимпия не стала возражать синьоре, но про
себя решила все-таки позвонить врачу, с которым она обычно действовала в
согласии. Сиделку беспокоило состояние Розы.
Старуха, желая показать, что силы у нее есть, надела на руку махровую
рукавичку и принялась намыливать плечи и шею.
— Сегодня на ужин, — с улыбкой объявила Олимпия, — повар
приготовит нам суп павезе; знаете, такой с яйцом...
— Прекрасная новость! — сыронизировала Роза. — Будто
существует способ готовить суп павезе без яйца!
— Я хотела только сказать, что будет ваш любимый суп, — ответила
обиженная Олимпия.
— Не разговаривай со мной, как с ребенком; я пока еще не впала в
детство. Давай вытаскивай меня из ванны! — приказала синьора.
Олимпия разложила на кресле мягкую махровую простыню, подхватила хозяйку и,
опустив ее в кресло-каталку, начала вытирать.
— Жаль, что я не могу помочь вам, — с горечью произнесла девушка.
— Ну хватит, Олимпия! — оборвала сиделку Роза. — Занимайся
тем, за что тебе платят, а больше никуда не лезь.
И, схватив фен, она принялась сушить горячей струей воздуха мокрые волосы.
Она зря обидела девушку, но сейчас у Розы не было ни времени, ни желания
скрывать свою природную резкость. К тому же никто не мог помочь ни ей, ни
Глории. А Роза не могла ни есть, ни пить, ни тем более любезничать с кем-
либо, пока не разберется, что там у Глории с этим негодяем. Уж она-то знала:
из-за него внучка пыталась лишить себя жизни.
Олимпия помогла хозяйке надеть шелковое, нежных тонов белье, темно-красное
платье из мягкой шерсти, прекрасно скроенное по фигуре, и замшевые домашние
туфли. Из украшений Роза выбрала ожерелье из розовых жемчужин. Девушка,
взглянув на роскошь, которой та тщетно пыталась украсить старость,
представила, как засияла бы ее собственная молодость в таких нарядах и
драгоценностях.
Роза тщательно накрасилась, словно собиралась в гости. Ей нравилось
чувствовать себя в форме. Даже проводя целый день дома, она стремилась
выглядеть безупречно. Это было своего рода уважение по отношению к самой
себе. Олимпия помогла хозяйке закрепить на затылке шиньон золотыми шпильками
в мелких бриллиантах. Убедившись, что все в порядке, Роза распорядилась:
— Отвезешь меня в кабинет и оставишь одну. Пусть мне никто не мешает,
ни под каким предлогом.
Большие окна просторного кабинета выходили в сад. Отделанные светлым орехом
стены, мягкий свет, удобные диваны и кресла с золотисто-бежевой обивкой,
ковры розовых и золотых тонов излучали тепло и покой. Множество безделушек —
у каждой из них была своя история — изящно расставлены на столиках. На
этажерке сияла огромная раковина-наутилус, отливавшая нежным перламутром, в
глубине которой словно скрывалась розовая заря.
Это чудо природы из глубины веков стало фамильной реликвией — символом
концерна
Роза Летициа и сыновья
, эмблемой, с которой до сих пор летали по
всему миру ее самолеты.
— Роза в раковине, — прошептала старая женщина, коснувшись
наутилуса хрупкими пальцами. Ей подарили раковину в детстве, и она, прижимая
ее к уху, слышала шум моря и шелест падающих звезд. Девочке казалось, что в
раковине скрыт вход в волшебный, зачарованный мир.
Роза развернула кресло и взглянула на свой портрет в полный рост, висевший в
глубине кабинета. Картину написал Аннигони между первой и второй мировыми
войнами. В те времена Розу прозвали небесной амазонкой, потому что она сама
испытывала самолеты, построенные ее концерном. Художник изобразил ее в
костюме пилота, в очках и в шлеме, из-под которого выбивались черные кудри.
Непослушные кудри и победоносный взгляд...
Под портретом на камине были расставлены призы и памятные подарки — трофеи,
собранные в разные периоды ее бурной жизни, которыми отмечались заслуги Розы
в сфере бизнеса и авиации. Здесь же фотографии двух старших сыновей — Джулио
и Альберто, — снятых на фоне знаменитого учебного самолета
РЛ-112
,
названного в честь Розы Летициа. Улыбающиеся лица молодых парней напоминали
о давно ушедших счастливых днях. Но уже много лет назад черная пелена траура
закрыла эти улыбки.
Джулио разбился во время испытательного полета при невыясненных
обстоятельствах. Альберто перенес тяжелый сердечный приступ и, казалось,
пошел на поправку, как вдруг неожиданно скончался. Он умер на больничной
койке между десятью вечера и пятью утра, в часы, когда в клиниках царит
спокойное равнодушие. Так умирают тяжелобольные, стоит только отойти.
На столике резного дерева рядом с камином расположился старинный бакелитовый
телефон. Он напоминал черную бесстрастную черепаху, служил уже пятьдесят лет
и, казалось, несмотря на свой умиротворенный вид, вполне сознавал
собственную значимость в аристократической обстановке кабинета. В этой
комнате, похожей больше на гостиную, чем на кабинет, пользуясь этим
ветхозаветным аппаратом, Роза много лет держала в руках нити управления
концерном.
— А что теперь? — спросила сама себя старая женщина и горько
усмехнулась. Она взглянула на наручные часы
Ягер Ле Культр
, сделанные на
заказ: цифры на белом диске были укрупнены, чтобы Роза могла их видеть без
очков. Часы показывали девять вечера.
Кто знает, где он сейчас?
— подумала она и протянула руку к телефонной
трубке.
Вот уже десять лет, как она не звонила младшему сыну Риккардо, единственному
оставшемуся в живых. Но номер его она помнила прекрасно. Пришла пора
разрушить стену молчания. Глория никогда не узнает, как тяжело дался бабушке
этот звонок. Еще не умолк и первый гудок, а на том конце провода уже подняли
трубку. Роза услышала громкий и звонкий голос Эстер, секретарши Риккардо.
— Я хочу переговорить с сыном, — решительно заявила Роза.
Эстер ответила не сразу; видимо, приходила в себя от изумления: случилось
что-то исключительное, раз старуха позвонила сыну.
— Здравствуйте, синьора Роза, — отозвалась наконец
секретарша. — Синьора Риккардо нет. Подождите несколько минут, я
постараюсь разыскать его.
— Пусть он сразу же позвонит, — приказала мать. — Я дома;
буду ждать звонка.
Синьор Риккардо Летициа, президент авиастроительного концерна
Роза Летициа
и сыновья
, вышел из апартаментов, что занимал в
Палас-отеле
в Сент-
Морице, и направился в сопровождении двух сотрудников компании к служебному
лифту; ему не хотелось, чтобы его заметили. Никто на знаменитом швейцарском
курорте не знал, что Риккардо Летициа здесь, да еще в начале декабря.
Прехорошенькая горничная поспешила убрать с дороги тележку с постельным
бельем, пропуская важного гостя.
Она слегка склонила голову и робко улыбнулась. Риккардо Летициа прошел мимо,
бросив на нее тот особый взгляд, которым одаривал красивых женщин — от
принцесс до служанок. Девушка лишь на мгновение привлекла его внимание, и он
тут же забыл о ней. Молоденькая горничная провожала его взглядом до самого
лифта, восхищаясь изяществом и элегантностью мужчины.
В отличие от братьев, Риккардо в сорок три года все еще выглядел молодым
человеком. Те в сорок лет смотрелись уже зрелыми мужчинами, но у Риккардо
была иная судьба, иная кровь, иное воспитание. Он унаследовал черты своего
настоящего отца — американца, которого Роза любила. От отца достались ему
сдержанная грация в движениях, светло-каштановые, почти белокурые, волосы,
синие глаза. Стоило Риккардо бросить нежный взгляд, и он становился
неотразимым.
У входа в отель Риккардо уже ожидала машина. Из автомобиля выскочил Джанни,
шофер президента, и распахнул дверцу. Рядом с Риккардо сел Синклер Уординг,
технический директор концерна. Франко Серра, личный секретарь, занял место
рядом с шофером.
Бронированная
Альфетта
проезжала центр Сент-Морица. Риккардо разглядывал
дорогие витрины, заполненные разной мишурой, сделанной с отменным вкусом.
Машина выехала из города и двинулась в гору по шоссе, змеившемуся вдоль
заснеженных склонов. Никто не произнес ни слова. Сотрудники не решались
завести беседу, ибо президент хранил ледяное молчание.
Деловая встреча, на которую они направлялись, была жизненно важна для
будущего концерна. Риккардо собирался добиться успешного завершения
переговоров. Он уже не раз выходил победителем из таких испытаний, но
сегодня предстояло особо трудное сражение. С недавних пор ситуация для
корпорации
Роза Летициа и сыновья
менялась не в лучшую сторону. Риккардо
чувствовал, что кто-то пытается утопить его компанию, но пока не обнаружил
противника среди сорока самолетостроительных и ста семи электронных фирм,
работавших в Италии.
Густая сеть информаторов, компьютерные данные, сведения, собранные по
секретнейшим каналам, — так и не прояснили тайну.
Риккардо ехал на встречу с одним высокопоставленным иранским военным,
который после исламской революции стал фигурой первой величины. Звали его
генерал Хуссейн Ала.
Хуссейн, разделяя религиозный фанатизм Хомейни, питал здоровое уважение к
деньгам и был не слишком щепетилен: генерал не колебался, когда речь шла о
том, чтобы заработать. Его имя числилось в записных книжках всех торговцев
оружием.
Альфетта
остановилась у ворот заснеженного парка, в глубине которого
виднелась трехэтажная вилла. Риккардо припомнился блестящий новогодний
праздник на этой вилле, где собрался цвет европейской аристократии. Он
помнил, как сверкала волшебными огнями эта вилла, но сейчас она выглядела
уныло, точно жалкий призрак былого. Генерал устроил здесь нечто вроде
оружейной ярмарки, куда приезжали лишь торговцы оружием да юные красавчики,
которыми любил окружать себя Хуссейн.
Вооруженный часовой включил фонарь и осветил автомобиль. Убедившись, что
приехали именно те, кого ожидал хозяин, он сделал знак, и автоматическая
решетка ворот распахнулась.
Альфетта
подъехала к дому.
Генерал ожидал гостя у дверей. Иранец и итальянец, широко улыбаясь, крепко
обнялись, но тревога в душе Риккардо не улеглась. Напротив, такое открытое
проявление чувств показалось ему дурным предзнаменованием. Риккардо Летициа
с первой встречи невзлюбил Хуссейна Ала: его раздражал двусмысленный взгляд
генерала, сладкая улыбка, извращенные вкусы и лицемерие. Внушали отвращение
и сексуальные пристрастия Хуссейна. Но сегодня в интересах дела приходилось
обниматься с этим гомосексуалистом да еще терпеть генеральских дружков.
— Добро пожаловать, друг мой! — произнес иранец, дружески
похлопывая гостя по плечу.
— Рад встрече, генерал! — ответил Риккардо, изображая улыбку.
Всю обратную дорогу президент компании упорно молчал. Он всегда заранее
предчувствовал поражение. Победы воодушевляли Риккардо, но подлые удары в
спину не ослабляли его. Он научился предвидеть их, хотя далеко не всегда
удавалось от них уклониться.
А ведь он чувствовал: этот сукин сын Хуссейн Ала обязательно обставит его.
Еще до отъезда из Сент-Морица чувствовал, но отменять встречу не стал:
отрицательный результат тоже полезен. Можно получить кое-какую информацию,
прощупать обстановку...
Хуссейн разразился длинной витиеватой речью; за этой словестной шелухой
скрывалось нечто совсем иное, что он в самом деле хотел сказать. Риккардо
уловил главное — новый самолет производства концерна
Роза Летициа и
сыновья
в небо Ирана не поднимется.
— Почему? — равнодушным тоном спросил он, глубоко затягиваясь
сигаретой, чтобы успокоить нервы.
На этот раз генерал ответил без околичностей:
— Кое-кто сделал предложение получше.
Впрочем, подобный ответ не совсем соответствовал действительности. Лучших
предложений поступить к иранцам не могло, а вот самому генералу могли
пообещать долю побольше.
— Я вам гарантировал пять процентов, — напомнил Риккардо, —
неужели кто-то дал больше?
Томный взгляд иранца свидетельствовал — ему стоило большого труда отвергнуть
столь соблазнительное предложение.
— Дело не во мне, — признался Хуссейн. — Самолеты уже
закуплены.
— У кого? — процедил сквозь зубы Риккардо.
— У одной французской фирмы...
Риккардо хотел знать, кто посредник. Его имя помогло бы наконец рассеять
туман, в котором бродил последнее время президент концерна
Роза Летициа и
сыновья
. Итальянец молча, с выжидательным видом заглянул иранцу в глаза.
Хуссейн глубоко вздохнул и выдал тайну:
— Посредник — Сэмюэль Слоттинг.
Риккардо хорошо его знал. Крупный американский бизнесмен; директор
Интернэшнл армамент корпорейшн
; конторы в Женеве и в Монте-Карло; личный
друг Каддафи, иранских и иракских лидеров. Слоттинг проворачивал большие
дела везде, где полыхали войны. Еще несколько лет назад американец
сотрудничал и с концерном
Роза Летициа
. Да, Риккардо хорошо его знал.
Хуссейн, начав исповедоваться, решил выложить все.
— Сделку заключили через генерала Али Размару, — добавил он, желая
показать итальянцу, что на этот раз на его долю ничего не перепало.
Размара был выше Хуссейна званием и обладал большей властью.
Нет, встреча дала результат, и притом очень важный, хотя Уординг и Франко
Серра так и не оценили по достоинству полученную информацию.
Они были недалеко от аэропорта, уже потянулись обширные заснеженные
пространства взлетных полос. Негромко зазвонил радиотелефон. Риккардо взял
трубку.
— Добрый вечер, синьор Риккардо. Это Эстер, надеюсь, я вам не помешала.
Риккардо прекрасно знал Эстер: опытная секретарша, она уже двадцать лет
проработала в компании. По голосу он понял — Эстер сообщит какую-то
потрясающую новость.
— Говори! — с нетерпением отозвался Риккардо.
— Синьора Летициа... ваша матушка... она звонила...
— Моя мать звонила? — не поверил сразу Риккардо.
— Да. — И Эстер выложила главное: — Она дома. Ждет вашего звонка.
— Спасибо, — произнес Риккардо и положил трубку.
Итак, мать нарушила десятилетнее молчание. С того дня, когда он вырвал у нее
из рук руководство семейной корпорацией, она отказывалась видеться и
говорить с ним. Риккардо, конечно, не рассчитывал, что Роза одобрит его
действия, но он никак не ожидал полного разрыва.
Джулио и Альберто умерли, их вдовы без конца ссорились, мать старела и
уставала, а концерн требовал энергичного руководства. У Риккардо хватало
воли и знаний, чтобы взять дело в свои руки. Розе в конце концов пришлось
убедиться, из какого теста сделан ее младший сын, которому в светской
хронике навесили ярлык плейбоя. В сущности, он воспользовался средствами и
приемами, преподанными ему самой Розой. Но она вместо того, чтобы воздать
должное Риккардо, предпочла оставить победителя в одиночестве.
Так Риккардо, обожавший мать, познал на гребне успеха не только опьяняющую
радость, но и безысходную горечь.
Автомобиль остановился рядом с вертолетом, двухтурбинным
Дофином
.
Президент первым поднялся на борт элегантной бело-голубой машины. Командир и
второй пилот поздоровались с ним, а стюардесса Джульетта улыбнулась.
Джульетта, брюнетка со светлыми глазами, была девушкой сдержанной и
воспитанной. Она тут же налила в большой хрустальный бокал солидную порцию
Димпл
и поставила на столик около кресла в салоне.
Риккардо поблагодарил стюардессу, уселся и, сняв трубку телефона, приказал:
— Выключи этот вой!
Он имел в виду бразильскую музыку, доносившуюся из стереомагнитофона.
Девушка выключила и вышла, оставив президента одного в салоне. Риккардо
набрал номер матери. Она ответила сразу же после первого гудка. Голос Розы
звучал так же звонко и молодо, как и десять лет назад. Сын почувствовал
острое волнение.
— Здравствуй, мама! — пробормотал Риккардо.
Ему вдруг показалось, что он снова стал мальчиком, а мать приехала навестить
его в колледж в Бостоне. Сердце Риккардо учащенно забилось, лицо вспыхнуло.
Но Роза быстро расставила все по местам:
— Я тебя ищу не потому, что соскучилась, — заявила она.
— Я так и думал, — справившись с собой, спокойно ответил сын.
— Не заблуждайся на мой счет и ничего такого не воображай.
— А я и не успел ничего вообразить. Что я могу для тебя сделать?
— Для меня — ничего, — оборвала сына Роза. — Я у тебя никогда
ничего не попрошу. Речь идет о Глории...
— Что с ней? — встревожился Риккардо.
— Пыталась покончить с собой. — Голос матери не дрогнул, но она
тут же поспешила успокоить сына: — Жива... чудом осталась жива...
— Слава Богу! — прошептал Риккардо.
— Не исключено, что она попробует повторить попытку, — добавила
Роза.
Риккардо взглянул в иллюминатор. Снежную пустыню оживляли лишь дрожащие огни
аэропорта.
— Где она? — спросил наконец Риккардо.
— В клинике, — ответила мать. Сын сразу понял, какую клинику она
имеет в виду.
— Она одна, — уточнила Роза и тут же положила трубку.
Риккардо застыл на мгновение с трубкой в руке. Потом встал и заглянул в
кабину пилота:
— Полетели!
— Диспетчер сообщил, что надвигается снежная буря, — сказал
командир экипажа, молодой француз со светлыми кудрявыми волосами.
— Разве у нас нет приборов? — раздраженно спросил Риккардо.
Он имел в виду бортовую аппаратуру, позволявшую летать при любых
метеоусловиях. Никакая буря не могла остановить Риккардо, раз Глория
нуждалась в нем.
— Работает или нет эта чертова штука, на которую мы угробили три
миллиарда? — раздраженно поинтересовался президент.
— Работает, — ответил француз, пытаясь улыбнуться.
Для сотрудников Риккардо Летициа риск входил в профессиональные обязанности.
Таковы были правила игры, и пилот их прекрасно знал.
— Я только сказал, что диспетче
...Закладка в соц.сетях
