Жанр: Любовные романы
Миланская роза
Несравненная Роза Летиция — удивительная женщина, глава крупной семейной
корпорации — сама сделала свою жизнь. В ее большой семье были и семейные
тайны, и убийство, браки по расчету и скандальные разоблачения. Но все
изменилось, когда она встретила Ричарда. Они не клялись друг другу в вечной
любви. Они просто любили, как впервые в жизни.
1982 Моросил мелкий дождь; похоже, снега на Рождество миланцам не дождаться. Зима
пришла в город неожиданно, так обычно приходят дурные вести. Приближался
праздник, и рождественские огни в сыром тумане были бледными и
расплывчатыми.
Синьора Роза обвела взглядом улицу — мимо неслись машины, обдавая тротуар
брызгами грязной воды; шоссе вдалеке пересекала восточная автострада, совсем
рядом тянулась линия метро в сторону Кашина Гобба.
По левой стороне улицы высились многоэтажные дома, выросшие на пустырях и
окруженные чахлой зеленью. Здесь же встал огромный куб — издательство
Риццоли
.
Ей невольно вспомнилось детство: ферма, луга, зеленая равнина до самого
горизонта; взглянешь — сердце радуется.
Синьора Роза плотнее укуталась в шаль и откинулась на спинку инвалидного
кресла, которое катила высокая светловолосая девушка. Сиделка свернула на
узкую улочку и остановила коляску у двери почтового отделения.
При появлении синьоры Розы оживились погасшие взгляды; чуть слышные голоса
зазвучали с почти забытой уверенностью; мрачные, настороженные лица
заулыбались. Очередь за пенсией расступилась, пропуская обшарпанную
инвалидную коляску.
— Как вы себя чувствуете, синьора Роза?
— А как себя может чувствовать синьора в восемьдесят три года? —
не без кокетства ответила она. — Я родилась, когда в Париже открылась
всемирная выставка.
Кто-то рассмеялся, а синьора Роза усмехнулась, сверкнув необыкновенно белыми
ровными зубами. Будто отблеск далекой молодости промелькнул на ее бледном
тонком лице.
Девушка — ее сиделка — тем временем подошла к окошечку с пенсионной книжкой
в руках.
— А кто эта синьора Роза? Что с ней все так носятся? —
поинтересовалась у соседки пожилая женщина, одетая в черное.
— Синьора Роза — она и есть синьора Роза. Настоящая синьора! Матушка
моя была служанкой у них в семье. У семьи синьоры Розы тогда было имение,
вон там. — И пенсионерка показала пальцем сквозь мутное стекло куда-то
в строну издательства
Риццоли
. — Называлось оно
Фаворита
; богатые
люди были, богатые... Я, конечно, мало о них знаю, но моя бедная матушка
много могла порассказать. А потом все развалилось... никого из семьи не
осталось, пропали куда-то...
— Боже праведный! — сочувственно откликнулась ее
собеседница. — А что с ней случилось? Под машину попала?
— Чего только про нее не рассказывали! До правды никто так и не
докопался. Болтали о каком-то преступлении, — продолжала словоохотливая
женщина. — Перед самым концом войны на их семью обрушилось столько
несчастий! Кто умер, кто пропал. Дом сгорел, а землю продали. Что дальше
было — неизвестно. Только потом синьора Роза вернулась уже в коляске... Раз
в два месяца она приходит на почту за пенсией.
— Роза Дуньяни, — вызвала служащая из-за окошечка, прикрытого
пуленепробиваемым стеклом.
Сиделка взяла регистрационный журнал и ручку и положила на колени своей
подопечной. Та подписалась, а затем ей отсчитали деньги: хрустящие банкноты
по пятьдесят, десять тысяч и по тысяче лир. Всего четыреста девяносто шесть
тысяч лир.
Синьора Роза с довольным видом убрала деньги вместе с пенсионной книжкой в
потрепанную черную сумочку, любезно, с улыбкой, распрощалась со всеми и
бесшумно удалилась в сопровождении статной блондинки.
Девушка покатила коляску по улице, ловко маневрируя на мокром асфальте, и
скоро свернула на тихую боковую улочку. Там, рядом с оградой какой-то
мастерской, стоял бронированный
Роллс-Ройс
. Навстречу женщинам с улыбкой
поспешил молодой, атлетического сложения шофер.
Роза выпрямилась и резким движением сбросила с плеч шаль, которую белокурая
девушка едва успела подхватить. Шофер, словно куклу, взял синьору на руки и
привычным движением опустил на заднее сиденье машины. Сиделка сложила
инвалидное кресло, засунула его в багажник и села рядом с хозяйкой.
Роза Дуньяни сбросила маску скромной пенсионерки и снова стала самой собой —
Розой Летициа, в недавнем прошлом главой авиационного концерна
Роза Летициа
и сыновья
. Ее считали одним из серых кардиналов международной финансовой
империи. Зашуршали шины, и
Роллс-Ройс
двинулся в сторону центра.
— Помоги мне снять эту мерзость, — приказала Роза, расстегивая
черное драповое пальто.
— Сию минуту!
И Олимпия — так звали белокурую девушку — помогла госпоже избавиться от
поношенного пальто.
— Ты слышала жалобы этих несчастных? Не забудь связаться с профессором
Батталья насчет операции бедняги Пассони, — сказала синьора Роза.
— Да, конечно, — поспешила ответить девушка.
Она никак не могла привыкнуть к причудам хозяйки.
— А как рада Анита! Наконец-то у бедняжки есть крыша над
головой, — продолжала Роза.
— И она так и не узнает, что получила квартиру благодаря вам?
Роза только пожала плечами:
— А какая разница? Пусть думает, что мир не без добрых людей. И
благодарить ей никого не надо...
— А вы когда-нибудь считали, скольким людям помогли? — спросила
Олимпия, убирая шаль и черное пальто в большой блестящий бумажный пакет с
надписью
Каравелла
.
Шофер передал на заднее сиденье горжетку из черно-бурых лис, легкую, как
облако, и необыкновенно теплую. Роза, поймав в зеркальце заднего обзора
взгляд молодого человека, улыбкой поблагодарила его.
— Скольким людям я помогла... — задумчиво произнесла Роза, —
не стоит считать...
— Вы слишком добры, — не без иронии заметила Олимпия.
Хозяйка уловила ее сарказм, но оставила его без внимания.
— Не говори глупости, — резко возразила Роза, — если на
другой чаше весов окажутся те, кто из-за меня пострадал, эта чаша
перевесит...
— Могу себе представить, — ехидно заметила девушка.
— Ты себе слишком много позволяешь! — оборвала ее хозяйка.
Девушка помогла старухе накинуть на плечи лисью горжетку и примирительно
произнесла:
— Вы, синьора, развлекаетесь, изображая из себя бедную пенсионерку.
— Ну, бедной меня, пожалуй, не назовешь, но я действительно
пенсионерка, — возразила Роза. — Теперь я всего-навсего Роза
Дуньяни, вдова Руджеро Летициа, по документам — домохозяйка, пенсионерка,
собственных средств не имею.
Теперь, когда Роза сняла поношенное пальто и уродливую шаль, серебристо-
седые волосы и живой взгляд по-особому освещали ее тонкое лицо.
— Значит, вы только из любопытства возвращаетесь к собственному
прошлому? — вызывающе спросила Олимпия.
— И почему я до сих пор не выставила тебя вон?
— Наверное, я вам нужна...
— Да я таких сотню найду! — резко оборвала она сиделку.
— Разве? — смутившись, пробормотала Олимпия, вдруг испугавшись,
что позволила себе слишком много.
Но синьора, похоже, не собиралась сердиться, и девушка успокоилась.
— Сотню! — решительно повторила Роза. — А держу я тебя
потому, что мне по нраву твоя прямота.
Слава Богу, пронесло!
— с облегчением вздохнула Олимпия и, не удержавшись,
взглянула на ноги хозяйки.
Та заметила взгляд и прекрасно поняла, что он означает.
— А на ноги мои не смотри! — велела Роза. — Если мне взбредет
в голову дать тебе пинка, я еще вполне в силах это сделать. — И она
добавила со всей серьезностью: — Я могу сделать все, если действительно того
захочу.
Попробуй снова стать молодой...
— подумала про себя Олимпия. Однако она
поостереглась высказаться так прямо и резко вовсе не потому, что боялась
оскорбить хозяйку, а из страха потерять место. Но Роза, казалось, читала ее
мысли.
— Скажи, скажи, змея, что у тебя на уме? — ехидно спросила
синьора.
Ответ не заставил себя ждать.
— Хотела бы я быть такой же сильной, как вы, — призналась девушка,
и, в общем, она не кривила душой.
Если чему и завидовала Олимпия, то именно силе духа хрупкой старой женщины.
Богатство и могущество Розы — все было лишь следствием ее несгибаемой воли.
— Увы! — вздохнула Роза, и в глазах ее промелькнула грусть. —
Тело мое наполовину мертво.
Она помолчала, а потом, похлопав Олимпию по крепкой круглой коленке,
добавила:
— Ноги мои отходили свое, а скоро и остальное последует за ними. А ты
еще завидуешь...
Девушка попыталась утешить ее:
— Не всегда же так было...
— Нет, — улыбнулась Роза, — бывало и куда хуже!
Бронированный
Роллс
, провожаемый завистливыми взглядами, уверенно и
бесшумно двигался в потоке машин, который, казалось, расступался перед
роскошным автомобилем. Сквозь стекла лимузина проплывавшие в сером тумане
вывески магазинов и дорогие витрины казались еще заманчивей.
Роза откинула крышечку в подлокотнике сиденья и вынула синюю бархатную
коробочку; в ней оказалось четыре изумительных кольца. Она надела по одному
на указательный и средний палец левой руки и два — на безымянный палец
правой. Роза вытянула руку, любуясь чудесными камнями, вставленными в
ажурные оправы.
— Прошу, синьора, — сказала Олимпия, протягивая госпоже зеркало.
Роза несколькими взмахами расчески привела в порядок серебристо-седые
волосы. В зеркале отразилось ее все еще красивое лицо.
— Ну вот, — заключила она, — как бы то ни было, но
возвращаться иногда к началу собственного пути весьма полезно.
— Возвращаться, чтобы творить добро? — не удержалась от вопроса
Олимпия.
Роза строго и властно взглянула на служанку.
— Запомни, — произнесла синьора, — творящий добро облегчает
жизнь прежде всего самому себе. Я не хочу забывать, какой путь прошла, и не
желаю утрачивать связи с реальной жизнью.
— Конечно, я понимаю, синьора, — поспешила заметить Олимпия,
думая, что хозяйка ожидает ответа.
Но Роза, не обращая внимания на девушку, продолжала как бы про себя:
— Я всегда оставалась в одиночестве — и в горе, и в радости. —
Кивком головы она велела Олимпии убрать зеркало. — У беды друзей нет, а
успех порождает досаду и зависть. В грязной луже, внизу, орут лягушки, а
заберешься наверх, на колокольню, — там надрываются вороны.
Она ненавидела лицемерие и любила называть вещи своими именами. Абсолютно
все: и то, что относилось к судьбе человека, и то, что было связано с
сексом, и то, что касалось ее собственных отношений с ближними.
— Вы себя плохо чувствуете? — спросила Олимпия, заметив, как
изменилось выражение лица хозяйки.
— Пока нет, но постучи по дереву! — заметила Роза, роясь в сумочке
в поисках ключей.
Роллс
двинулся по улице Монтенаполеоне и доехал до угла улицы Джезу. Роза
с презрением взглянула на галерею, выстроенную по проекту бездарных
архитекторов перед магазином Картье. Узкая, как нора, галерея, накрытая к
тому же бело-желтым тентом, может, и смотрелась бы где-нибудь на Пятой
авеню, но одним своим видом оскорбляла знаменитую старинную миланскую улицу.
— Какая гадость! — возмутилась Роза. — Напомни мне позвонить
мэру.
— Конечно, синьора. — И Олимпия тут же отметила поручение в
записной книжке.
Роллс
свернул на улицу Джезу и вскоре оказался у старинного дома
восемнадцатого века. Развернувшись, машина съехала вниз, в просторный гараж.
Там стояли автомобили разных эпох, все на ходу и сверкавшие, как зеркала.
Эти модели осчастливили бы любого коллекционера, а Розе они напоминали о
прошедших годах. Она любовалась автомобилями, но сердце ее переполняла
грусть.
Шофер вышел из
Роллса
, открыл заднюю дверцу и заботливо склонился к
хозяйке.
— Вы позволите, синьора? — спросил он, широко улыбаясь.
— Конечно, позволю, — усмехнулась Роза.
Молодой человек взял ее на руки и понес к лифту.
— Право, мне не на что жаловаться, — продолжала старуха, —
какая другая женщина в моем возрасте может себе позволить такую роскошь? У
калеки есть свои преимущества. — И добавила: — Конечно, если калека
богата.
— Вы всегда шутите, синьора, — отозвался шофер Марио.
— Вам еще что-нибудь угодно? — заботливо спросила Олимпия.
— Нет, пока ничего, — ответила Роза и снова улыбнулась Марио.
Ей нравилось шутить с молодым шофером.
Олимпия открыла дверь лифта, и с едва слышным шелестом кабина вознеслась на
последний этаж. Они вышли в коридор, выдержанный в нежных матовых тонах:
свет, цвет, вся обстановка. Марио опустил улыбающуюся Розу в другое кресло
на колесиках. У кресла в почтительном ожидании стоял верный Клементе,
старый, согнутый годами слуга. Голубые, подернутые пеленой глаза приветливо
улыбались.
Клементе провел рядом с Розой всю жизнь. Еще мальчишкой оставил он родную
ферму и следовал за Розой в ее сумасшедшей гонке по всему миру — сквозь
годы, сквозь страны, сквозь жизнь. Он видел, как усмиряла она мужчин,
лошадей, моторы; он видел, как она смеялась и плакала. А теперь Клементе
наблюдал, как Роза умирала, но он не отдавал себе в этом отчета, потому что
умирал вместе с ней.
— Ох, синьора Роза, если б вы знали... — затянул Клементе свою
обычную присказку. — Если б вы знали... — твердил он, толкая
слабыми руками кресло по мягкому плотному ковру.
Волнение сжимало ему горло, не давая говорить. Всю свою долгую жизнь
Клементе жил чужими чувствами: радость, боль, возмущение или гнев никогда не
бывали порождены его собственными переживаниями. Они лишь отражали события
бурной жини Розы Летициа, урожденной Дуньяни.
Клементе был единственным человеком, которому было известно все о Розе и ее
семье: скандалы, интриги, любовные истории, несчастья и мрачные тайны. И он
собирался унести все это с собой в могилу.
— Ты стареешь и заговариваешься! Давай, говори же! — потребовала
Роза.
Она повернулась в кресле, чтобы лучше видеть лицо старого слуги, пока тот
провозил коляску через холл, отделанный светлым орехом, к кабинету хозяйки.
Роза больше не притворялась; игра миллиардерши, развлекавшейся посещением
почты, была забыта. Она любила Клементе — самого близкого ей человека, но
надавала бы ему пощечин, если бы он не решился объясниться.
— Если б вы знали, синьора Роза! — опять затянул он обычную песню.
Когда происходило что-то из ряда вон выходящее, Клементе терял речь, он едва
лепетал слова, и понять его было совершенно невозможно. Последний раз такое
случилось с ним лет десять назад и, как всегда, предвещало беду. Роза
прекрасно помнила ту историю: тогда она еще была молода, ей не исполнилось и
семидесяти трех.
А Клементе и тогда выглядел стариком. Он путался в словах и никак не мог
выговорить страшную весть: сын Розы, Риккардо, обвел вокруг пальца мать и
овдовевших жен своих братьев, став единственным главой концерна
Роза
Летициа и сыновья
.
Роза в тот год как раз вернулась из швейцарской клиники, где целая команда
специалистов во главе с профессором Хансом Бровером разглаживала ей морщины,
заставляя повернуть вспять бег времени и пытаясь возвратить иллюзию
молодости. И тогда Клементе выбежал ей навстречу, твердя:
Если б вы знали,
синьора Роза!
Ей пришлось призвать на помощь всю свою силу, чтобы победить болезненную
нервозность Клементе. Но когда наконец удалось понять, в чем дело, прахом
пошел двухмесячный труд швейцарских врачей. Что-то у нее сломалось внутри, в
сложной и хрупкой системе мозгового кровообращения. Розу разбил паралич,
приковавший ее к инвалидному креслу.
— Если б вы знали, синьора Роза! — раздавалось над ее ухом старческое бормотание Клементе.
Они остановились у дверей ее кабинета. Роза решила стерпеть и дождаться,
пока он выговорится. Да и что ее могло теперь волновать? Несчастья больше не
причиняли ей страданий, а радости не согревали душу. Прожитые годы и
жизненный опыт помогали ей находить верные интонации и точные реплики в
разговоре, но чувства и переживания остались в прошлом, теперь ее удел —
лишь бледные призраки прежних страстей.
Клементе стоял перед ней, умоляюще сложив руки.
— Синьора Роза, — все твердил он, — синьора Роза, не знаю,
как и сказать...
— Старый болван... — проворчала Роза.
Ей хотелось, чтобы Клементе оставил при себе известие, которое так мучило
его, но она была уверена, что горестная весть сейчас обрушится на нее.
— Речь идет о синьоре Глории... — выговорил наконец старый слуга.
У Розы перехватило дыхание.
— Глория? — прошептала она.
И без того бледное лицо старой женщины стало мертвенно-белым. Пальцы
вцепились в подлокотники кресла, словно Роза хотела вскочить и побежать. К
ней вновь вернулась решимость, и глаза гневно засверкали. Потом взгляд ее
растерянно смягчился.
— Почему именно Глория? — пробормотала она, обращаясь к
неприступному и безжалостному Богу. — Ну меня ты не пощадил, так я
заслуживала наказания. Но почему Глория?
Пальцы Розы разжались, и она откинулась на спинку кресла.
— Рассказывай все!
— Синьора Глория в клинике, — ответил Клементе, к которому наконец
вернулся дар речи.
— Когда ее увезли?
Все сведения у Клементе приходилось вырывать чуть ли не силой.
— Незадолго до вашего возвращения домой.
— Что с ней случилось? — уже спокойно спросила Роза.
— Наглоталась снотворного. Очень много разных лекарств... Кажется, она
хотела умереть... — добавил Клементе, призвав на помощь все свое
мужество. — Горничная нашла ее, вызвала
Скорую
, а потом позвонила
сюда. Она ничего никому не расскажет, ей можно доверять.
— Позови Марио! — приказала хозяйка.
Она ошиблась, думая, что ее уже ничто не может тронуть. Было и у нее
уязвимое место, и судьба точно нанесла удар.
— Слушаюсь, синьора, — почтительно отозвался Клементе.
— Я еду в клинику Пресвятой Девы.
Клиника Пресвятой Девы на шестьдесят процентов принадлежала Розе, хотя
официально владельцем числилось акционерное общество с конторой в Вадуце.
Здесь семейство Летициа спасалось от болезней. Никакие сведения о членах
семьи ни при каких обстоятельствах не выходили за стены клиники.
Почти шесть часов прождала Роза в комнате рядом с палатой интенсивной
терапии, где лежала Глория. Время от времени к ней заходил профессор
Батталья, внимательно следивший за состоянием больной. Он старался
поддержать Розу, но пока не решался делать прогноз на будущее.
— Как она?
— Гораздо лучше, — поспешил заверить ее профессор.
— Глория справится?
— Должна. Организм крепкий, и привезли ее вовремя.
— Будем надеяться... — вздохнула Роза.
Врачи могли и ошибаться, несмотря на свой опыт и всесилие науки. Ведь
человек всегда был странным созданием — он мог упасть с четвертого этажа и
остаться целехоньким, а мог и умереть от пустяка.
— Чем я могу вам помочь? — участливо справился профессор Батталья.
— Сообщите, когда жизнь моей внучки будет вне опасности, хорошо бы
поскорей!
Роза не стала ничего есть, только выпила стакан воды. Время шло, а она все
думала о Глории. Судьба внучки вовсе не походила на жизнь ее бабушки, но обе
были одинаково несчастливы.
Лишь ближе к вечеру Розе сообщили долгожданное известие: жизнь Глории вне
опасности. Профессор Батталья улыбался. Он выглядел усталым, но
удовлетворенным. Спасение внучки синьоры Летициа, пожалуй, даст возможность
обновить в клинике радиологическое отделение.
— Можете зайти к ней и поговорить, — предложил он, — но
недолго и...
— Не утомлять ее, знаю, — прервала его Роза и жестом приказала Олимпии взяться за кресло.
— Я сам помогу вам, — вызвался профессор и покатил кресло в
палату.
Оказавшись рядом, лицом к лицу, бабушка и внучка никак не выказали своих
чувств. Профессор оставил их наедине. Глория протянула Розе руку, и та сжала
ладонь внучки в своей. У обеих руки были холодны как лед. Черты лица Глории
заострились, а кожа казалась белее подушки. Карие глаза оттеняли темные
круги.
— У тебя чудесные духи, бабушка,
Арпеджио
... такой аромат... —
едва слышно произнесла Глория.
— Да, пахнут приятней, чем эти противные лекарства, — живо
отозвалась Роза.
— Прости, тебе приходится из-за меня страдать.
— Жизнь закончится, когда ей положено. И нечего захлопывать дверь
раньше времени, — назидательно заметила бабушка.
— Мне так не терпелось покончить со всем этим. Я не счастья искала в
забвении, а покоя. В этой абсолютной пустоте я чувствовала себя хорошо, как
никогда.
— Глупости! — резко оборвала внучку Роза. — Никогда не
слышала подобной ерунды и слышать не желаю.
Голос старой женщины звенел — Роза дала волю возмущению.
— Ну вот, теперь я тебя узнаю, — с вымученной улыбкой произнесла
Глория. — Не забудь, ты не должна меня утомлять, — иронически
добавила девушка, намекая на рекомендации врача.
— Ладно, оставим пока, — сдалась бабушка.
Роза неотрывно смотрела на тонкий строгий профиль внучки, в ее огромные
глубокие глаза, в которых еще таились мятежные отблески. А мягкие трепетные
линии рта, казалось, дышали нежностью.
— Ты меня простила?
— Еще спрашиваешь!
Роза сделала вид, что рассердилась.
Ей показалось, будто жизнь вернулась в обычное русло и попытка самоубийства
Глории — всего лишь дикая нелепость.
— Тебе тоже надо бы отдохнуть, — участливо заметила Глория.
— У тебя совета не спрашивают! — оборвала ее Роза.
— Да уж, конечно! — усмехнулась Глория.
В ней странно перемешалась кровь Дуньяни, уроженцев Ломбардии, сицилийцев
Летициа и американцев Монро, среди предков которых были краснокожие. В
двадцать шесть лет она имела диплом филолога, множество друзей по всему миру
и титул княгини, полученный после бракосочетания с Консалво Брандолини дель
Рио. Ею восхищались, и ей завидовали. И вот эта счастливица оказалась в
реанимационном отделении, и ее чудом спасли.
— Неужели тебе так невмоготу? — спросила Роза, стараясь не выдать
собственного волнения. — Неужели тебе так трудно жить?
— Этому ремеслу я еще не научилась.
— Опять слова! — рассердилась бабушка. — И где ты их только
набралась! Не то чтобы нам выпала лучшая в мире участь, но жизнь-то Бог дал
всего одну...
Глория устало смежила веки и отвернулась: что бы она ни сказала, все
прозвучало бы фальшиво. Появилась медсестра — предупредить Розу, что пора
уходить. Но, увидев, как безмолвно страдают обе женщины, осторожно прикрыла
дверь.
— Как же я не заметила, что с тобой происходит? — вздохнула Роза.
— Я оказалась хитрей: мне удалось скрыть, а тебе не удалось
обнаружить, — иронично заметила Глория, посмотрев бабушке в глаза.
— Именно это меня и тревожит...
— Думаешь, если бы ты догадалась, то смогла бы повлиять на меня?
Глория усмехнулась, в словах ее чувствовался вызов.
— Моя жизнь принадлежит мне! — резко произнесла она. Но тут же
добавила: — К несчастью, мне...
И она отвернулась, прячась лицом в подушки.
Роза старалась подыскать нужные слова, уместные в такую минуту, но слова не
находились,
...Закладка в соц.сетях
