Жанр: Любовные романы
Джулия. Сияние жизни
...сь, ты совсем
больная!
— Оставляю
Фонтекьяру
на тебя, — ответила Теа на ходу. —
Мне надо съездить за Марчелло.
Через полчаса она была уже в Милане. Поставив машину в запрещенном месте,
она направилась к старинному особняку на улице Сената — родовому гнезду
аристократического рода Бельграно. Теперь особняк принадлежал страховой
компании, и Марчелло был обыкновенным квартиросъемщиком.
На Теа нахлынули воспоминания. Здесь, в мансарде, она провела когда-то много
счастливых ночей, здесь она забеременела, отсюда мать почти насильно увезла
ее в швейцарскую клинику, где ей сделали неудачный аборт... Она была тогда
глупой неопытной девчонкой, а обнищавший граф Марчелло Бельграно ди Селе
пил, мало думая о будущем. Держать собственных лошадей ему было не по
карману, поэтому, чтобы не расставаться с ними, он давал уроки верховой
езды. Лошади спасли их обоих: Марчелло перестал пить, Теа обрела опору в
жизни.
Она нажала кнопку домофона, но ей никто не ответил. Наверное, Марчелло пошел
ужинать, решила она и села прямо на холодный тротуар. Ее голова бессильно
опустилась на колени, незаметно для себя она задремала.
Кто-то погладил ее по голове. Не открывая глаз, она вдохнула знакомый запах
Флориса
и услышала теплый родной голос:
— Ты похожа сейчас на заблудившегося жеребенка.
— Мне плохо, Марчелло! — с трудом поднимая тяжелые веки, сказала
Теа.
— Вижу. — Марчелло помог ей подняться и, отперев дверь, пропустил
вперед. — Входи.
— Возвращайся в
Фонтекьяру
, я без тебя больше не могу.
Это были не те слова, что она готовила заранее. Теа хотела сказать, что
любит Марчелло, что не мыслит жизни без него, но у нее раскалывалась голова,
и перед глазами все расплывалось из-за высокой температуры.
Ответа она не услышала, да и не нужно было никакого ответа. Марчелло
вернется в
Фонтекьяру
, обязательно вернется, в этом у нее не было никаких
сомнений.
Глава 66
Теперь Жорж Бертран знал, кого ему благодарить. Конечно, Угетт Леклерк! Она
выдала его Франко Вассалли, рассказав ему о планах Бертрана выкупить у
англичанина часть акций
Интерканала
. Зачем рассказала — это второй вопрос.
Бертран знал, что она шагу не сделает, не посоветовавшись со своим мужем-
замминистра, в том числе и о том, с кем ей спать.
Высокопоставленный рогоносец сейчас, как никогда, заинтересован в хозяине
телевизионного канала: ведь на носу выборы, а его партии нужна поддержка в
средствах массовой информации. Бертран поддерживает другую партию, поэтому
не представляет сейчас интереса для дипломата.
— Да, мне все ясно, — сказал он, обращаясь к Пьеру Кортини, —
Леклерк финансирует новый проект Вассалли, а тот за это дает его партии
эфирное время перед выборами. Скажи, разве это честно?
— Честность в бизнесе так же неуместна, как чопорность в
постели, — с философским видом заметил Пьер. — В обоих случаях
ничего хорошего не выйдет.
— Да что ты понимаешь! — разозлился Бертран.
— Я так понимаю, что, если бы ты не начал первым копать под Вассалли,
ничего бы и не случилось. У этого итальянца светлая голова, и если бы ты
проявил чуточку терпения, то имел бы сейчас свою выгоду.
Интерканал
постепенно начинает приносить прибыль, и не потеряй ты в результате своей
необдуманной затеи часть акций, был бы теперь в выигрыше. Учись у Вассалли —
вот кто все умеет просчитывать!
— Уж не на его ли ты стороне? — еще больше разозлился Жорж.
— Я на твоей стороне, потому что на тебя работаю, а ты мне за это
платишь, хоть и относишься ко мне, как к своему злейшему врагу. Я ведь тебя
предупреждал: с Вассалли лучше не связывайся! Он игрок, причем азартный
игрок. Ему хватает ума и хладнокровия все взвесить и продумать, рассчитать
каждую мелочь, а потом уже действовать. Поэтому он не проигрывает.
— Но он не чист на руку!
— Победителей не судят, — пожал плечами Пьер.
— Зачем он связался с Леклерками? — проверяя свои подозрения,
спросил Жорж.
— Они для него лишь ступенька в достижении собственной цели, проходные
фигуры. Такие, как Леклерки, всю жизнь суетятся, пытаясь урвать побольше, но
обычно плохо кончают.
— Вот это ты верно говоришь, я тоже думаю, что они плохо кончат.
Кстати, что там с южно-африканской шахтой? В каком положении наши дела?
— Шахта обанкротилась. Твои последние акции я как раз сегодня продал
Леклеркам, — усмехнулся Пьер. — Правда, официального объявления о
банкротстве еще не было, оно появится завтра утром после открытия биржи.
Губы Бертрана расплылись в довольной улыбке.
— Спасибо, вот порадовал, так порадовал.
— Тебе очень идет улыбаться, — насмешливо глядя на патрона,
заметил Пьер. — Жаль только, поводом для твоего хорошего настроения
обычно бывают не собственные победы, а чужие поражения.
— Я знаю, ты меня недолюбливаешь, верно? — Улыбка на лице Бертрана
приняла зловещее выражение.
— Неужели тебя интересует, как я к тебе отношусь? — спросил Пьер.
— Ты прав, не интересует, — согласился Бертран. — Ты
работаешь, я плачу, а всякие там сантименты в контракт не входят.
Когда Пьер вышел, одарив его презрительным взглядом, Бертран уставился в
окно. Бульвар Сен-Жермен был почти не виден за сеткой дождя. Уже два дня
лило как из ведра, такой холодной и дождливой осени в Париже Бертран не
помнил.
Наконец он поднялся из-за стола, надел свой
барберри
на кашемировой
подкладке, взял зонт и вышел. Выпив горячего грога в
Де Маго
, он
направился в Латинский квартал и вскоре остановился перед старинным дворцом,
принадлежавшим некогда, по преданию, самой мадам де Помпадур, а теперь
поделенным на роскошные квартиры, в которых жили известные артисты и люди с
тугими кошельками.
Бертран открыл дверь своим ключом и сразу же услышал визгливый лай Фортуны,
йоркширского терьера Угетт. Между банкиром и собакой отношения не сложились
с самого начала, но теперь это уже не имело никакого значения.
— Заткнись! — тихо сказал он собаке и замахнулся на нее зонтом.
Фортуна бросилась в гостиную с таким визгом, будто он ее ударил.
— Это ты, дорогой? — сладким голоском спросила Угетт из глубины
квартиры.
Бертран не ответил. Он поставил зонт, повесил плащ и шляпу.
Может, принять
душ? — подумал он вдруг. — Горячая вода ведь входит в квартплату,
а у меня уплачено до конца месяца
. От квартиры он решил отказаться — зачем
она ему теперь? Бертран вспомнил деда, который любил говорить, что
бережливость — залог благосостояния. Следуя всю жизнь этому правилу, тот
мылся всего два раза в неделю, да и то в той же воде, в которой уже вымылись
его дети и жена.
Сразу же пройдя из передней в ванную комнату, Бертран разделся и встал под
горячую воду, предвкушая, как сообщит своей любовнице убийственную новость.
Потом вытерся пушистой махровой простыней, подушился и снова надел костюм.
Когда он появился наконец в гостиной, красавица Угетт, закутавшись в
белоснежный халат, сидела с ногами на диване и разгадывала кроссворд.
Фортуна, свернувшаяся калачиком у нее на коленях, грозно оскалилась при виде
Бертрана.
— Почему ты в костюме? — удивилась Угетт.
— Так, — неопределенно ответил он и налил себе немного кальвадоса
из початой бутылки.
— Ты чернее тучи, что-то случилось, пупсик?
— Не смей называть меня пупсиком! — взорвался он.
— Я не понимаю тебя, — расширив от удивления свои красивые глаза,
сказала Угетт.
Собака подняла уши и из-под густой челки сверкнула на Жоржа злобным
взглядом.
— Ты пришел и, не поздоровавшись, отправился в душ, теперь сидишь как
на иголках. У тебя что, неприятности?
— У меня нет, а у тебя, кажется, да, — сказал Бертран, с трудом
сдерживая злорадство.
— И что же это за неприятности, о которых ты знаешь, а я нет? —
беззаботно улыбнувшись, спросила Угетт.
— Я ухожу от тебя, вот что!
Бертран ожидал криков, слез, но никак не невозмутимого молчания.
— Знаешь такую пословицу:
Свято место пусто не бывает
? Если ты шел
сюда под дождем только ради того, чтобы сообщить мне эту новость, то
напрасно. Мог бы и по телефону это сделать. А то как бы после такой прогулки
у тебя ревматизм не разыгрался, — и, посмотрев на банкира презрительным
взглядом, она добавила: — Пупсик.
— А разве тебе не хочется знать, почему я ухожу? — обескураженно
спросил Бертран.
— Причина, надо думать, у тебя есть.
— Есть, и сейчас ты ее узнаешь.
— Может, отложим до следующего раза? — подавив зевок, спросила
Угетт равнодушным тоном.
— Следующего раза не будет, переходим сразу к заключительной части.
— Я вся внимание, — насмешливо сказала она, продолжая гладить
собаку.
— Все, что ты по моему совету вложила в акции южноафриканской шахты,
превратилось в пшик. Компания обанкротилась.
— Ты шутишь!
Лицо ее стало бледным. Она резко сбросила с колен собаку, и та испуганно
забилась под диван.
— Нет, не шучу. Ты потеряла двадцать пять миллионов франков, потому что
не существует больше ни самого акционерного общества горнодобытчиков, ни его
филиалов.
— Значит, ты все знал и подложил мне такую свинью! — Голос ее не
слушался, и она невольно схватилась за горло.
Бертран в ответ лишь усмехнулся.
— Зачем? — В ее глазах стояли слезы.
— А зачем ты у меня за спиной завела шашни с Вассалли? Зачем выдала ему
мои планы? Зачем материально поддерживаешь его новую кинокомпанию? Ответь!
Мату Хари из себя строила, вела двойную игру и сама же и попалась.
Представляю, как обрадуется твой муж, когда ты сообщишь ему такую приятную
новость! Он свои деньги честно зарабатывает, так что я ему не завидую.
Произнеся эту горячую тираду, банкир встал и направился к дверям. На Угетт
жалко было смотреть.
— Жорж, подожди, — взмолилась она.
— Передай привет мужу, — бросил он через плечо и, одевшись, вышел
из квартиры.
Всего за полчаса он освободился от любовницы, которая уже начала ему
надоедать, и отомстил за ее предательство. Теперь, попав в затруднительное
положение, Угетт наверняка решит продать пакет акций новой компании Франко
Вассалли, а он купит их, поскольку дело, кажется, прибыльное. Итальянец
рассчитывал без него обойтись, но не вышло, придется ему считаться с Жоржем
Бертраном.
Джулия делала первые наброски к новому роману. Закрывшись у себя в кабинете,
она продумывала сюжет и пыталась представить будущих героев, которые пока
больше напоминали бесплотных призраков, чем реальных людей. Это был самый
трудный, но и самый интересный этап: Джулии нравилось расставлять на
воображаемой сцене действующих лиц, подбирая для каждого внешность,
характер, манеру говорить.
В доме было тихо. Амбра, продолжая по заведенному порядку приходить на целый
день, жаловалась, что ей нечего делать. Иногда звонил издатель Рибольди. Он
с удовольствием сообщал Джулии об успехе ее последнего романа за границей и
о хвалебных рецензиях в прессе.
Джулию, как ни странно, это мало волновало. Она обрела долгожданный душевный
покой и жила в своем собственном мирке, словно в коконе, отгородившись от
остального мира. Она много спала, мало двигалась и ела с большим аппетитом.
Ей хотелось скорее почувствовать, как шевелится ребенок в ее животе, но она
понимала, что еще рано и надо набраться терпения. Новая, зреющая в ней жизнь
нуждалась в защите, и она, подчиняясь древнему инстинкту, оберегала ее как
только могла. О Гермесе Джулия думала часто, но уже без боли, понимая, что
будущему ребенку ее переживания могут причинить вред.
Внизу послышался звонок, щелкнул замок, и Джулия услышала, как радостно
вскрикнула Амбра. Джулия невольно поправила прическу, собрала на столе
листки с записями и выжидающе посмотрела на закрытую дверь кабинета. Сердце
ее учащенно забилось от волнения.
Вдруг дверь распахнулась, и Джорджо бросился ей на шею. Довольные, Амбра и
Лео с порога наблюдали за встречей матери и сына.
— Слава Богу, вернулся, — со вздохом облегчения сказала Амбра.
— Вот так сюрприз! — обрадовалась Джулия, прижимая к груди
блудного сына.
— Он позвонил и сказал, что хочет домой, причем немедленно, — со
смехом сказал Лео.
— Пойдемте в кухню, — предложила Джулия, — сейчас Амбра нас
чем-нибудь угостит.
— Как же ты вырос за этот месяц, мальчик мой! — восторженно
сказала Амбра и любовно, как маленького, потрепала Джорджо по
волосам. — Вам, конечно, кофе? — спросила она Лео.
— Конечно, Амбра, ты же знаешь.
— А тебе? — Амбра вопросительно посмотрела на Джулию.
— А мне чай, и послабее. Значит, ты решил вернуться? — обратилась
она к сыну.
— Я же обещал тебе, что приеду домой, когда Марчелло вернется в
Фонтекьяру
, — сказал Джорджо. — Так вот, он вернулся. Они с Теа
теперь целыми днями милуются как голубки, смотреть противно. Я почувствовал
себя с ними третьим лишним.
Джулия вопросительно посмотрела на Лео, ожидая дополнительных разъяснений.
— Молодые люди имеют право уединиться в собственном доме, поэтому они
деликатно намекнули нашему сыну, что пора и честь знать, — сказал Лео.
— Верно, — засмеялся Джорджо. — Жить у них было здорово, хотя я рад вернуться домой.
— По дороге мы серьезно поговорили, — выразительно посмотрев на
Джулию, снова вступил в разговор Лео. — Джорджо решил вернуться в
школу.
— Это правда, — подтвердил Джорджо. — Я решил попробовать
наверстать упущенное. Скоро рождественские каникулы, и если вы с папой
найдете мне репетитора, я постараюсь подналечь и сдать экзамены за первый
семестр. — И он протянул руку к блюду с эклерами, которое Амбра
поставила в центр стола.
Джулия смотрела на сына во все глаза.
— Мне не снится все это? Если я сплю, ущипни меня.
— Знаешь, мне надоело быть кругом виноватым, в конце концов, я чего-
нибудь да стою, разве не так?
— Ну что, оплатим ему уроки? — с улыбкой спросил Лео. —
Думаю, Джорджо заслуживает нашей поддержки.
— Я согласна, — ответила Джулия. — Когда начнешь?
— Прямо сейчас. Позвоню ребятам, которые занимаются дополнительно, и
попрошу телефоны их репетиторов.
— Журналистом он явно не станет, — заметил Лео, поглядывая
украдкой на часы, — но менеджер из него выйдет отличный. Замечаешь,
какой он деловой?
— Ты торопишься? — обратив внимание на его жест, спросила Джулия.
— У меня через полтора часа самолет.
— Куда на этот раз?
— В Лондон.
— Давай напишу за тебя репортаж, — то ли всерьез, то ли в шутку
предложила Джулия, — и ездить никуда не придется. Тема
Англичане и
любовь
? Я угадала?
Лео весело рассмеялся.
— Нет.
Англичане и налоги
.
— Первая была бы куда интересней, верно?
— Джулия, если бы не твоя ревность, Джорджо жил бы не только с матерью,
но и с отцом.
— Глупости! — обиделась Джулия. — Мне что, больше думать не о
чем, как о твоих бесконечных романах?
— Какой вы счастливый, синьор Ровелли, — решила разрядить
обстановку Амбра, — сегодня здесь, завтра там. Если бы я начинала жизнь
сначала, то обязательно стала бы журналисткой.
Она пошла проводить его до двери, и Джулия с Джорджо остались вдвоем.
— А теперь, когда отец ушел, скажи честно, — обратилась Джулия к
сыну, — ты действительно горишь желанием вернуться в школу или просто
пускаешь пыль в глаза? Каким образом ты рассчитываешь за две недели пройти
полугодовую программу? Что-то мне не верится в твои благие намерения.
Неужели?
Джорджо серьезно посмотрел на мать, и она заметила, что в его взгляде
появилось новое, незнакомое ей прежде выражение.
— Верить или не верить — твое право, — сказал Джорджо. —
Только разговоры о равновесии — полная чепуха. Нельзя вновь обрести то, чего
не имел вообще. Я только теперь, впервые в жизни, начинаю жить в мире с
самим собой.
— Говорить ты всегда был мастак, а на деле... Совсем недавно с таким же
жаром ты доказывал мне, что стал заядлым курильщиком гашиша, так где правда?
— Вы в своем репертуаре, великая Джулия де Бласко! — горячо
воскликнул Джорджо. — Вы требуете клятв, обещаний, гарантий. Да разве
можно давать гарантии на всю оставшуюся жизнь? Когда я сказал, что мне
надоело быть кругом виноватым, я не врал. Что касается гашиша, он мне
нравился да и сейчас нравится, но я понял, что это еще не все в жизни.
Работая в конюшне с утра до ночи, я страшно уставал, но был счастлив,
счастлив по-настоящему.
Джулия вся подалась вперед, ловя каждое слово сына.
— Знаешь, что я понял? — продолжал Джорджо, вытирая губы после
съеденных эклеров. — Почти все люди наркоманы, только одним удается
освободиться от зависимости, а другим нет, или они этого не хотят. Марчелло,
например, много пил, а потом сделал над собой усилие и бросил. Я курил гашиш
и теперь тоже завязал. Теа раньше спала со всеми подряд, а потом поняла, что
в жизни есть и другие радости.
Джулия смотрела на сына и не узнавала его. Неужели за короткий срок ее
мальчик мог так измениться?
— А сигареты, транквилизаторы, которые вы, взрослые, принимаете по
совету врачей, — это разве не наркотики? А ваши амбиции, любовь к
славе, к деньгам, к комфорту? Я тебе так скажу: одни могут поставить точку и
начать сначала, а другие всю жизнь живут в плену своих заблуждений, —
разглагольствовал Джорджо, упиваясь удивлением матери. — Да что далеко
ходить! Вот ты, например, можешь отказаться от своего успеха, от этих
бесконечных интервью, от мелькания на экране и на страницах журналов? Да
никогда в жизни! Папа тоже будет вечно гоняться за своими сенсациями и
гордиться тем, что первым что-то там раскопал. А Гермес с каждой удачной
операцией все больше будет утверждаться в своей святой миссии по спасению
человечества. В общем, надо еще разобраться, что понимать под словом
наркотик
. Вредно это или, наоборот, стимулирует к жизни?
— Ты бесстыжий демагог, Джорджо Ровелли, — улыбаясь смущенной и
одновременно счастливой улыбкой, сказала Джулия, — но я люблю тебя,
паршивца. — Она порывисто обняла сына и прижала его к груди.
Среди ночи Марисоль позвонила ему в Париж и сказала, что мать плоха и
беспрестанно зовет его. Франко сразу же набрал номер Луи Фурнье.
— Сколько времени? — спросил тот, ничего не понимая спросонья.
— Два часа ночи, — ответил Франко, даже не подумав извиниться за
поздний звонок. — Я должен срочно ехать в Комо. Завтрашнее совещание
возлагаю на тебя. Если возникнут проблемы, обращайся к Магде, она в курсе
всего. Проследи, чтобы Бертран не перетянул на свою сторону Леклерков, они
нам очень нужны. И еще, извести Марту Монтини о моем отъезде.
— Будет сделано, — уже бодрым голосом заверил своего патрона
новоиспеченный генеральный директор.
К вилле Франко Вассалли подъехал на рассвете. На первом этаже светились все
окна, но не было слышно ни звука. Едва он позвонил у калитки, раздался лай,
и первым из дома выскочил Волк.
— Как дела? — спросил Франко, когда Помина открыла ему.
— Сердце отказывает, — ответила старая экономка, помогая ему снять
пальто.
— Врач был?
— Только что ушел.
— Что он говорит?
Помина в ответ лишь безнадежно покачала головой.
— Слава Богу, что вы приехали, — раздался голос садовника Альдо, и
он появился на кухне. — Синьора все время о вас спрашивает. — И
Альдо с облегчением вздохнул, словно приезд Франко освободил его от
непосильной ответственности.
Франко бегом взбежал по лестнице и на секунду остановился перед дверью
комнаты, чтобы перевести дыхание. От волнения у него перехватило горло. С
замиранием сердца он открыл дверь и на цыпочках вошел в спальню, тускло
освещенную настольной лампой с наброшенным на абажур синим платком.
Марисоль, сидевшая на стуле у постели старой синьоры, с улыбкой поднялась
ему навстречу. Серена Вассалли неподвижно лежала на высоко взбитых подушках
и, казалось, мирно спала.
Франко приблизился к постели, а Марисоль вышла, понимая, что сыну хочется
побыть с матерью наедине. Франко опустился на стул и стал вглядываться в
неподвижное восковое лицо, ища в нем следы былой красоты, которой он не
уставал восхищаться всю свою жизнь.
Когда он уезжал в Париж, ничто не предвещало несчастья, и Франко не понимал,
почему здоровье матери так резко ухудшилось. Оглядевшись, он заметил
многочисленные пузырьки с лекарствами и кислородную подушку.
Вдруг старушка, лежавшая до этого неподвижно, зашевелила пальцами, и Франко
невольно потянулся рукой к ее слабой руке, вспомнив детство, когда он
протягивал свою маленькую руку и ощущал нежное и одновременно твердое
пожатие. Потом мать подносила его руку к губам и целовала.
Мальчик
мой, — приговаривала она, — радость моя, я люблю тебя больше всех
на свете и не могу без тебя жить
. Эти слова зачаровывали его; он испытывал
какой-то сладкий ужас от мысли о нерасторжимости их связи. Находиться рядом
с матерью, видеть, слышать ее, иметь возможность прикоснуться к ней было
важнее всего на свете. Он не играл с товарищами, не ездил на школьные
экскурсии, пропускал свидания с девушками ради того, чтобы побыть вдвоем с
любимой мамой, всегда ласковой и внимательной к нему.
Она никогда на него не сердилась. Впрочем, однажды, когда он сообщил ей о
своем решении жениться на Дорине, она вышла из себя.
Эта женщина тебя
недостойна, — сердито сказала она, — если ты на ней женишься, я
тебе этого никогда не прощу
. Он женился, и она простила его до того, как
болезнь начала разрушать ее сознание.
Франко встал и вышел в коридор, где его ждала Марисоль.
— По-моему, она спит спокойно, — сказал он.
— Естественно, врач сделал ей успокоительный укол.
— Что все-таки случилось? — спросил он, спускаясь на первый
этаж. — Почему вдруг сердечный приступ?
— Синьоре Серене стало плохо два дня назад, — начала рассказывать
Марисоль, — сразу после визита Дорины.
У Франко защемило в груди: ведь это он попросил свою бывшую жену навестить
мать; думал, она будет рада.
— Поначалу все было хорошо, — продолжала Марисоль, — она
обрадовалась Дорине, долго разговаривала с ней, а потом спросила, где ты и
почему она уже несколько дней тебя не видит. Синьора была в полном уме,
совсем не заговаривалась, даже удивительно. А Дорина возьми, да и скажи ей,
что ты отправился кататься на яхте с красивой женщиной. Твоя мать заставила
Дорину рассказать о ней все, что та знала, и, когда Дорина уехала, от ее
хорошего настроения и следа не осталось. Она вдруг впала в ярость, стала
ругать последними словами эту женщину, разбила вдребезги чайный сервиз, в
общем, кошмар какой-то! Мы долго не могли ее успокоить. Потом ей стало
плохо. Резкие боли в груди, под лопаткой, в области левого плеча — типичные
признаки инфаркта. Я вызвала врача. Он сделал электрокардиограмму и сказал,
что дело плохо.
Франко слушал и все больше бледнел. Неужели его короткая поездка вдвоем с
Джулией де Бласко могла вызвать такой приступ ярости у матери? Неужели
причиной инфаркта стала ревность?
— Ты уверена, что она рассердилась из-за этой поездки? Может, просто
совпадение?
— Спроси Помину, если не веришь, она была при этом и может все
подтвердить. Мы вдвоем не могли справиться с синьорой. Такая хрупкая, а сил
у не
...Поділитися у соцмережах
