Жанр: Любовные романы
Джулия. Сияние жизни
В романе Евы Модиньяни вы вновь встретитесь с Джулией де Бласко. Она
полностью выздоровела и собирается выйти замуж за Гермеса Корсини.
В восемь часов утра по миланской окружной автостраде на большой скорости
мчалась сине-белая патрульная
Пантера
.
— Скажи, — обратился сидящий за рулем полицейский к своему
напарнику, — ты был когда-нибудь на телестудии?
Микеле Д'Амико и Франческо Рута возвращались с ночного дежурства. На этот
раз все обошлось без особых происшествий. Они были уже на полпути к
комиссариату, когда поступил приказ ехать на студию
Интерканал
, где
произошло ограбление.
— Эй, проснись! — крикнул Д'Амико. — Я, кажется, задал тебе
вопрос.
— Нечего орать, я не глухой, — рассердился Рута.
— Так чего не отвечаешь?
— Представил, как мы войдем в студию, а там полно красоток, да все
аппетитненькие, грудастенькие...
— Вечно у тебя одни бабы на уме, — с осуждением заметил Д'Амико.
Ему было двадцать шесть лет. Родился он в маленькой горной деревушке на
севере Сицилии, после школы закончил бухгалтерские курсы и поступил на
службу в полицию. Благодаря диплому он получил место в канцелярии, однако
перебирать бумажки оказалось скучным занятием, и Д'Амико попросился в
оперативный отдел. Франческо Рута, с которым он работал в паре уже шесть
месяцев, был моложе его на два года и в Милан приехал из Апулии.
— Зато ты больно серьезный, — огрызнулся Рута, — прямо
настоящий Нико делла Верандола!
Д'Амико рассмеялся.
— Благодарю тебя за комплимент, но этому мудрецу я и в подметки не
гожусь, — ответил он, догадавшись, что Рута имеет в виду средневекового
философа Пико делла Мирандолу.
— Вот это ты верно говоришь, — с ехидной улыбкой заметил
Рута. — Он небось не дал бы увести у себя из-под носа сумку с месячной
зарплатой.
— Заткнись, деревня! — рявкнул Д'Амико, вскипев от напоминания о
своем недавнем позоре.
— А сам-то ты кто? — сразу же нашелся Рута. — Окончил какие-
то задрипанные курсы, а нос дерешь, будто у тебя университетский диплом в
кармане.
Д'Амико так резко нажал на тормоз, что оба чуть не стукнулись головами о
лобовое стекло.
— А ну вылезай, — сказал он побелевшими от злости губами и схватил
Франческо за воротник кожаной форменной куртки. — Сейчас разберемся,
что к чему.
— Ты бы лучше следил за дорогой, — не обращая внимания на гнев
Д'Амико, посоветовал Рута, — а то проскочим поворот на Бругерио. —
Он явно был доволен, что ему удалось вывести напарника из себя.
Д'Амико отличался вспыльчивым характером, но быстро остывал.
Он отпустил ворот куртки и снова включил зажигание.
Когда машина тронулась, Рута развернул на коленях дорожную карту и спросил:
— Ты уверен, что мы едем правильно?
— Ты же сам сказал, что нам нужно в Бругерио. Я думал, ты знаешь, как
ехать, — проворчал Д'Амико и связался по радиотелефону с центральной
диспетчерской.
— Как, вы еще не на месте? — В голосе дежурного прозвучало
недовольство.
— Похоже, мы заблудились, — нехотя признался Д'Амико. — Где этот чертов
Интерканал
?
— А сами-то вы где?
— Мы на окружной автостраде перед поворотом на Бругерио.
— Вы проскочили нужный поворот. Возвращайтесь назад и примерно через
два километра увидите указатель, — объяснил дежурный.
— Расскажи про этот
Интерканал
, — взяв у напарника микрофон,
включился в разговор Рута, — что-то я никогда не слышал о такой
телестудии.
— Она специализируется в основном на музыкальных и детских
передачах, — сообщил диспетчер. — Транслирует свои программы через
спутниковую связь в двадцать пять стран.
— И кто же правит этим сказочным королевством? — поинтересовался
Рута. — Тебе небось это известно?
— Студия принадлежит весьма энергичному молодому предпринимателю по
имени Франко Вассалли. Еще будут вопросы, Шерлок Холмс?
— Вот он, этот проклятый указатель! — с облегчением сказал Д'Амико
и спросил диспетчера: — Кстати, что там украли?
— Дом Белоснежки, замок Лазурного принца и лес Красной Шапочки.
— Ты нас разыгрываешь? — спросил Д'Амико.
— Ничуть. Это чистая правда, — ответил диспетчер и добавил уже
другим, бесстрастным голосом: — Все, ребята, конец связи.
— Мама, хочешь еще шоколада? — спросил сын сидящую рядом с ним
пожилую женщину.
— Да, пожалуйста, — с детскими, немного капризными интонациями в
голосе попросила женщина. — Знаешь, Помина подает шоколад только при
тебе, а когда мы с ней вдвоем, она поит меня одним чаем. Ты представить себе
не можешь, как он мне надоел!
Мать с сыном завтракали на застекленной веранде красивой виллы в стиле
модерн, выходящей фасадом на озеро Комо. Утреннее солнце, беспрепятственно
проходя через прозрачную стену, золотило плетеные кресла и придавало особую
прелесть светло-желтой полотняной скатерти с вышитыми гладью ромашками. В
этом насыщенном светом утреннем воздухе все обретало какую-то праздничную
неповторимость, поэтому седая благообразная синьора в небесно-голубом
муслиновом платье с белоснежным пикейным воротничком больше походила на
добрую сказочную фею, чем на обыкновенную старушку.
Говоря, она то и дело с обожанием поглядывала на сына — красивого, элегантно
одетого молодого мужчину. Он терпеливо и внимательно выслушал жалобы матери.
— Сегодня я здесь, и ты можешь выпить столько шоколада, сколько
захочешь, — ласково сказал он и, взяв серебряный английский, украшенный
чеканкой кувшинчик, наполнил фарфоровую чашку матери ароматным дымящимся
напитком.
Пожилая женщина поднесла чашку к губам и, с наслаждением сделав несколько
глотков, аккуратно поставила ее на блюдечко. Она с любовью посмотрела на
сына и накрыла его руку своей старческой рукой.
— Горячий шоколад — это самое лучшее, что есть на свете, — сказала
она. — Мы должны благодарить за него Боженьку. Франко, какой же ты
красавец! — Последнюю фразу она произнесла без всякой паузы и тем же
восторженным тоном.
Молодой мужчина и в самом деле был очень хорош собой: большие темные глаза с
длинными пушистыми ресницами, чистый высокий лоб, прямой точеный нос и
безупречно очерченные губы, выражающие решительность и упрямство. Его
волевой подбородок мог показаться тяжеловатым, если бы не маленькая ямочка в
центре, придававшая лицу особую привлекательность.
— Я же твой сын, мамочка, и нет ничего удивительного, что ты считаешь
меня лучше всех.
Их уединение нарушила женщина средних лет. Это была уже упоминавшаяся
домоправительница Помина.
— Вас просят к телефону, — обратилась она к мужчине. — Это из
вашего офиса в Бругерио.
— Скажите, что меня нет, — быстро, не задумываясь, ответил он.
— Кажется, что-то важное, — озабоченно проговорила Помина.
— Для меня сейчас самое важное — наш с мамой завтрак, — с трудом
сдерживая раздражение, ответил Франко Вассалли.
Домоправительница наконец вышла, и сын снова остался наедине с матерью.
— Как ты себя сегодня чувствуешь, мамочка? — заботливо спросил он.
Старушка была так занята шоколадом, что, казалось, не расслышала вопроса.
Лишь удостоверившись, что в чашке не осталось ни капли, она промокнула
салфеткой губы и подняла глаза на сына.
— Можно я встану из-за стола? — спросила она вдруг.
— Почему ты меня спрашиваешь об этом? — удивился Франко. —
Делай, что ты считаешь нужным.
— Я задала тебе ясный вопрос и хочу получить на него ясный
ответ, — неожиданно строго сказала пожилая синьора. — Ответь,
можно или нельзя?
— Конечно, можно, — подавив грустный вздох, ответил Франко. —
Иди куда тебе нужно. — Ему больно было видеть, как мать с каждым днем
все больше теряет разум.
Старушка встала с плетеного кресла и легким уверенным шагом направилась к
двери, ведущей в сад.
— Разве ты не идешь со мной? — требовательно спросила она,
обернувшись назад.
Франко Вассалли, едва успевший развернуть утреннюю газету, быстро сложил ее
и, встав, покорно двинулся за матерью.
— Я хочу немного пройтись, — капризно сказала старушка и,
распахнув застекленную дверь, стала спускаться по каменным ступеням.
Дорожка, обрамленная подстриженными кустами лавровишни, привела их к большой
клумбе, на которой цвели розы желто-оранжевых тонов, подобранные с большой
тщательностью. Садовник, немолодой, загоревший мужчина, обрезал засохшие
цветы.
— Мама, я должен ехать, — тихо напомнил Франко.
— Уже? — повернулась к нему старушка.
— Прости, у меня дела.
— Ты только приехал и уже уезжаешь, как же так? — недовольно
спросила она.
— Ты же знаешь, как я занят, у меня ни одной свободной минуты!
— Не знаю и знать не хочу!
Франко Вассалли вздохнул.
— Завтра я опять приеду, — сказал он терпеливо.
— Лжешь, — строго сказала мать, — я тебе не верю. Когда ты
был маленьким, ты вечно хитрил, от тебя никогда нельзя было добиться правды.
— Может быть, в детстве я и обманывал тебя, но теперь я изменился, и ты
знаешь это. Кстати, ты не забыла, что завтра твой день рождения?
Настроение женщины опять переменилось.
— День рождения, — задумчиво протянула она и, повернувшись к сыну,
взяла его под руку. — Сколько? Сколько мне исполнится?
— Какая разница? — улыбнулся Франко.
— Разница есть, потому я и спрашиваю. — В голосе пожилой женщины
послышались властные нотки. — Скажи же, сколько мне завтра исполняется?
Представь, я совершенно забыла, в каком году родилась! Больше того, я не
помню и твоего дня рождения.
Она закрыла лицо руками и тихо заплакала. Потом, как маленькая девочка,
вытерла ладонями щеки и, задумавшись на секунду, вдруг просияла:
— Вспомнила! Мне исполнится шестьдесят. Шестьдесят лет — это три раза
по двадцать, верно? А тебе, сынок, сколько же сейчас?
— Мне тридцать шесть, мама.
— Значит, завтра мой день рождения, — с удовлетворением произнесла
она. — А подарки? Что ты мне подаришь?
— Потерпи до завтра, тебя ждет сюрприз. Я уверен, ты останешься
довольна, — ласково ответил Франко Вассалли и погладил мать по щеке.
— Значит, до завтра, — вдруг весело сказала старушка и, ничего не
добавив, направилась к вилле.
Франко смотрел вслед маленькой хрупкой женщине, удаляющейся от него мелкими
уверенными шажками, и с грустью думал о том, что еще недавно она была
любящей матерью, принимавшей близко к сердцу его дела, а теперь ее сознание
постепенно погружается в темноту беспамятства, откуда нет возврата. Врачи
сумели поставить диагноз, но вылечить мать они, к сожалению, не в силах.
— Доброе утро, синьор Франко, — сказал садовник, подходя к
Вассалли с большим кустом вербены в руках.
— Доброе утро, Альдо. Куда это ты несешь куст?
— Синьора распорядилась пересадить его за дом, — охотно начал
объяснять садовник. — Сколько я ни втолковывал ей, что там слишком мало
солнца, она не слушает. Загубим куст, как пить дать, загубим. А потом все
равно с меня спросится, это точно. Трудно стало с вашей мамой, очень трудно.
— Сочувствую тебе от всей души, — сказал Франко, но садовник в
ответ лишь безнадежно махнул рукой.
Взглянув на часы, Вассалли заторопился. Было уже полдесятого, он опаздывал
на совещание, которое сам же назначил на десять часов в своем офисе на
площади Миссори.
Войдя в холл, он увидел Помину, толкавшую перед собой тележку с грязной
посудой.
— Передайте Тому, что пора ехать, — распорядился он.
— Шофер ждет вас в машине, — ответила Помина.
Франко хотел спросить, где мать и чем она сейчас занимается, но тут услышал
из-за полуоткрытой двери ее высокий голос, напевающий знакомую колыбельную:
Баю-баю, баю-бай, спи, сыночек, засыпай
. Сколько раз в детстве он засыпал
под эту монотонную незатейливую песню!
В искаженном сознании матери остались обрывки далеких воспоминаний, и она
вновь и вновь мысленно возвращалась к собственному детству и детству своего
сына, которого она баюкала перед сном, — ведь он так боялся темноты!
Взрослый Франко ничем не напоминал ей ее маленького мальчика, и она,
случалось, не узнавала его, особенно когда он заставал свою мать среди
игрушек в комнате Виолетты.
Виолетта была единственной дочерью состоятельного англичанина Алана Грея,
бывшего владельца этой виллы, построенной в конце девятнадцатого века на
высоком берегу озера Комо. Влюбленный в Италию, Грей приобрел ее для своей
семьи и проводил здесь большую часть года, устраивая приемы и наслаждаясь
красотой живописных окрестностей.
В одиннадцать лет его любимая дочь, которую родители холили, как редкий
цветок, заболела неизлечимой болезнью и умерла. Супруги Грей вернулись в
Англию, так и не справившись со свалившимся на них горем. Вилла сохранилась
в том виде, в каком хозяева оставили ее в начале пятидесятых, уезжая на
родину с останками дочери.
После кончины супругов Грей наследники пытались сдать или продать виллу, но
из-за жестких условий завещания им долго не удавалось этого сделать: по
распоряжению Алана Грея вилла должна была остаться точно такой же, какой она
была при жизни Виолетты; ни одной вещи не разрешалось тронуть, особенно в
детской, не говоря уже о перестройке или перепланировке здания. По этой
причине вилла пустовала много лет, пока наконец Франко Вассалли не снял ее
для свой матери, согласившейся соблюдать условия завещания.
Франко открыл дверь в комнату Виолетты и застыл на пороге. Среди кукол с
фарфоровыми лицами стояла его мать и, качая на руках самую большую из них,
пела ей свою колыбельную. Заметив Франко, она прижала куклу к груди, словно
боясь, что ее сейчас отнимут.
— Я помешал тебе? — мягко спросил Франко.
— Нет, папочка, что ты! — ответила старая женщина. — Я играю
в дочки-матери, хочешь со мной поиграть? — И она вопросительно
посмотрела на него своими светлыми глазами.
— Начнем с того, что я не твой папа, — сказал Франко.
— А кто же ты? — удивилась женщина.
— Я твой сын. Помнишь меня?
— Нет, не помню, но раз ты говоришь, значит, так оно и есть. Куда, ты
сказал, тебе надо?
— В Милан. Ты знаешь, у меня много работы. Но завтра я снова приеду и
привезу тебе замечательный подарок.
— Ты подаришь мне новую куклу? — с надеждой спросила пожилая
синьора.
— Кое-что получше, мамочка. Я уверен, тебе понравится мой
подарок, — ласково ответил Франко.
— Тогда езжай и завтра возвращайся. Я верю тебе, хотя ты с детства был
неисправимым врунишкой. — И она еще крепче прижала к груди куклу.
Франко поцеловал мать и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Пока он шел к
выходу, ему была слышна колыбельная, которой его мать убаюкивала большую
куклу с закрывающимися глазами.
— Эй, Ровелли!
Грубый окрик, в котором слышалась скрытая угроза, застал Джорджо врасплох.
Точно получив неожиданно удар под дых, он замер посреди коридора ни жив ни
мертв. Перед глазами все поплыло, в висках стучало.
Началась большая перемена, из классов с шумом высыпали ученики. Одни
бросились к буфету, где на длинном столе были приготовлены бутерброды и
пакетики с напитками, другие, оставшись в коридоре, громко галдели.
— Ну! — сказал парень, подходя к Джорджо и бесцеремонно хватая его
за руку.
Он был высокий, худой, со скуластым прыщавым лицом и длинными нечесаными
волосами, закрывавшими лоб, и сальными прядями, спадавшими на плечи.
— Привет, Филиппо, — с наигранным удивлением обернулся к парню
Джорджо. — Какими судьбами? — Он хотел спрятать страх за шутливой
иронией, но ему это плохо удалось.
— За тобой должок, — проигнорировав вопрос, сказал Филиппо,
который был старше Джорджо на два года и учился в выпускном классе
лицея. — Или ты забыл?
Тон его не сулил ничего хорошего, это было ясно, как Божий день.
— Я верну, — пообещал Джорджо.
— Когда? — Филиппо продолжал крепко держать его за руку.
— Когда будут деньги, — с отчаянием сказал Джорджо.
— Когда будут деньги... — явно издеваясь, повторил Филиппо. —
Это не ответ. Ты должен точно сказать — отдам завтра, послезавтра, а лучше
бы прямо сейчас: вот, мол, держи, спасибо, что выручил. По-моему,
воспитанные мальчики именно так должны поступать, разве я не прав?
Учти, — в его голосе снова зазвучала угроза, — если не отдашь
деньги в ближайшее время, будешь иметь неприятности.
Джорджо затравленно оглянулся по сторонам. Его одноклассники, стоя
небольшими группами, смеялись, ругали учителей, обсуждали домашнее задание,
спорили, договаривались о встречах после уроков. Они не обращали никакого
внимания на Джорджо, прижавшегося к колонне и мечтавшего только об одном:
спрятаться, исчезнуть, стать невидимым, лишь бы Филиппо не привел в
исполнение свое грозное обещание.
Филиппо Корсико, сын известного адвоката, был в лицее одним из самых
неблагополучных учеников, и директор, зная, что от него всего можно ожидать,
постоянно держал его в поле зрения.
— Прости, — тихо сказал Джорджо. — Но ты старше, сильнее и
умнее меня, поэтому должен быть снисходительным. — Не находя другого
выхода, он решился пойти на унижение.
Но на Филиппо не подействовал заискивающий тон должника. Не говоря ни слова,
он схватил Джорджо за воротник и силой потащил по коридору.
— Не вздумай пикнуть, — прошептал он. — И учти, если
попробуешь меня обдурить и сбежать, от тебя останется мокрое место.
Филиппо грубо толкнул его с лестницы, вызвав взрыв смеха у стоящих
поблизости ребят — они решили, что этим двоим просто силы девать некуда.
Следуя за Джорджо по пятам, Филиппо заставил его спуститься в подвал, провел
по короткому коридору и, открыв дверь в проекционный зал, втолкнул в
темноту.
— Принимайте улов! — насмешливо произнес он, и Джорджо увидел
сидящих на полу мальчишек.
Первое, что он почувствовал, — это сладковатый удушливый запах.
— Покурить хочешь? — спросил кто-то с противным смешком.
— Не откажусь, — растерянно оглядываясь по сторонам, ответил
Джорджо, и его слова потонули во всеобщем хохоте.
Филиппо и тот не удержался от смеха. Он протянул Джорджо большую глиняную
трубку, называемую курильщиками гашиша чилимом, и, весело подмигнув, сказал:
— Кури на здоровье!
Джорджо затянулся и почувствовал, как колючий дым дошел до самых легких,
наполняя его тело блаженной невесомостью. Потом он прислонился головой к
стене и перенесся в рай.
— Имей в виду, эта затяжка — не премия за неуплату долга, наш договор
остается в силе, — сказал Филиппо. Он, судя по всему, был вожаком
компании и при каждом удобном случае старался это подчеркнуть.
— Чертова жизнь! — пробормотал Джорджо. — Мать меня достала,
совсем не дает денег.
— Это твои проблемы, — заметил один из курильщиков, поднося к
губам трубку.
— А папаша что же? — спросил Филиппо, на которого тоже
подействовал наркотик.
— Папаши нет, — ответил Джорджо. — Был да сплыл.
— Дерьмо они, эти отцы, — произнес кто-то из темноты. —
Только и умеют, что мораль читать, а сами от блядей не вылезают.
Один из парней расхохотался. Это был какой-то нервный смех, больше похожий
на истерику.
— А моя мать, — вступил в разговор еще один, — переспала со
всеми, с кем только могла. Знаете, когда она трахается, то орет на весь дом,
сил нет слушать. Зато меня все время учит хорошим манерам, считает, что я
невоспитанный. Я не прошу у нее денег, просто залезаю в ее кошелек и беру
сколько надо. А ты, маменькин сынок, — обратился он Джорджо, —
небось и не догадывался, как можно добывать бабки?
Джорджо не ответил. Его не воодушевляла идея воровать деньги из материнского
кошелька. И его покоробил презрительный тон, каким здесь говорили о
родителях. У его матери тоже есть любовник, его зовут Гермес, но и что из
этого? Через несколько месяцев Гермес станет маминым мужем, они уже
договорились пожениться. Он не может обвинить мать в плохом поведении, и к
нему она относится, как и прежде. Конечно, Джорджо был не слишком доволен,
что Гермес после свадьбы будет с ними жить, но здесь уж ничего не поделаешь.
Джорджо протянул руку к чилиму и второй раз глубоко затянулся. На него снова
накатилась волна счастья. Через некоторое время он впал в оцепенение, и в
ушах все громче и настойчивей зазвучали ритмы его любимого тяжелого рока.
Пересилив себя, он медленно поднялся с пола и вежливо произнес непослушным
языком:
— Спасибо за травку. Увидимся вечером.
— Не забудь про должок, — напомнил Филиппо, — чтобы тридцать
тысяч вернул, понял?
— Послушай, — заискивающе сказал Джорджо, — если я пообещаю
никогда больше не брать у тебя денег, ты простишь мне долг?
— И не подумаю, — отрезал Филиппо.
— Но у тебя полно денег, дались тебе эти тридцать тысяч лир?
— Дело не в деньгах, а в принципе.
— Принципы — тоже дерьмо, — медленно, старательно выговаривая
слова, сказал Джорджо.
— Твои принципы, может, и дерьмо, а мои — нет, — ответил
Филиппо. — Мои принципы для меня священны, заруби это себе на носу! И
пожалеешь, если не будешь уважать их!
Джорджо знал, что Филиппо слов на ветер не бросает: если уж пригрозит, то
угрозу свою обязательно выполнит. Медленно идя по опустевшему коридору, он
думал о своем безвыходном положении.
Перемена давно закончилась, все в классе уже были на своих местах. Джорджо
надеялся проскользнуть незамеченным, но учительница литературы по фамилии
Каццанига, повернувшись к нему, строго спросила:
— Может быть, ты, Ровелли, пойдешь отвечать?
— Простите, — ответил Джорджо, — но сегодня я не готов.
— Тебе не кажется, что ты позоришь свою фамилию? Отец у тебя —
журналист, мать — писательница, оба культурные, образованные люди, а ты?
Посмотри, сколько ошибок в твоей последней контрольной! — И она
помахала у него перед носом листком, испещренным красными пометками. —
Ты делаешь грубейшие грамматические ошибки, Джорджо! Постыдись,
третьеклассник, и тот бы написал лучше!
Джорджо взял листок с контрольной и сел, не замечая насмешливых взглядов
одноклассников. Его одурманенное сознание завертелось в черном водовороте,
все глубже и глубже затягивая его в бездну одиночества. Отделенный от мира
непроницаемой стеной, он не слышал больше насмешек товарищей и учительских
нотаций, ему не было дела до вечно озабоченной матери, не в меру веселого
отца, выдержанного, невозмутимого Гермеса.
Но одна мысль продолжала мучить его, и мысль эта была о деньгах. Надо
поскорей вернуть долг Филиппо Корсико и еще купить травки, ведь травка —
самое лучшее, что есть на свете.
Сначала повеяло знакомым одеколоном, потом Джулия почувствовала нежное
прикосновение губ к своему лбу. Ужасно не хотелось просыпаться, и она,
покрепче зажмурившись, зарылась головой в подушку.
— Доброе утро, Джулия. Я ухожу, — точ
...Поділитися у соцмережах
