Жанр: Любовные романы
Соблазн
.... — Полноценной
любовью. Не делай Оазис заменителем. Обещай. Дай мне гарантию, что выполнишь
эту мою волю...
Выполнить последнюю волю умирающего человека. Она буквально услышала эти два
последних слова, которые он не договорил. Но без Бена как сможет она
сдержать обещание? Когда-то у нее был Ли... а теперь у него есть другая.
И все-таки она кивнула Бену, дав ему обещание, которое он хотел услышать.
Когда она уходила от него, он снова заговорил об этом и заставил ее
повторить клятву.
— Будь любимой, позволь себе быть любимой, — сказал он, и она
ответила:
— Буду.
Она никогда не хотела разочаровывать, обманывать его; а теперь ей
показалось, что это может случиться, несмотря на ее самые честные намерения.
И она почувствовала, как ложь наконец легла между ними.
КНИГА ШЕСТАЯ
Энн в последний раз провела щеткой по густым черным волосам, затем скрепила
их сзади лентой. Получилось прилично и в молодежном духе, хоть немного и не
соответствовало ее одежде — дорогой шелковой блузе и хорошо сидящим
габардиновым слаксам, самой скромной одежде в ее гардеробе.
Заметит ли Хэл? — подумала она, нанося небольшое количество губной
помады на лишенное всякой косметики лицо. Увидит ли он, что напряженные
линии вокруг ее рта разгладились, кожа расцвела, а глаза сверкали и без
помощи всяких уловок и наркотиков?
Она вышла из комнаты и поспешила в кабинета к Стиви... всячески сдерживая
себя, чтобы не пуститься бегом. Ведь она страшно скучала без Хэла, и когда
он прислал ей весточку, что на днях встречается в Санта-Фе с губернатором и
что у него будет время ненадолго заехать в Оазис, Энн была вне себя от
радости. Она испытывала благодарность к Стиви, потому что та позволила Хэлу
не подвергаться обычным для посетителей процедурам и предоставила в их
распоряжение свой кабинет, чтобы они могли там встретиться спокойно,
подальше от любопытных глаз и длинных языков.
Энн уселась в кресло Стиви и посмотрела в окно, обрамлявшее горный ландшафт.
Ей казалось, будто она уже поднялась на эти горы и вот-вот доберется до
вершины. Нет труда, нет и награды, часто говорила Стиви, если какая-нибудь
из ее
путниц
жаловалась, что ей трудно добиваться каких-то реальных
перемен, которые окажутся прочными, не улетучатся. Когда Энн снова открыла в
себе ту страстную и заботливую молодую женщину, которая когда-то влюбилась в
молодого Хэла Гарретсона, то поняла, как трудно будет ей сохранить это
новообретенное самоощущение, защитить его от расчленения, когда она снова
окунется и гонку, диктуемую потребностями политической карьеры Хэла.
Связанные с нею стрессы и не собираются исчезать; наоборот, они наверняка
только усилятся. И тем не менее, в одном она была уверена: если она позволит
себе еще раз утонуть в них, то винить, кроме нее самой, будет некого.
Сидя в одиночестве в кабинете Стиви, Энн ждала, глядя, как бегут минуты на
настенных часах, испытывая нечто вроде разочарования, которое наркотики
прежде помогали ей не замечать. Хэл ведь не должен нарушить обещание,
правда? Ведь он не мог сказать, что приедет — и не появиться? Если только не
помешает что-нибудь действительно важное, ответила она сама себе, слишком
хорошо зная приоритеты человека, у которого оба глаза твердо устремлены на
Белый дом.
Когда наконец Хэл все-таки появился, Энн с жадностью кинулась к нему в
объятия, нуждаясь в подтверждении любви, которого так долго она не получала.
— Я так скучала без тебя, — промурлыкала она. — Как сильно я
без тебя скучала.
— Я тоже скучал, лапушка, — сказал Хэл, но первым разжал
руки. — Ты смотришься по-другому, — заметил он, нахмурившись,
пристально разглядывая Энн.
— Это комплимент или недовольство? — спросила она более резко, чем
ей этого хотелось бы.
Казалось, он опешил.
— Комплимент, — ответил он, быстро приходя в себя.
— Хорошо, — сказала она, — потому что то, как я сейчас
выгляжу... ну, я тоже...
— Как ты тут поживаешь? — сердечно поинтересовался он, как
спрашивают здоровые люди у больных. Может, она стала немного чужой и
непривычной для него, подумала Энн, просто из-за того, что старалась стать
здоровой?
— Лучше, чем в последние годы, — ответила она. — Я начала
получать удовольствие от вещей, которые давным-давно уже не замечала. Я
научилась, как надо работать со своим телом, на пользу ему, а не во вред. И
не могу дождаться, когда получу возможность поделиться с тобой некоторыми
вещами, которые узнала здесь, Хэл. На прошлой неделе у нас прошел семинар по
борьбе с подростковой наркоманией. — И она стала рассказывать ему про
новые методы и как их применять в городских программах. Затем внезапно
остановилась — когда заметила, что Хэл озабоченно смотрит на часы. Прежде
она сделала бы вид, что не заметила его жеста, или даже извинилась за то,
что его задерживает, но теперь сказала: — Ты ведь пришел всего несколько
минут назад.
— Знаю, лапушка, и ругаю себя за это, но через сорок минут у меня
самолет. Моя встреча с губернатором затянулась дольше, чем я предполагал, а
так просто отделаться от него не получилось, тем более что я надеюсь на его
поддержку. Я... впрочем, ты и сама все знаешь, Энн, что тебе объяснять.
— Да, — медленно сказала она. — Я действительно знаю все это.
Но еще я знаю, что ты сам выбираешь себе приоритеты, а не губернатор или кто-
то еще.
У него снова стал удивленный вид, и он потряс! головой, словно не верил
своим ушам.
— Ты изменилась, Энн. Она кивнула.
— И я намереваюсь меняться и дальше, — добавила она с решимостью,
которую не демонстрировала ему уже много лет. — Я люблю тебя, Хэл, и
хочу, чтобы ты стал президентом. Я готова на любые жертвы, но хочу получать
что-нибудь взамен. Ты тоже должен измениться.
— Как измениться? — спросил Хэл, и на лице у него появилось
удивление и ошарашенность. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя... я не
понимаю...
— Я вижу это, — сказала она, — но вижу также, что нам обоим
предстоит принять важные решения насчет! того, какой будет наша жизнь в
будущем. Я не хочу, чтобы ты засунул меня куда-нибудь подальше на полку,
пока тебя не выберут, и не хочу продолжать играть роль витрины для твоей
кампании. — Она демонстративно поглядела на стенные часы. — Как бы
то ни было, у меня сейчас тоже важное дело. Занятия группы начнутся через
пять минут, и я не хочу опаздывать.
Энн одарила мужа поцелуем и впервые за многие воды почувствовала, что это он
пытается задержать ее еще на минуту, прежде чем она ускользнет. И чувство
это ей понравилось, нет, оно оказалось просто замечательным. Может,
подумалось ей, очень даже может быть, если мы оба как следует постараемся,
то сможем начать все снова...
Выполнение будничной, ежедневной работы по хозяйству, самой простой, которая
напоминала им про основы жизни, входило в программу терапии для обитателей
Оазиса. Это касалось даже тех, кто поднялся на высоты жизни и наслаждался
огромной властью и привилегиями.
Вот почему Энн Гарретсон и Канда Лайонс оказались вместе на кухне Оазиса в
субботу утром, приготавливая дюжины сэндвичей для дневного пикника.
Когда Канда нарезала, казалось, горы помидоров, она с удивлением думала, что
сказали бы ее поклонники, увидев ее вот такой, похожей на простую повариху,
без блеска и сверкания, ставших для нее фирменными знаками, одетую в джинсы
и простую белую майку, с волосами, завязанными в хвостики.
Мысленно она представила себе интервью на тему
Стиль жизни богатых и
знаменитых
.
Леди и джентльмены, — кукарекал бы Робин Лич, —
сегодня с нами будет говорить звезда звукозаписи и призер Киноакадемии Канда
Лайонс собственной персоной, одна из самых ярких звезд Голливуда. Расскажите
нашим зрителям, что вы делали на этой неделе, мисс Лайонс
. Ну, Робин, вы
просто не поверите, насколько я была занята... знаете ли, так много
приходится делать, когда стараешься сообразить, как справиться со своей
проблемой, как повысить уважение к собственной персоне.
Это страшно
интересно, Канда. Я уверен, что все ваши поклонники хотят узнать, какие
восхитительны вещи вы планируете себе на будущее
. Знаете, сейчас у меня
хлопот полон рот, Робин, я делаю бутерброды и стараюсь решить, что положить,
масло или майонез, на следующий кусок хлеба...
Канда улыбнулась плодам собственного воображения. Как странно, подумалось
ей, ведь когда она приехала сюда, то заранее ненавидела все, что связано с
Оазисом. И все же, по мере того как утихала ее тяга к белому порошку, когда
она начинает вспоминать — хоть и мимолетно — свою жизнь, некоторые из ее
самых сильных предубеждений начинают колебаться. Особенно после того, как
она обнаружила, что Энн Гарретсон, женщина, которой она восхищалась больше,
чем Джеки Кеннеди, тоже проходит через такие же перемены.
— Можешь ли мне поверить? — пожаловалась Канда шутливо, беря
очередной кусок свежего хлеба из цельного зерна. — Половину своей жизни
я старалась бежать от того факта, что моя мать была прислугой... и вот я
тут, делаю совершенно то же самое, что делала бедная чернокожая женщина когда-
то.
Энн подняла глаза от гор грудок индейки, которые она нарезала. Ей нравилась
грубоватая манера Канды, в душе она восхищалась ее умением держать себя на
самых бурных занятиях группы. И странное дело, как раз в те моменты, когда
певица сильнее всего ощетинивалась, сердце Энн, прозревая под всем этим боль
и смятение, открывалось ей навстречу.
— А мой дедушка был каменщиком... пока не сломал себе спину на стройке.
И тогда моей бабушке пришлось приносить домой хлеб — иногда
буквально, — работая на чужих кухнях. Если оглянуться назад, Канда, то
мы все потомки тяжело работавших людей, которым приходилось нелегко в жизни.
У нас вся страна такая, не так ли?
— Но ведь не все из нас были рабами? — Реакция Канды была
мгновенной и автоматической.
Энн передала Канде тарелку с нарезанными кусками индейки.
— Как тебе только не надоест говорить об этом? А то ты походишь на
парочку политиканов, которых я знаю. Каждый раз, когда им приходится что-то
говорить, они заводят одну и ту же старую, заигранную пластинку.
— Ты стала острой на язык за эти дни, — заметила Канда, а затем
встала в ту нахальную позу, которая украсила конверт ее последнего альбома —
с той только разницей, что на плече у нее сейчас лежал кухонный нож, а не
накидка из белого соболя от Фенди, ниспадавшая до пола. — Но ты все-
таки будь осторожней, когда связываешься с этой задницей из Чикаго. А вообще-
то я могла бы поучить тебя, как отбривать всяких нахалок, хоть у меня самой
тоже дела идут не слишком хорошо.
Энн грустно улыбнулась:
— Я в этом и не сомневаюсь. Впрочем, я готова поучиться.
Не успела Канда ответить, как в кухню вошла Дени Викерс, чтобы забрать
поднос с бутербродами.
— Эй, Энн, — сказала она ядовито, — ты замечательно
смотришься на кухне. Могу поклясться, что все избиратели Хэла из рабочих
были бы поражены, увидев тебя в таком виде. Это произвело бы на них сильное
впечатление.
Энн вежливо улыбнулась, однако Канда заметила, Что улыбка мгновенно увяла,
как только Дени вышла.
— Эта баба отравляет тебе жизнь? — посочувствовала Канда.
Энн вздохнула и оперлась на дубовый кухонный стол.
— Эта
баба
, Канда, дорогая, пугает меня до смерти. Как она смотрит на
меня... я сразу начинаю себя чувствовать, будто я голая.
— Дьявол, — насмешливо произнесла Канда, — она просто думает,
что важней, чем она, никого нет. Подумаешь, телесуперзвезда. Но только не
подставляй ей свой зад для пинка, Энни. Ты ведь у нас настоящий класс. Ты и
твой сенатор — вы просто динамит-команда.
— Спасибо, милая, — спокойно сказала Энн. — А я как раз
сейчас начинала было верить, что могу быть самой собой, а не просто куском
симпатичной рекламы для кампании Хэла и вашингтонских приемов, быть... ну...
кем-то, кто может давать ему советы, помогать по-настоящему и даже немного
вести собственную игру. — Она закусила губу. — А теперь...
— Что теперь? — осторожно спросила Канда.
— Мой новый облик, видимо, ему не нужен.
— Сдается мне, что ты начинаешь себя жалеть, — сказала Канда и в
шутку погрозила ножом Энн. — Никак я не считала тебя за размазню.
Энн покачала головой.
— Я и не собираюсь сдаваться! Мой выбор был таков: одолеть собственные
проблемы, а затем выйти отсюда и снова бороться, чтобы получить возможность
помогать другим. К несчастью, у меня может ничего не получиться... —
Поколебавшись один миг, она все-таки решила поделиться своим тяжким грузом с
Кандой, поведав про меч, который занесла над ее головой Ливи Уолш. —
Похоже, что Ливи пока не торопится, — заключила Энн. — Но теперь
меня тревожит Дени Викерс. Неужели она собирается сбить меня с ног? Вот
сейчас этот маленький укол — про избирателей в округе Хэла, как они
увидят
меня в таком виде
. Может, это намек?
— Проклятье, — заявила Канда, — что за грязная дрянь!? —
Она удивилась сама на себя, что реагирует с такой горячностью. Уже долгое
время ее вообще никто не интересовал, ничьи проблемы ее не волновали; а уж
если речь зашла бы о привилегированной белой женщине, то и подавно. А еще
Канду поразило, что впервые в жизни она забыла про цвета.
Путницы
не
делились на черных и белых; и она просто уже забывала думать, кто есть кто и
какой. Все они были просто женщинами с опасными и смертельными
пристрастиями. А забыв про цвет кожи, она стала и более терпимой к себе
самой. Перестав так остро сознавать
белокожесть
других, она не испытывала
и глубинной ненависти к самой себе за черный цвет кожи.
— Грязная или нет, — сказала Энн, — но я не очень-то
представляю себе, что мне с этим делать. Остается только молиться, что Дени
Викерс не собьет меня с ног. Стиви, кажется, думает, что все будет в
порядке. — Энн пожала плечами. — Хорошо бы. Ты не хуже меня
понимаешь, что может сделать пресса из моих проблем.
Да, подумалось Канде, она знала это слишком хорошо — пресса и телевидение
могут моментально Я превратить тебя в звезду, а потом так же быстро сделать
тебя бывшей. Разумеется, она и сама немало помогала им в этом своим
скандальным поведением. Но ведь Энн совсем другое дело. Она не заслуживает
участи быть измазанной дегтем и ощипанной ради повышения телевизионного
рейтинга какой-нибудь тележурналистки или увеличения тиража журнала. Хэл
Гарретсон был человеком, который хотел помогать другим, и его жена тоже была
такой. Канда не очень-то жаловала политиканов, однако Гарретсон был кое-кем
побольше, чем просто паровой свисток и пустые обещания. Черт возьми, он все
еще воевал за гражданские права, хоть все остальные в Вашингтоне и делали
вид, будто сражение уже проиграно.
— Энн, — сказала Канда, — если Дени Викерс разинет свою
громадную пасть, ты должна дать ей сдачи. Только не нужно сдаваться и
смиряться с этим.
— Я не собираюсь сдаваться. Но только если речь идет о телевидении, то
это битва на проигрыш.
— Битвы, которые бывают проиграны, еще и не начавшись, это те, где одна
сторона сразу сдается. Не обращай внимания на счет. Разве твоя мать никогда
тебе не рассказывала историю про Давида и Голиафа?
Энн улыбнулась, несмотря на тревогу, представив себя с пращой в руке,
нацеленной прямо в холодный серый глаз всевидящей кинокамеры Дени.
— Если мне не говорила мать... но уже точно говорил Хэл, —
ответила Энн, нарезая новую головку салата-латука. — Я слышу это от
него каждый раз, когда ему приходится подниматься на холм и бороться за какой-
нибудь новый билль, который будет стоить денег, чтобы создать либо дома с
низкой квартирной платой, либо бесплатные столовые для бедняков. Но не будем
беспокоиться пока насчет Дени. Может, все и обойдется. Расскажи лучше, как у
тебя дела. Я знаю, как тебе было тут тяжело в первую неделю. Если я могу
тебе чем-нибудь помочь...
Канда признательно кивнула в ответ на предложение Энн. Она понимала, что оно
было искренним и реальным, как и сама Энн Гарретсон.
— Все у меня немного просветляется. — Канда помолчала, вспоминая
тысячи рухнувших возможностей. — Только ведь мы никогда не знаем, чем
закончится кино, до самых последних кадров, верно? Так что все еще впереди.
Энн положила нож и поглядела на Канду.
— Останови меня, если я скажу что-то не так, — сказала она, —
однако, может, ты прошла больший путь, чем думаешь. Я заметила кое-какие
перемены к лучшему в тебе.
— Действительно? — робко спросила Канда, удивляясь, что кто-то
другой, а не только персонал, наблюдают за ней. — А какие перемены?
— Ну... ты не кажешься больше такой замкнутой, как раньше. В первый
день, когда ты пришла в группу, ты вела себя так, словно не собиралась не
только говорить, но и слушать. Но через какое-то время я заметила, что ты
прислушиваешься, пусть даже пока и молчишь. Ты даже выглядишь теперь по-
другому. Лицо уже не такое напряженное. И ты уже не выглядишь... постоянно
сердитой.
— Стиви постоянно загружает нас разговорами, работой и походами, у кого
останется хоть минутка на собственное раздражение?
Энн рассмеялась... а вместе с ней и Канда.
— И вот это тоже, — сказала Энн, имея в виду смех Канды. — Он
делает тебя намного красивей.
— Что ты имеешь в виду под словом
красивая
для чернокожей
женщины? — спросила Канда, и ее прежняя настороженность тут же
вернулась, как рефлекс. Ей не нравились комплименты. Она выслушала их
слишком много, и слишком многие говорились людьми, которые хотели украсть ее
деньги, ее талант... или ее душу.
— Вовсе не то, что ты думаешь, — твердо сказала Энн.
Канда все еще держалась настороженно.
— Я не хочу слышать никакого такого дерьма, Энн.
— Какого дерьма? — Слово это вовсе не так легко сорвалось с языка
Энн, которая столько лет охраняла свой язык ради имиджа. Но сейчас ей
показалось уместным поговорить с Кандой начистоту.
— Ты просто вешаешь мне лапшу на уши, чтобы заставить меня
приободриться.
— Пошла ты в задницу, — ответила Энн. — Да и что тут плохого,
черт возьми? Конечно, я хочу, чтобы ты чувствовала себя лучше. Канда, ты мне
нравишься. Мне, пожалуй, даже неплохо бы иметь такую подругу... кого-то, кто
бы говорил мне всегда все как есть. Что меня здесь выбивает из колеи, так
это слишком много народу вокруг, которые хотят все видеть так, как им удобно
— и которые не позволят мне быть хоть на чуточку меньше, чем само
совершенство. Ну, мне было бы гораздо проще поддерживать свой политический
имидж — если мне повезет и он мне еще понадобится, — если кто-то будет
стоять на ринге и моем углу и подсказывать мне, как... не отрываться от
реальности.
Канда казалась пораженной — а потом начала хохотать.
— Уж я точно смогу это делать, сладкая моя. Я бы держала твои ноги на
земле, даже если бы их пришлось прибить гвоздями. — Она тяжело
вздохнула, словно собирая силы перед огромным физическим рывком. — А я
бы не возражала иметь кого-то рядом со мной, чтобы мне говорили вещи,
которые мне необходимо слышать, чтобы поддерживать хорошее настроение.
— Кого-то, кому ты можешь доверять, — поправила ее Энн. — Ты
ведь не захочешь слушать приятные вещи от людей, которые хотят провести
тебя...
— Аминь, сестра Энн, — сказала Канда, закатывая глаза. — Не
как мой второй муженек, к примеру — этот сладкий котик смылся в Южную
Америку с моими деньгами. Черт возьми, половина звезд в Голливуде доверяли
ему... Думаю, что они могут помахать ручкой своим миллионам. — Она
засмеялась, затем резко замолкла. — Эй, а что это я смеюсь? Я
банкрот... моя жизнь превратилась невесть во что... а налоговые службы
подбирают те крохи, что остались после этой крысы, крохи, которые он не
сумел стянуть.
Энн протянула через стол руку и взяла ладонь Канды.
— Может, я смогу помочь, — сказала она. — Хэл знаком с
хорошими налоговыми юристами в Вашингтоне, людьми, которым можно доверять.
Может, они сумеют распутать этот клубок и договориться с налоговой
инспекцией...
— И ты действительно готова подставить свою шею ради меня?..
Энн пожала плечами.
— Мне это не кажется большим риском. Я же знаю, что ты можешь
заработать еще больше денег, Канда. Ты ведь начнешь петь еще лучше, если
покончишь с наркотиками. Все зрители обожают, когда артист возвращается на
сцену, и ты можешь сделать это. Однако, как нам любят напоминать в группе,
никто не в состоянии справиться с этим в одиночку. Я просто хочу, чтобы ты
знала, что я хотела бы стать твоей подругой — теперь... и когда ты выйдешь
отсюда.
— Черт возьми, — сказала Канда, недоверчиво морщась, — если
ты это всерьез, тогда тебе нужно постараться попасть в Белый дом. Потому что
уж тогда-то мне точно будет легко вернуться на сцену!
У Стиви субботняя работа была более сложной и тяжелой. Чаще всего в этот
вечер она просматривала личные дела
путниц
, оценивала их прогресс за
прошедшую неделю и начинала заниматься этим сразу же после ужина.
Теперь перед ней на столе остались только две папки. Стиви заколебалась и
уже было протянула руку к лампе, чтобы выключить ее: эти двое могли
подождать. Но потом призналась сама себе, что не могут. Уже и без того она
старалась избегает этих
путниц
всяческим образом. Выбрав для начала более
легкую из двух, Стиви открыла папку, помеченную:
Канда Лайонс
.
По терминологии шоу-бизнеса это было смешанное ревю. С одной стороны, по-
прежнему сообщения о необщительном или подрывающем устои Оазиса поведении, в
частности, когда речь шла о ряде правил и распоряжений; Стиви отметила, что
Канда по-прежнему игнорировала подъем в семь утра и отбой в десять как
жестокое и негуманное наказание
. Хоть это выражение и заставило Стиви
улыбнуться, она была искренне обеспокоена борьбой певицы против дисциплины и
порядка — элементов, которые отсутствовали в ее жизни слишком долго и в
которых она нуждалась теперь, если была хоть какая-то надежда восстановить
порядок в ее жестоко искореженной жизни.
С другой стороны, Канда выполнила самое важное домашнее задание: перечислила
людей, исключая себя, которым причинила ущерб или боль. Не прощая ничего
себе и не оправдываясь, она встала перед группой и поведала, как бросила
Уандерс
и как спихнула заботу о собственных детях на наемную прислугу. И
еще внимательно слушала напоминания Стиви, что важная часть выздоровления
заключалась в том, что нужно постоянно идти вперед. Была ли она готова к
следующему шагу?
Стиви записала себе в блокнот:
Поговорить с К. насчет приезда детей.
Поговорить с Мирандой об устройстве занятий семейной терапии после отъезда
К.
.
После некоторых колебаний Стиви обратила свое внимание на папку, содержавшую
материалы о Дени Викерс. Комментарии персонала были от настороженно-
нейтральных до достаточно позитивных. Дени казалась общительной, а в
вопросах дисциплины и порядка буквально образцовой пациенткой.
Но когда Стиви стала просматривать собственные заметки — многие лишь начатые
и затем вычеркнутые и пересмотренные, — то они, казалось, несли в себе
красноречивое подтверждение ее собственного смущения, а не обнадеживающего
прогресса. Быть может, кому-нибудь следовало бы оценить мое поведение,
подумалось ей, потому что я уж точно, видимо, не могу понять, что правильно,
а что нет.
Признавшись в своей личной неприязни к Дени, Стиви решила быть справедливой,
чего бы это ни стоило. И хотя она была известна своей прямотой и
беспрестрастностью, применяла тактику сержантской муштры даже к самым
знаменитым и влиятельным женщинам Америки, если речь шла о Дени, Стиви часто
ловила се
...Закладка в соц.сетях
