Жанр: Любовные романы
Соблазн
...ся ей невыносимо спертым, и Энн тоскливо подумала,
как хорошо было бы куда-нибудь убежать. Она нажала на кнопку, чтобы опустить
стекло, однако ворвавшаяся в салон волна арктического воздуха так хлестнула
ей в лицо, что оно моментально замерзло и, казалось, вот-вот превратится в
ледышку и покроется трещинами. Она снова подняла стекло.
Однако неприятное ощущение не проходило; ее по-прежнему мучили предчувствия,
что все вот-вот разобьется вдребезги.
— Ты все делаешь великолепно, милая, — сказал Хэл. — Держись
так и дальше, а завтра мы уже будем дома.
О, но ведь я все делаю не так уж и хорошо, хотелось ей сказать. Голова у
меня болит, глотка сухая, как песок, а сама я так ужасно напугана, что едва
могу дышать. Я стою на краю пропасти, мой дорогой, и вот-вот потеряю все,
все, к чему ты стремишься...
Но она не могла сказать ни слова, не рискуя подорвать сами основы их любви.
Величественный дворец Св. Екатерины был залит светом, внутри и снаружи. К
нему подъезжали машины. И сейчас одна из самых роскошных резиденций царя
выглядела как детские мечты. Однако для Энн это величие стало еще одним
напоминанием того, насколько высока ставка.
— Не сломай ногу, — шутливо предупредил Хэл, помогая Энн вылезти
из машины.
— Я люблю тебя, — шепотом сказала она, словно уже просила
прощения.
Столетний дворец был посланцем из другой эпохи. Великолепная мраморная
лестница, виньетки в стиле рококо — все это казалось странно несогласующимся
со спартанским укладом советской жизни. В симметричной галерее, освещенной
сверкающими хрустальными канделябрами, выстроились в длинный ряд
государственные и партийные руководители с женами, все разодетые в свои
лучшие наряды. Энн набрала побольше воздуха и направилась вслед за Хэлом,
бормоча фразы приветствия каждой персоне в ряду.
В следующей комнате оркестр играл классическую музыку, а официанты в черных
галстуках циркулировали по залу с большими серебряными подносами, на которых
стояли бокалы с шампанским.
Энн тоскливо подумала, что ей неплохо бы выпить глоток шампанского, чтобы
промочить горло, но прежде чем она успела взять бокал, к ней приблизилась
жена Главного.
— Не хотите ли посмотреть дворец? — предложила она.
Отказаться от предложения казалось невозможным.
— Да... благодарю вас, — ответила Энн. Вот если бы ей удалось
найти момент и выпить еще одну пилюлю, тогда все было бы проще...
— Этот дворец служил летней резиденцией царей начиная с Екатерины
Второй.
— Он очень красивый, — вежливо кивнула Энн.
— Намного красивее, чем все, что мы строим теперь, вы согласны со мной?
В своем смятении Энн не заметила недоверчивого блеска в глазах хозяйки. Все,
что она увидела, так это еще одну ловушку, в которую можно попасться, и
поэтому промолчала. Она, не говоря ни слова, прошла через просторный
коридор, украшенный мраморными купидонами, в квадратную комнату,
декорированную золочеными листьями и слоновой костью, на стенах висели
картины в позолоченных рамах, портреты давно сгинувших в небытие царских
особ России.
— Это так называемый Китайский салон... А вот на этой картине
обнаженная...
— Это царица Елизавета, — выпалила Энн, наконец-то вспомнив хоть
что-то, чем она могла воспользоваться.
Жена Главного улыбнулась.
— Так, значит, — удивилась она, — вы кое-что знаете о нашей
стране...
Энн вспыхнула и залилась краской, испугавшись, что она как-нибудь обидела
хозяйку.
— В колледже моим профилирующим предметом была Россия.
— Необычный выбор. Вы собирались посвятить себя дипломатической
карьере... или, может, карьере в ЦРУ? — Недоверчивый блеск в глазах
появился снова, и Энн почувствовала себя в опасности.
— Нет, — твердо ответила она. — Я... Я всегда чувствовала,
как важно, чтобы наши страны действительно знали друг друга. Я... — Она
запнулась, мысленно ругая туман, который затруднял ей поиск нужных
слов. — Я была уверена, что... главная преграда миру заключалась в
страхе и недоразумениях. Мне хотелось... что-то сделать, чтобы положение
изменилось к лучшему.
Жена Главного прохладно одобрила свою гостью.
— Что ж, возможно, — сказала она уклончиво. — Не хотите ли
вернуться на прием?
Энн направилась за ней, мысленно ругая себя за упущенную возможность, за
запинки, когда ей нужно было блеснуть красноречием. Все знания, которые она
приобрела в течение многих лет, все страницы русской литературы, которые она
едва ли не выучила наизусть, все казалось потерянным или куда-то
сместившимся. Когда они вернулись в главный зал для приемов, она взяла бокал
шампанского у проходившего мимо официанта и стала медленно его потягивать.
Этого достаточно, чтобы я расслабилась, уговаривала она себя. Вполне
достаточно, чтобы я могла вспомнить свою речь.
Серебряное звяканье обеденного колокольчика направило собравшихся гостей в
трапезную, где был накрыт стол на шестьдесят персон, со сверкающей белизной
скатертью, тяжелым, старинным русским серебром и тонким французским
фарфором.
Когда гости заняли свои места, Главный представил Хэла.
— Сенатор Гарретсон самый желанный гость для нас, — сказал
он, — и не только из-за своих взглядов на проблемы войны и мира, но и
благодаря красавице жене.
Поднявшись с места, Хэл поклоном ответил на раздавшиеся аплодисменты и смех
настолько непринужденно, словно находился среди друзей в Сенате.
— Вы напомнили мне о нашем покойном президенте, Джоне Ф. Кеннеди, у
которого тоже была красивая и умная жена — и который был достаточно мудрым,
чтобы поделиться ее совершенством с миром. Я представляю вам Энн Гарретсон,
которая сегодня будет говорить от имени нас обоих.
Энн поднялась со стула, чувствуя, будто стоит одна на проволоке высоко под
куполом цирка, где любой неверный шаг обернется для нее гибелью. Она
прокашлялась и начала говорить по-русски.
— Больше половины столетия прошло с тех пор, как маленькая радикальная
партия сбросила царский режим и создала первое в мире социалистическое
государство. — Она сделала паузу и бросила взгляд на лицо Хэла. Он
ободряюще кивнул. Когда она пыталась показать ему наброски своей речи, он не
захотел их смотреть, сказав, что в этот вечер ему хочется действовать
спонтанно — и подтвердив, что у него никогда не возникало никаких сомнений,
что она всегда действует правильно.
— И вот уже больше полувека мы ревниво сравниваем ваш образ жизни и
наш, — продолжила она, — и все-таки мы здесь, все-таки пытаемся
искать возможности для сосуществования. Да и кто мы такие, чтобы судить вас?
Американцы одновременно и лучше всех, и хуже всех понимают Советский Союз.
Лучше потому, что мы разделяем с вами мировое лидерство по технологии и
ресурсам. Хуже потому, что наша история не дает нам достаточной почвы для
понимания вас. Да еще сравнения часто грешат предвзятостью — пытаются
сравнить лучшее, что есть у нас, с худшим, что есть у вас.
Ее слова прервал взрыв аплодисментов, но Энн продолжала, боясь забыть слова,
которые она столько раз репетировала.
— Однако наши две великие нации разделяют веру в прогресс, —
сказала она, — уверенные в том, что судьба рода человеческого — нет,
наша обязанность — двигаться от худшего к лучшему. Так давайте же соединимся
вместе, чтобы выполнять эту обязанность. Насколько более успешно мы могли бы
действовать, если бы выполняли ее не просто как соседи по объединенным
нациям, не просто как партнеры на этой планете, но и как добрые друзья.
Она поклонилась и села, и ее трясло так сильно, что казалось, ее тело вот-
вот распадется на кусочки. Словно издалека она слышала звуки одобрения,
хлопки, которые неохотно затихали, когда она просто кивнула, не поднимаясь с
места, чтобы поблагодарить присутствующих за аплодисменты. Все хорошо,
повторяла она себе, все хорошо. Но дрожь не прекращалась.
— Чудесная речь, — сказала жена Главного, положив свою руку на
ладонь Энн. Затем, вне всяких сомнений почувствовав дрожь Энн, сочувственно
добавила: — Вы, должно быть, устали.
Энн быстро возразила, но русская женщина не согласилась с ней:
— Когда я посетила вашу страну в прошлом году, я выдохлась на второй же
день. Я заявила мужу, что мне необходим отдых, и он со мной согласился.
Энн почувствовала укол зависти. А потом открыто зевнула. После этого
услышала собственный смешок.
— Разница во времени, — поторопилась объяснить она. —
Наползает прямо вот так. — В подкрепление своих слов она слегка
стукнула по столу, и тут, к ее ужасу, хрустальный бокал для воды
опрокинулся.
Лакей в военной форме мгновенно извлек льняное полотенце и начал промокать
лужу. Хоть она и знала, что ей нужно молчать, Энн услышала собственный лепет
извинений.
Жена Главного слегка коснулась руки Энн. Жест должен был означать утешение,
но по другую сторону стола Энн видела озабоченность на лице Хэла. И она
снова задрожала. О, Господи, скорей закончился бы этот прием, вновь и вновь
молилась она.
Запах еды казался невыносимо сильным, однако Энн заставляла себя двигать ее
по тарелке, делая вид, что ест, хотя даже сама мысль о пище наполняла ее
тошнотой. К тому времени, когда подали кофе, она почувствовала, что не
выдержит больше ни минуты.
— Пожалуйста, простите меня, — сказала она хозяйке. — Мне
необходимо найти туалетную комнату. — И она поднялась со своего места.
Жена Главного поднялась вместе с ней:
— Позвольте мне показать вам дорогу.
Энн заколебалась. Ей необходимо было остаться одной, но какой предлог она
могла найти? Не пытаясь протестовать, она поплелась за русской женщиной,
которая привела ее в просторный будуар, выдержанный в розовых и золотых
тонах. В нем было полдюжины раковин из мрамора с золотыми кранами в форме
лебединых голов, несколько кабинок, закрывавшихся отделанными золотыми
листьями дверцами, а перед огромным зеркалом выстроился ряд стульев,
обтянутых розовым шелком.
— Дорогая моя, — сказала жена Главного, когда Энн рухнула на один
из стульев. — Может, я принесу вам стакан воды? Вы так побледнели. Или
немного шнапса?..
Увидев шанс остаться на минуту одной, Энн сказала:
— Да, я бы выпила немного воды, — а затем торопливо добавила: — Я
чувствую себя вообще-то хорошо. Если я кажусь бледной, то это, вероятно,
оттого, что мне нужно поправить свою косметику.
Жена Главного неопределенно посмотрела на нее, прежде чем отправиться в
альков за водой.
Энн передвинулась на другой стул, возле дальнего угла зеркала, и вытащила из
сумочки компакт-пудру, помаду и расческу. Она положила их перед собой на
мраморный выступ, затем глянула через плечо, чтобы убедиться, что ее хозяйка
еще не возвращается. И тогда ее рука метнулась назад в сумочку и схватила
флакончик с пилюлями. Дрожащими пальцами она стала отвинчивать пробку.
Казалось, это заняло у нее целую вечность. Внезапно пробка вылетела, и
пилюли рассыпались по мрамору. Энн торопливо принялась их собирать.
— А вам известно, что могла бы сделать с ними секретная служба моего
мужа?
Голос, раздавшийся за ее плечом, показался громким, как пушечный выстрел.
Подняв глаза, Энн увидела отражение жены Главного в зеркале, она стояла
прямо за ней, и ее взгляд показывал на зеленые горошинки, раскатившиеся по
мрамору.
— Я... Да я не... — Энн что-то пыталась объяснить, убедить ее, что
все в порядке, но слова застыли во рту. Ящик Пандоры, набитый самыми
неприятными вещами, маячил у нее в сознании. Теперь шансы Хэла снизились до
нуля, ведь так? Он никогда не простит ей этого. Да и она никогда не простит
сама себя. В серебряном окне с их отражениями глаза Энн встретились с
глазами русской, пытаясь прочесть в них ее намерения.
— Зачем? — без обиняков спросила жена Главного.
— И вы еще спрашиваете — именно вы? Неужели вам не кажется иногда, что
вы больше не вынесете ни минуты? Необходимость... быть всем, чего он от тебя
ждет, всем, что мир от тебя ждет...
Последовало долгое молчание. Затем отражение в зеркале кивнуло Энн, и
женщина присела рядом с ней.
— А ваш муж знает?
Энн повернулась к ней.
— Он не знает, насколько далеко это зашло. Мы ведь должны казаться им
сильными, правда? — Слезы появились в уголках ее глаз. Она опустила
взгляд, пряча свою слабость.
Русская женщина протянула руку и накрыла ее ладонь своей.
— Я никому не скажу об этом, — сказала она. — Можете мне
поверить.
Энн подняла на нее глаза, пораженная ее жестом.
— Но взамен вы должны мне тоже кое-что пообещать, — продолжала
жена Главного. — Что вы что-нибудь предпримете для решения этой
проблемы, что постараетесь избавиться от этого... пристрастия.
Энн поглядела на пилюли, больше, чем когда-либо, желая проглотить одну.
— Мне кажется, мы можем стать подругами, вы и я, — продолжала жена
Главного. — И возможно, когда-нибудь мы даже сумеем изменить то
положение, о котором вы говорили. И будет ужасно жаль, если мы не получим
такой возможности...
Энн кивнула, все еще не веря себе и не решаясь ничего сказать.
— Могу ли я получить от вас такое обещание? — настойчиво повторила
вопрос русская.
В следующий момент Энн смела пилюли в ладонь. Посмотрев в глаза жене
Главного, она поднялась и направилась в одну из кабинок, швырнула их в
унитаз и смыла водой.
— Я даю вам свое слово, — сказала Энн, когда вернулась.
— Так. Может, мы пойдем назад?..
— Оставьте меня на минутку одну... прошу вас.
— Как пожелаете, — сказала жена Главного. Она повернулась, чтобы
уходить, а затем остановилась. Внезапно она обняла Энн за плечи и крепко
прижала, будто хотела поделиться своей собственной силой с той, кто в этом
нуждалась.
А потом Энн осталась одна — со всей той правдой, отрицать которую она уже
больше не могла. Где-то на полпути она утратила имевшуюся у нее возможность
выбора. Она стала опасной для себя и для Хэла.
Уставшая от шарад и претензий, жена сенатора глядела на свое отражение и
видела себя как бы глазами властной незнакомки, которая только что
провозгласила себя ее подругой. Да, что-то нужно с этим делать.
— Я даю вам свое слово, — сказала она еще раз, прошептав это
теперь женщине, отражавшейся в зеркале.
И она знала единственный способ — и единственное место, — где она
сможет сдержать свое обещание.
2
Снаружи Оазис напоминал загородный клуб либо какое другое подобное место
отдыха. Расположившиеся между иссиня-черных гор Нью-Мексико, его невысокие,
растянувшиеся в ширину здания, построенные из необожженного кирпича в
испанском стиле, утопали в местных дикорастущих цветах и были окружены
заботливо ухоженными лужайками, на которых пестрели скамейки и столы для
пикников.
А внутри поместилась тысяча сердечных надломов и вдребезги разлетевшихся
жизней — и Стиви Найт делила их вместе с несчастными.
Сейчас Оазис затих. И персонал, и
путницы
, как Стиви их называла — она
ненавидела слово
пациенты
, — спали, а она осталась одна в кабинете.
Это была уютная комната, декорированная в теплом, располагающем стиле
американского Юго-запада, с каменным камином и ковром
наваха
, лежащим на
полу из широких досок. В дневное время широкая оконная рама заключала в себе
картину из рыжевато-золотистых гор и лазурного неба.
Но теперь, в темные предрассветные часы ее кабинет казался холодным и
одиноким. Лунный луч падал на ряды фотографий, покрывавших стену, —
кино— и телезвезды, управляющие корпораций, популярные обозреватели газет,
занимающиеся всем чем угодно, от политических комментариев до сплетен, и
даже одна из крупнейших в мире оперных звезд, не говоря уж про множество
простых домашних хозяек и матерей семейств, — каждая фотография,
подписанная для Стиви с сердечным посланием, выражала благодарность и
признательность. За спиной у всех
путниц
лежали две общих для них вещи:
они все до этого находились в отчаянном положении, им пришлось буквально
драться за свою жизнь; все они были женщинами. В Оазис они являются со
своими проблемами, а уезжают отсюда здоровыми. Вновь и вновь Стиви
встречалась с отчаяньем и превращала его в надежду, сажая семена новых
начинаний в пепел поражения. Более пятнадцати лет, с тех пор как она прошла
через пламя собственной беспокойной юности, из уст в уста распространялась
слава Стиви, и она становилась живой легендой, все считали ее просто
волшебницей.
По вот сегодня она сидела в темном кабинете в одиночестве. Стиви знала, что
если бы она была волшебницей, если бы имела такую силу, то уж обязательно
воспользовалась ею ради себя самой — вернула бы любовь, что ускользнула от
нее, не оставив надежды, — и к черту все, будь что будет. Но вместо
этого все, что осталось в памяти, — это его последнее, Горькое и
сладкое объятие да пустое эхо его последнего
прости
.
Но почему же это продолжалось так долго? Почему, когда они в конце концов
поняли, что созданы друг для друга, все было уже слишком поздно? Ее сердце
кричало от тоски и протеста — противясь логике, противясь долгу, противясь
принципам, которые разлучили его с ней. Почему, ох, почему ей приходится
жертвовать собственным счастьем ради других женщин?
Оттого, напомнила она сама себе, прежде чем заснуть, оттого, что без этой
жертвы ты утратишь самую глубокую часть самой себя. За последние двадцать
лет она вытаскивала себя из состояния безнадежности лишь обнаружив, что
может помогать другим.
Она снова открыла глаза навстречу ярким лучам солнца, пробившимся из-за
гористого горизонта. Взглянула на часы, стоявшие на ее письменном
столе, — через несколько минут будет шесть. Хоть она и поспала немного,
тело ее не отдохнуло и болело. Душ и чашка кофе, решила она, оживят ее в
достаточной мере, чтобы встретить трудный рабочий день.
Резкий телефонный звонок заставил ее вскочить. Она сняла трубку.
— Стиви Найт...
Сначала в трубке царило молчание, затем появился звук учащенного дыхания.
Стиви терпеливо ждала. По тысяче других телефонных звонков она знала
значение этого звука. Кто-то боролся с собой, пытаясь найти слова.
Наконец раздался голос:
— Это Энн Гарретсон, мисс Найт. Мой муж сенатор Хэл Гарретсон.
— Я слышала о вас, — мягко ответила Стиви. — Чем могу вам
помочь?
Снова борьба, но на этот раз пауза была короче.
— Могу ли я надеяться...
Стиви не было необходимости выслушивать вопрос до конца; об этом всегда спрашивали в первую очередь.
— Что бы вы мне ни сказали, миссис Гарретсон, все останется между нами.
Если, разумеется, не наступит время, когда вы сами пожелаете предать это
гласности.
Тогда на нее обрушились слова с отчаянным напором:
— Мне нужна ваша помощь, только я просто не знаю, что делать — газеты,
предвыборная кампания моего мужа, ожидания и планы. Так много всего, знаете
ли...
— Я понимаю. Вы боитесь, не станет ли известно, что вы здесь. Позвольте
мне вас снова заверить, что от меня никто не узнает ни слова. Однако я не
могу дать гарантий относительно средств массовой информации, смогут ли они
или нет пронюхать что-либо. Но что важней для вас? Ведь вы не стали бы мне
звонить, если бы не крайние обстоятельства, не боль. Разве ваше здоровье — и
жизнь — не важней, чем все остальные соображения?
— Я не знаю. — Голос Энн превратился почти в шепот. — Для
меня карьера Хэла самая важная вещь на свете. Что хочет он... того же хочу и
я. Я просто боюсь, что если я не получу помощи, то испорчу ему все.
— Миссис Гарретсон, — вмешалась осторожно Стиви. — Энн...
если вам нужна моя помощь, то я вам ее обещаю.
— Когда? — спросила Энн, словно бы отсрочка даже на один день
оказалась бы чересчур долгой.
Стиви взглянула на график, занимавший одну из стен, затем набрала ряд команд
на компьютере, что мигал на ее столе.
— Приезжайте во вторник, двадцать второго, — сказала она. —
Побудете у меня шесть недель.
— Шесть недель! — запротестовала Энн. — Но у Хэла разные
обязательства, ему нужно выполнять разные партийные дела, изыскивать фонды
для выборов. Он постоянно ездит по стране. И я должна быть вместе с ним.
Иначе могут возникнуть разные вопросы...
— Энн, я пока еще не знаю, в чем ваши проблемы.
Однако прошу, поверьте мне... при борьбе с различными болезненными
пристрастиями время является одним из наиболее мощных средств, имеющихся в
вашем распоряжении; время, чтобы освободиться от давления привычки, чтобы
сделать усилие и выпрямиться. Если вам не удастся сделать такое усилие, то
все мои уроки будут бесполезны.
Хотя ее слова и звучали жестко, Стиви знала, что только так нужно начинать
путешествие с любой из ее путниц, что нужно сразу же говорить правду — и
дать им понять, что она их никогда не станет обманывать. Ей довелось видеть
слишком много нерешительных, вроде бы интеллигентных людей, которыми
овладевало пристрастие к чему-то, что постепенно разрушало их. Они цеплялись
за эту вредную привычку с такой несокрушимой верностью и постоянством,
которые были бы достойны лучшего применения, лучше бы так они служили своим
близким людям или делу. Так они и продолжали влачить свое существование с
этими фатальными иллюзиями, потому что люди, любящие их, боялись сказать им
правду. По горькому опыту Стиви поняла, что ни одно лечение не действовало
до тех пор, пока люди — сам страдающий и его близкие — не принимали аксиому,
что приоритетом номер один должна быть прямота.
Стиви выждала, чтобы звонившая осмыслила ее слова, а затем задала вопрос:
— Так что же, записывать мне вас на двадцать второе?
— Я приеду. — Голос был тихим, но решительным.
— И еще одна вещь. Спустя три первых недели мы предполагаем, что в
лечении примут участие близкие. Сенатор сможет приехать?
— Я не могу обещать за мужа, — ответила Энн. — Но от своего
имени скажу, что буду выполнять все, что вы мне скажете, все, что я...
— Ладно, придет время, тогда мы и посмотрим, — сказала Стиви,
зная, как тяжело будет Энн выполнять свое обещание. Самое сильное средство,
при помощи которого Стиви Найт помогала выигрывать сражение тем, кто
находился на лезвии ножа, на грани саморазрушения, состояло в том, что она
знала все, что они будут испытывать — потому что она сама прошла однажды
весь этот трудный путь.
Положив трубку, какой-то момент она раздумывала над последними словами Энн
Гарретсон, над ее неспособностью обещать поддержку мужа. Неужели Хэл
Гарретсон не был таким верным супругом, каким изображал себя на публике?
Стиви удивилась. Или он тоже был частью проблем Энн?
Ответы на свои раздумья она узнает, когда придет время. А сейчас начинался
новый день Оазиса. Используя весь тот опыт, который она накопила за
собственные годы, проведенные в кошмаре, сражаясь с самыми безобразными и
коварными демонами, живущими в человеческой душе, теперь она вела своих
путниц в безопасное место, подальше от всех опасностей их самых страшных
соблазнов. Ей удавалось это хорошо, лучше, чем кому бы то ни было, по словам
многих. У нее пока не было ни одной неудачи — если только несчастные сами
были готовы принять то, что она им предлагала.
И все же она подумала, направляясь к двери, не сама ли она является самой
большой своей неудачей. А может, верно говорят, что любовь — это всего лишь
еще один соблазн, от которого нужно избавляться?
Ньюпорт-Ньюс, Вирджиния. Весна 1969 года Огромный серый левиафан гордо и прямо стоял под ослепительным солнцем
Вирджинии. Ядерная подводная лодка
Нептун
, длиной 447 футов, могла на
поверхности океана развивать скорость в 27 узлов, 20 узлов на глубине, и
оставаться в плавании 200 ООО миль, прежде чем ее плутониевые реакторы
потребуется
дозаправить
. Хотя и считалось, что его изощренные
гидролокационные и радарные устройства носили оборонительный характе
...Закладка в соц.сетях
