Жанр: Любовные романы
Соблазн
...прягшееся тело. — Возможно, — сказала она, — ваша проблема
связана со страхом. Видимо, вы боитесь забеременеть?
— Нет! Я хочу забеременеть как можно скорей. Кен тоже этого хочет,
доктор Саундерс.
— А может, вы стараетесь слишком упорно, Ливи, — предположила
она. — Вы можете желать беременности больше, чем сексуального
удовольствия. Возможно, вам просто нужно расслабиться, и тогда природа
возьмет свое.
Разочарование Ливи было очевидным.
— Ну, а вы можете что-нибудь сделать? Дать мне какое-нибудь
лекарство? — спросила она, зажав свою сумочку так крепко, что костяшки
пальцев побелели.
Доктор Саундерс поиграла своим блокнотом для рецептов, затем отложила его в
сторону.
— Вы абсолютно здоровая молодая женщина, — мягко сказала
она. — Просто вы должны дать себе разрешение наслаждаться физической
стороной вашего брака.
— Я хочу этого, правда хочу, — удивленно ответила Ливи. Ведь она так хотела всегда Кена...
— У меня идея, — сказала доктор Саундерс. — Прежде чем
отправиться в постель, попробуйте выпить стакан-другой белого вина или, быть
может, коктейля. Небольшое количество алкоголя поможет вам расслабиться...
ослабить ваши запреты.
Наконец-то, подумала Ливи, вскочив со своего места, наконец-то она получила
конкретный ответ на свои проблемы.
— Спасибо вам, доктор, — сказала она, — большое спасибо.
Она заплатила секретарю в приемной наличными, не желая, чтобы кто-то узнал
про ее визит, и стрелой выскочила от врача, стремясь успеть на ближайший
самолет до дома.
Она явилась домой вовремя, чтобы начать готовить ужин, искупаться, одеться и
встретить Кена у дверей в семь часов. На кухне она выпила стакан вермута,
затем еще один, пока лежала в ванне. Бутылка хорошего красного
Бордо
, уже
початая, стояла на обеденном столе.
— Эй, — рассмеялся Кен, когда она выбежала, чтобы встретить его, и
замучила его объятиями и поцелуями, — если я буду встречать такой прием
каждый раз, когда ты будешь отправляться за покупками, тогда никаких денег
не жалко.
— Я не встретила ничего, что хотела купить, — пробормотала Ливи,
уткнувшись в грудь мужу. — Я... я просто скучала без тебя, вот и все.
— Еще лучше.
К тому времени, когда бутылка опустела, а ужин закончился — увенчавшийся
слоеным шоколадным тортом, который она начинила четвертью бутылки
рома, — Ливи могла лишь шататься, когда поднялась со стула. Кен,
который выпил лишь пару стаканов, исполнил свой долг кавалера и оттащил ее
наверх. Глядя на нее, лежащую у него на руках, он поцеловал ее в нос.
— Ты бесподобна, знаешь ли это? Вдребезги пьяная, но бесподобная...
Когда он положил ее на постель, она широко раскрыла свои объятия, и он жадно
упал в них. Разогретая спиртным, слишком пьяная, чтобы думать или
беспокоиться, Ливи открыла наконец восхитительные ощущения, которые до этого
были ей недоступны. Полная радости, она целовала и ласкала своего красивого
мужа, потеряв всякое ощущение того, где кончалась ее собственная жаждущая
плоть и начиналась его.
— О, любовь моя, моя дорогая Ливи-лув, я так долго ждал... так долго,
чтобы получить это, — сказал он, и его голос охрип от страсти.
— Я тоже, — вздохнула она.
Потом, когда они лежали обнявшись на своем супружеском ложе, которое теперь
казалось благословенным и уютным, Кен приподнялся на локте.
— Я так беспокоился, — сказал он мягко, откидывая волосы Ливи с ее
лица. — Я думал, что не могу сделать тебя счастливой, лув... Я так
боялся, что никогда не сделаю тебя счастливой.
Признание Кена испугало Ливи до шока. Запутавшаяся в собственных тревогах и
сомнениях, она и не понимала, насколько разочарован и обеспокоен был ее муж.
Слава Богу, она нашла средство до того, как стало слишком поздно. С
насмешливым удивлением она подумала, что небольшое количество вина сделало
возможным то, что казалось безнадежным.
Спустя два месяца к Лив не пришли месячные. Беременность была тяжелой с
самого начала, но она радовалась своему состоянию, симптомам и всему
прочему. Счастливая и наконец завершенная, не обращая внимания на утреннюю
тошноту и распухшие лодыжки, она переделывала старую детскую в яркие цвета —
желтый и белый. Вместе они купили приданое новорожденного, дюжины крошечных
пижамок, свитеров и одеял всех цветов радуги.
Когда у Ливи начались первые схватки, Кен немедленно приехал с работы.
— Еще не пора, — протестовала она, когда он усаживал ее в
автомобиль. — Доктор Фенниман сказал...
— Мне все равно, что он сказал, — заявил Кен, и его лицо казалось
нежным и озабоченным. — Речь идет о моей жене и о моем ребенке, и он
должен лучше заботиться о вас обоих, черт побери!
В госпитале он устроился возле ее кровати.
— Сжимай мне руку, когда тебе будет плохо, Ливи-лув, — сказал
он. — Сжимай покрепче, пусть мне будет больно вместе с тобой.
Никогда еще Ливи не любила мужа крепче, чем в эти минуты. Боль, поначалу
ноющая, становилась все сильней, и лицо Кена приобретало пепельный цвет
каждый раз, когда Ливи вонзала ногти в его ладони.
— Боже, как это ужасно, — хрипло произнес он. — Я и не думал
никогда, что все будет так...
— Думаю, что Библия не шутила, — сказала она, стараясь
улыбнуться, — когда обещала, что дети будут рождаться в муках.
Когда ее осматривал доктор Фенниман, Ливи поняла, что что-то не так. Приступ
страха пронзил ее.
— С моим ребенком все в порядке?
— С ребенком все хорошо... Просто у нас некоторые проблемы с
положением, вот и все. Это называется, он идет ногами.
— И что же будет? — резко спросила Ливи.
— Успокойтесь, Оливия. Мы попытаемся устроить нормальные роды, что,
разумеется, было бы лучше всего для ребенка, но если вам станет слишком
тяжело, то мы сделаем кесарево. Все будет...
— Никакого кесарева, — перебила его Ливи. — Я должна родить
его нормальным путем, доктор Фенниман. — Она умоляюще взглянула на
Кена. — Я должна... — Кен кивнул.
В те долгие часы, которые последовали вслед за этим, Фенниман уговаривал
Ливи переменить решение. Но хотя боль становилась невыносимой, хотя она
чувствовала, что схватки вот-вот разорвут ее тело пополам, она отказывалась
от хирургии. Наконец в четыре тридцать утра Кари Джеймс Уолш родился. Ливи
выкатили в послеоперационную.
— Поспите немножко, миссис Уолш, — сказала сиделка, — а затем
к вам ненадолго придет ваш супруг. Бедняга ждал всю ночь.
Лишенная последних сил, Ливи в изнеможении заснула. Палата была спокойной и
темной, однако потом она проснулась оттого, что ей стало холодно. Она
дотронулась до покрывших ее простыней. Они были мокрыми, а когда она
поднесла руку ближе к лицу, то увидела в ужасе, что она красная и липкая от
ее собственной крови.
— Няня... няня, — крикнула она, но ее голос был слабым и дрожащим.
Я умираю, подумала она, пораженная страхом, что она никогда, не увидит
своего ребенка, что он станет расти без нее.
С невероятным трудом она повернулась на бок. Комната начала кружиться,
черный туман окутал ее. Уже теряя сознание, она дотянулась до кнопки вызова
и нажала ее, шепча слова покаяния:
— О, Господи, я от всего сердца сожалею...
Когда она пришла в себя, в комнате горел свет, а на стуле возле нее сидел
Кен, тощий и небритый, с налитыми кровью глазами, остекленев от боли.
Как только она открыла глаза, он стал гладить ее лицо и плакать.
— Господи, как ты меня напугала, Ливи-лув. О, Боже, как напугала. Не
делай так больше никогда. Пожалуйста, никогда не делай так.
Она никогда еще не видела, как ее муж плачет.
— Что со мной было? — спросила она.
— Ты... у тебя началось кровотечение... Пришлось оперировать.
— А ребенок? — выпалила она с тревогой. — С ним все в
порядке?
— Он чудесный... шесть фунтов, одиннадцать унций, здоровый и
прелестный, орет во всю глотку, требуя маму.
Ливи улыбнулась — а затем вспомнила тот страшный момент, когда она теряла
сознание.
— А что со мной? Что они сделали со мной, Кен?
— Они просто остановили кровотечение. Доктор Фенниман говорит, что у
тебя все будет в порядке. Только отдохнешь хорошенько, моя сладкая, и все
будет хорошо.
— Хорошо. — Она улыбнулась, совсем расслабляясь. — Значит, мы
можем сделать еще маленького братика и много сестренок.
Кен снова заплакал.
— О, Господи, Ливи-лув, нет... Фенниман сказал, что слишком опасно, что
если ты захочешь второго ребенка, то... то... Я не могу терять тебя, Ливи, я
просто не могу...
В течение следующих нескольких лет Ливи никак не хотела расставаться с
мечтой о большом семействе. Она побывала у множества специалистов, однако
все один голос заявляли, что повторная беременность может стоить ей жизни.
Кен надевал презервативы, когда они занимались любовью, хотя она и
протестовала против них, считая это смертным грехом.
— Семейные люди занимаются любовью, чтобы иметь детей, — кричала
она, извергая из себя догмы, которыми напичкали ее в церкви.
В конце концов он поддался ее возражениям — но только пошел на вазектомию.
Мечты Ливи о большой семье, о доме, полном детей, которых она могла любить и
воспитывать, разрушились. Кен и Ливи стали меньше заниматься любовью и стали
скорее как брат и сестра, и оба грустили о детях, которых им больше не
суждено было иметь.
И все-таки в некоторых отношениях их брак, казалось, процветал. Они были
связаны между собой сотнями полных значения жестов и находили удовлетворение
в служении обществу и в собственных увлечениях и занятиях. Ливи занимала
себя, устраивая приемы для сотрудников
Кроникл
, благотворительные базары,
посещала в выходные дом Каллаганов в Ривердейле. Кен возобновил свои полеты
— хобби, которое он совсем забросил, когда они поженились. Он приобрел
самолет П-51, на котором летали во Вторую мировую, и стал приводить его в
сносный вид.
И разумеется, их объединяла любовь к сыну. Кари был прекрасным ребенком,
спокойным и упорным, как Ливи, хотя у него были отцовские темные волосы,
такое же выражение лица и синие глаза. Как только мальчик начал ходить, Кен
стал брать его с собой в газету, как делал это когда-то его отец, показывал
ему огромные машины, позволял сидеть за своим столом.
Ливи безумно любила Кари. Она слушала его школьные истории, помогала делать
домашние задания, отвечала на все вопросы, которые он задавал, —
словом, выполняла все полагающиеся материнские ритуалы. И все-таки она часто
сомневалась, в состоянии ли дать ему то, что считала необходимым — ведь сама-
то она росла в настоящей семье, большой и дружной. В неустанных поисках
собственного совершенствования — заполняя дни, которые она прежде мечтала
посвятить большой семье, — она занималась множеством полезных для
общества вещей. И все-таки ни одно не удовлетворяло ее полностью, и она
переходила из организации в организацию, в поисках чего-то такого, что не
могла определить сама.
Эти блуждания закончились, когда она обнаружила приют Матери Кабрини для
незамужних матерей. В розовой и голубой детских комнатах этого приюта она
нашла себе дело, которое придало ей силы и утолило ее собственное горе.
Когда она держала крошечных ребятишек, успокаивала их отчаянный плач, давала
им любовь и уход, в которых они так нуждались, Ливи испытывала мир в своей
душе. Ее добровольная работа выросла с одного дня до двух, а потом и до
трех; она оставалась при необходимости лишний час или два.
— Где ты была? — спросил как-то вечером Кари, и его голубые глаза
горели обидой и гневом. — Я был единственным на представлении, чья мама
не пришла. Ты не пришла, мамочка. Все говорили, что я был самым лучшим
пасхальным кроликом, а ты меня не видела — и теперь уже поздно!
Почувствовав себя виноватой, Ливи стала извиняться:
— Ох, мой сладкий, прости, я так виновата. Я хотела прийти, правда
хотела, но сегодня было так много работы, так много деток, о которых нужно
было позаботиться, что я просто забыла о времени...
— Но ведь они чьи-то еще дети, — сказал он, и его лицо было все
еще обиженным, — а ты ведь моя мама, кажется. Ты ведь обещала мне... ты
обещала.
— Извини, Кари. Я очень виновата, что заставила тебя огорчиться. Я
постараюсь никогда больше так не поступать. — Как могла она объяснить
своему сыну, что дети других людей давали ей чуточку забвения? Как могла она
объяснить, что она испытывала, держа ребенка на руках и уговаривая себя, что
это ее дитя.
— Папа не забыл бы. Он бы не бросил меня.
Нет, думала Ливи, папа не бросил бы. Кен уже оставил мечту о большой, шумной
семье, как у Каллаганов. И Кен уже примирился со всеми их утраченными
надеждами и планами.
Или так она, по крайней мере, думала до тех пор, пока не пришла как-то
пораньше из приюта Матери Кабрини и не увидела, что автомобиль Кена уже
стоит возле дома. За все годы, которые они прожили вместе, он никогда не
приезжал из газеты так рано. Может, заболел? Она поспешила в дом.
Он был в своем кабинете, сидел за столом, спрятав лицо в ладонях. Звуки его
рыданий наполняли комнату.
— Что случилось, дорогой? О, Кен, прошу тебя, скажи мне, что с тобой?
Он взглянул на нее, и его лицо исказилось от боли.
— Что случилось с нами, Ливи-лув? Что мы сделали не так? Мы ведь так
любили друг друга, так любили... Как мы заблудились, Ливи? Как это
случилось? — Он спрятал лицо в ладонях, и Ливи почувствовала, как
ледяной узел страха появился у нее в животе.
Он любит другую женщину, подумалось ей, вспоминая теперь то, что она нарочно
старалась не замечать — вечерами он подолгу оставался на работе, временами
она пыталась до него дозвониться и слышала в ответ, что ему нужно сделать
то-то и то-то. Знала ли она это уже тогда? Может, была слишком труслива,
чтобы прямо спросить его и услышать в ответ, что он нашел женщину, которая
сможет излечить причиненную ею боль?
Но когда Кен продолжил свой рассказ сдавленным от боли голосом, Ливи
насторожилась. Нет, он говорил не о другой женщине — это был мужчина! То,
что она услышала, было невозможным, безобразным и постыдным! И все-таки ее
дорогой Кен утверждал, что так оно и есть.
— ...Это все моя вина, — продолжал он. — Я не был достаточно
сильным, чтобы нести тот крест, который был нам дан, Ливи-лув. Я был так
страшно одинок, так... отрезан. Возможно, я никогда не хотел изменять
тебе, — сказал он, сделав попытку улыбнуться, которая буквально разбила
ей сердце.
Даже когда она опомнилась от ужасных деталей, ее рассудок пытался защищать
Кена. Это было вопреки всем ее правилам — страшный грех против человека и
Бога, как она знала из катехизиса. И все-таки разве не она была виновата в
том, что он чувствовал такое одиночество, что подвергся искушениям? Она
опустилась на колени возле его стула и взяла его руку, молча давая себе
клятву, что она будет здесь, что они вместе справятся с этой бедой.
— Более того, — произнес он с таким выражением лица, что ее страх
перешел в ужас. — Этот мужчина... ОН... он из Белого дома.
— Кто? — спросила она, как будто имя могло иметь какое-то
значение.
— Фред Вильямсон, — назвал он имя главы администрации президента.
Затем он набрал в грудь воздуха и выдал еще одну новость:
— Я только что получил анонимное письмо. Кто-то, кому известно... про
Фреда и меня. Он... он заявляет, что у него есть фотографии... наших встреч.
Говорит, что передаст все это... в газеты на этой неделе.
— О, Боже! — Ливи пыталась понять размеры этой катастрофы — стыд,
который не только замажет ее любимого Кена, но и раздавит их семью и даже
вызовет скандал в Белом доме. — Чего он хочет? — спросила она,
отчаянно пытаясь во что-то поверить. — Денег?
Кен потряс головой. На его лице застыла агония.
— Его интересует президент, не я. Он планирует предать гласности эту
историю за день до договора. Я догадываюсь, что записка была послана для
того... чтобы предостеречь меня как следует, — закончил он со
сдержанным всхлипом.
Ливи обняла его за шею, и они прильнули друг к другу, словно потерпевшие
кораблекрушение, стараясь остаться на плаву на несколько драгоценных минут,
хотя у них и нет никакой надежды на выживание.
Как ни странно, в последующие несколько дней они были ближе друг к другу,
чем за годы до этого. Ливи позвонила в
Кроникл
и сообщила, что у Кена
грипп; она дала знать в приюте, что у нее много дел дома. Никто из них не
покидал земель Гринхилла. Они вместе проводили бессонные ночи, вместе ели,
часами бродили под покровом лиственных деревьев, среди богатства природы,
зеленой весны, когда разговаривали с умеренным спокойствием и старались
приготовить себя к тому, что ожидало их впереди.
— Мы должны поговорить с Кари, и поскорей, — сказала Ливи. —
Мое семейство тоже... А остальные меня не волнуют.
— Я не смогу больше встречаться с твоим семейством, — угрюмо
произнес Кен. — Бог знает, что они будут думать обо мне. — Он
схватил ее. — Не позволяй им настраивать тебя против меня, Ливи. Ты моя
несокрушимая скала.
— Я не оставлю тебя, — сказала она.
— Господи, Лив, я никогда не хотел обижать тебя, заставлять тебя
страдать...
— Мы что-нибудь придумаем. У нас еще есть какое-то время.
На следующее утро он сказал, что должен слетать в Бостон. Там нужно наладить
кое-какие дела — привести все в порядок, пока не настанет то страшное
затишье и скандал не принудит его уйти из
Кроникл
.
Ливи все казалось таким неожиданным. Ведь они еще так много планировали. Ей
требовалось обсудить, каким образом они могли бы подготовить Кари...
Но он заверил ее, что вернется назад к вечеру — как некогда обещала она ему,
когда неожиданно провела день вдали от дома. Он потянулся к ней, чтобы
поцеловать ее, но она неожиданно отшатнулась. Он отступил назад и улыбнулся,
словно хотел показать, что не обижается на нее. И потом вышел из комнаты.
Только после того, как он ушел, она вспомнила, что ее объяснение, которое
она дала после той своей однодневной поездки было ложью. Она побежала за
ним, жалея, что не дала себя поцеловать... Однако он уже ушел.
К вечеру ей позвонил капитан из полиции штата Массачусетс. Осторожным
голосом он рассказал ей про несчастный случай: обломки П-51 — а он летел в
одиночестве — рассеяны вдоль Беркширских гор. Пока еще трудно утверждать что-
то наверняка, однако причина, на его взгляд, кроется в неполадках приборной
панели управления старого самолета. Лишь только она повесила трубку, как в
ее мозгу запульсировал вопрос: был ли это несчастный случай, любовь моя, или
ты пожертвовал своей жизнью? О, дорогой мой, любовь моя, прости меня, прости
за то, что я так жестоко с тобой обошлась.
Телефон молчал не больше минуты, а потом последовал еще один звонок — от
Мэтью Фрейма, редактора
Кроникл
.
— Миссис Уолш, простите, что беспокою вас. Но тут произошло...
— Я уже знаю об этом, мистер Фрейм.
Он тут же изменил тон:
— Вы должны знать, что каждый сотрудник газеты разделяет ваше горе. Кен
был чудесный человек, лучший из всех.
— Да... да, он был, — ответила она, подумав, как же это страшно —
произнести слово
был
, прошедшее время, сколько в нем окончательного и
невозвратного.
— Миссис Уолш, я надеюсь, что вы не станете возражать, однако мы должны
выпустить газеты, и мне хотелось бы обсудить с вами некролог, быть может, вы
что-то захотите добавить... какой-либо семейный материал, которого у нас в
редакции может и не быть в досье.
Она на минуту задумалась. Затем пришли слова — казалось, почти сами собой,
словно их диктовал призрак.
— Раз уж вы спрашиваете, мистер Фрейм, я вам скажу точно, как я хочу,
чтобы это все выглядело. Поместите сообщение о гибели Кена на первую полосу,
в черной рамке. Я хочу, чтобы вы перечислили все виды благотворительной
деятельности моего супруга, а еще я хочу, чтобы вы позвонили председателям
обеих партий и получили от них высказывания о том, каким верным патриотом
Америки был Кен. Еще есть какие-то проблемы, мистер Фрейм?
Молчание говорило о том, что редактор был застигнут врасплох ее командирским
тоном. Но затем он дал ответ тоном полного повиновения: — Никаких проблем,
миссис Уолш. Вот так Ливи Уолш отведала крошечную толику власти, и даже
среди горького пепла ее горя она отметила ее сладость, даже и не представляя
в тот миг, что вскоре это станет ее пищей и питьем.
— Благодарю вас, мистер Фрейм, — сказала она. — А позже я дам
другие указания.
Редактор попрощался без возражений. Я правильно поступаю, Кен? —
спросила она его душу, которая, как ей казалось, витает где-то над ее
головой. Сработает ли этот трюк? Заставит ли он того ублюдка устыдиться и
хранить молчание?
Хорошо сработано, Ливи-лув, прошептал призрак, но нужно сделать еще кое-
что...
Она кивнула, так, словно видела его отчетливо, сняла телефонную трубку и
позвонила в Белый дом.
— Пожалуйста, Фреда Уильямсона. Передайте ему, что звонит миссис Кеннет
Уолш. Я уверена, что он ответит на мой звонок.
Голос, который ответил, был низким, мужским и, как определила Ливи, крайне
напуганным.
— Миссис Уолш, — сказал он, — я выражаю мое самое глубокое
сочувствие к вашей утрате. Все в Вашингтоне...
На какой-то момент внимание Ливи ослабело, когда она пыталась представить
себе этого человека, к которому Кен обратился в своем одиночестве. Прекрати,
приказала она себе, сейчас не время.
— Мистер Уильямсон... Фред, — сказала она с новообретенным
спокойствием. — Я думаю, что вам следует немедленно подать в
отставку... еще до подписания договора. Если вы не... если вы не... — и
тут ее голос надломился, — тогда я не уверена, что смерть Кена защитит
вас от последствий.
На другом конце провода наступило молчание, затем раздались гудки. Но Ливи
не стала перезванивать. Эта вторая крошка власти оказалась еще Слаще, чем
первая.
Через неделю после похорон Кена Ливи вошла в
Кроникл
и пригласила всех
редакторов в его кабинет. Стоя за письменным столом Кена, она сделала свое
заявление:
— Я созвала вас всех сюда, поскольку не намерена произносить эти слова
дважды. Вне всяких сомнений, вы сейчас гадаете, кто будет новым издателем.
Вы на него глядите. — Она выждала момент, пока члены редакционного
коллектива обменялись удивленными взглядами. — Я знаю, что вы сейчас
думаете: Ливи Уолш не имеет никакой квалификации, Ливи Уолш ничего не
смыслит в издательском деле. — Ее взгляд переходил от одного сотрудника
к другому. — За исключением того, что знал Кен Уолш, я полагаю, что
знаю лучше, чем кто бы то ни было на земле, как Кен хотел бы делать свою
газету. Так что не надо никаких возражений. Мне требуется ваша помощь и ваше
терпение. Вне всяких сомнений, поначалу я буду задавать множество дурацких
вопросов; но я буду ожидать на них ответы, а еще буду ожидать — нет,
требовать — вашей поддержки и преданности. И когда подойдет время для
продления контрактов, именно это я и буду учитывать в первую очередь.
Надеюсь, что мы найдем взаимопонимание. Вот и все на сегодня. — И с
этими словами Ливи отпустила изумленный и разочарованный коллектив.
В течение следующих шести месяцев она жила на собственном адреналине. Она
начала курить и поддерживала свою энергию на уровне, а внутреннее
беспокойство прогоняла при помощи бесчисленных порций крепкого, горького
кофе, приправленного
бурбоном
. Сидя в кресле Кена в кабинете
Кроникл
—
плывя в пространстве, заполнить которое ей не удавалось и на
четверть, — она поклялась себе, что будет учиться всему.
А затем чудесным образом байты и куски информации стали складываться в
цельную картину. Вопросы к сот
...Закладка в соц.сетях
