Жанр: Любовные романы
Соблазн
...рпуса предъявляли свои приглашения контингенту
сотрудников ФБР, стоявших там в темных костюмах, а затем шли в зал для
приемов, где музыканты из вашингтонского симфонического оркестра исполняли
отрывки из мелодий Бродвея.
Внутри подковой стояли столы, накрытые белыми льняными скатертями,
уставленные французским фарфором, оставшимся в наследство после
президентства Кеннеди, и украшенные серебряными корзинками с красными,
белыми и голубыми цветами. В центре стояли два стола, один для президента
Соединенных Штатов и его семьи, другой для тех, кого будут награждать. Стиви
села вместе с четырьмя другими мужчинами и женщинами, такими же, как и она,
кандидатами на награду: выдающимся ученым, совершившим прорыв в области
лечения СПИДа; почтенным писателем, который в течение двадцати лет писал
блестящую двадцатитомную историю Соединенных Штатов; чернокожим мэром,
сделавшим свой город моделью расовой гармонии; исполнительным директором
автомобильной компании, который спас свое предприятие от банкротства,
сохранив десятки тысяч рабочих мест.
Но даже окруженная таким блестящим обществом, Стиви никак не могла
сосредоточиться, влиться в общую беседу. В голове у нее на разные лады
перемешались голоса, требовали ее внимания и отвлекали ее беспрестанно. А в
центре всего звучало эхо истории, рассказанной Сэнди, живая картина роковой
ошибки Адмирала.
Она тыкала вилкой в ланч, приготовленный шеф-поваром Белого дома,
механически улыбалась, когда к ней обращались, и старалась отвечать на
вопросы, касавшиеся ее работы в Оазисе. Потом смотрела, как президент встал
из-за стола, направился к установленной по случаю этого торжества трибуне и
встал перед микрофоном, положив перед собой большое факсимиле с
президентской печатью на обороте.
Она вежливо аплодировала, когда оглашались достижения других кандидатов и
вручались медали. Затем услышала слова, которые заставили ее встрепенуться:
— ...и вот с огромным удовольствием, — говорил президент, — я
вручаю эту следующую Медаль Свободы женщине, чьи усилия по борьбе с
алкоголизмом и наркоманией можно назвать просто героическими, а чья
неустанная работа и неиссякаемые резервы сострадания служат примером для
всех нас... это мисс Сефания Найт!
Аплодисменты пробежали по залу, когда Стиви поднялась из-за своего стола и
пошла к подиуму. Обменявшись рукопожатием с президентом, она приняла медаль.
Порылась несколько мгновений в заготовленных заранее набросках, но потом
едва заметно тряхнула головой и стала говорить без них.
— Президент говорил о сострадании, — сказала она, — но мне
хочется воспользоваться этой возможностью и попросить вашего участия. Мне
хочется поведать вам о десятках миллионов американцев, что борются со своими
пагубными привычками.
Я дочь алкоголички, — продолжала она. — В этой, стране таких, как
я, больше двадцати восьми миллионов. И большинство из нас были произведены
на свет в условиях заговора молчания.
Люди вроде меня никогда не были детьми. Мы росли в уверенности, что не
заслуживаем того, чтобы быть счастливыми. Мы никогда не глядели в глаза
действительности, и даже когда покидали свой дом, наша новая жизнь
оставалась ложью. Я стыдилась себя, старалась стать кем-то, кем не была. Я
сама стала наркоманом, как и многие дети людей с пагубными привычками. Моя
фантазия превратилась в реальность... а любить или быть любимой я была не в
состоянии.
Мне повезло. Я выжила, а вот многим это не удалось, — продолжала она, и
ее голос дрогнул от волнения, когда она мысленно вспомнила своих умерших
друзей. — Я сбежала от грез, которые едва не убили меня... и нашла
себя, опираясь на правду. — Стиви помолчала, подумав, что уже все
сказала и ей нечего добавить, а потом, словно услышав голос, который не
слышала раньше, снова заговорила: — Правда, — сказала она, —
приносит свободу от боли и от гнева. Наконец, она приносит прощение, и
только тогда мы можем излечивать наши уязвленные души...
Отвечая на аплодисменты и возгласы, раздававшиеся вокруг нее, она ощущала
благодатную тяжесть медали, которую держала в руке, символа того, что Оазис
и Стиви Найт работали не напрасно. И еще предстояло подтвердить оказанную им
честь.
Когда она торопливо шла по южному портику Белого дома, кто-то окликнул ее по
имени. Обернувшись, она увидела привлекательного молодого человека с темными
волосами и пронзительными синими глазами, незнакомого ей, насколько она
могла сообразить, но все-таки странно напоминавшего кого-то.
— Мисс Найт... Я Кари Уолш. Примите мои поздравления с наградой. Судя
по всему, что я о вас слышал, вы уже давно ее заслужили, — произнес он.
Потом, с немного смущенным выражением на лице, объяснил: — В Белый дом была
приглашена моя мать... Вы можете сказать, что я обманом занял ее место. Это
кажется вполне в духе Уолшей, но, как я полагаю, вы уже об этом слышали.
Стиви поняла его намек.
— Кари, мне известно, что происходит между вами и вашей матерью. И это
не секрет для многих... И, как мне кажется, все это достаточно постыдно, к
сожалению.
— Я тоже так думаю, но...
— Но ничего, — продолжала она. — Ливи Уолш одна из самых
порядочных женщин, каких мне доводилось встречать в жизни. Конечно, есть у
нее и свои недостатки, как и у любого другого, но она старается — и
чертовски упорно — преодолеть их. И я знаю, что она готова пойти вам
навстречу.
Кари Уолш иронически улыбнулся, и за его чертами Стиви смогла представить
себе лицо Кена Уолша, человека, которого Ливи любила всем сердцем и
продолжала оплакивать после стольких лет разлуки.
— Все это мне уже знакомо, — сказал он. — Ливи уже однажды
возвращалась из Оазиса, полная добрых намерений...
— Люди меняются, — ответила она с улыбкой. — Порой им
требуется некоторая практика, прежде чем они все поймут. — Она
взглянула на часы. — Мне нужно успеть на самолет, Кари, и я должна
спешить... Но я вам обещаю. Вы услышите известие от Ливи... и скоро. И когда
это произойдет, постарайтесь не забывать, что она одна у вас мать. А сиротой
быть очень грустно, — спокойно добавила она. — Спросите у кого-
нибудь, кто знает.
День уже клонился к закату, когда такси высадило Стиви перед домом 128 на
Тенистой аллее. В мягком свете сумерек дом был таким, каким она его помнила
— среднеамериканский дом, в котором могла жить среднеамериканская семья. Когда-
то он казался самой мрачной тюрьмой, но годы стерли ауру угрозы и страха,
которую Стиви постоянно ощущала ребенком.
Она позвонила в дверь, а когда никто не ответил, вошла внутрь,
бессознательно делая глубокий вдох, словно могла уловить какой-то знакомый
запах, напоминавший о прошлом. Воздух был неподвижным, почти стерильным,
словно никто тут не жил, и Стиви показалось, будто она пришла в незнакомое
место.
— Есть кто-нибудь? — крикнула она, и когда повернулась, чтобы
пройти в гостиную, внезапно перед ней замаячил военный мундир. Это был
Адмирал — и все же не он. Одетый в мундир, который больше не имел право
носить. Опрятный и выглаженный, он все-таки, казалось, сидел на нем как-то
непривычно, больше напоминая великоватую пижаму, надетую на старика.
Он не проявил признаков удивления, увидев ее. Или что-то промелькнуло в его
глазах? В какой-то миг ей показалось, что он может выгнать ее из дома,
однако он нехотя шагнул в сторону, позволив ей войти в гостиную.
— Полагаю, что уж лучше тебе войти в дом, раз ты оказалась тут, —
сказал он сердито. Подождав, пока она присядет, после некоторых колебаний,
на край стула, он тоже уселся в кресло на другом конце комнаты. И они
посмотрели друг на друга с расстояния, которое было намного больше, чем
ширина ковра.
— Полагаю, что ты приехала злорадствовать, — произнес он наконец.
— Нет, не для этого я приехала. — Ее ответ прозвучал быстро и
уверенно. И все-таки была секунда, когда она порадовалась его неудаче, что
вот он теперь наказан. Но теперь... — Я приехала... Я приехала потому,
что хочу помириться с тобой, — сказала она.
Усмешка заиграла в уголках его рта.
— Поздно мириться, — ответил он сердито. И все-таки не встал со
своего места и не прогнал ее. Это уже говорило о чем-то, подумалось ей,
особенно после их последней встречи.
— Мне... мне жаль, что у тебя так все получилось, — сказала она,
удивляясь сама себе. — Что ты теперь будешь делать?
— Писать мемуары. — Он с горечью засмеялся. — Я еще не готов
к смерти... Не сейчас.
Ей послышалось эхо слов Сэнди:
Кастер Найт, пожалуй, один из великих...
И
в этот момент Стиви показалось, что произошло чудо. Ей стало жаль отца. Так
многим своим пациенткам она говорила, что их родители делали все, что могли,
но никогда не могла и вообразить, что то же самое можно сказать и про
Адмирала. И теперь впервые догадалась, что жестокий тиран, которого она
помнила, был маской для испуганного, искалеченного человека, отрезанного и
изолированного от человеческого тепла.
— Я видел тебя по телевизору сегодня утром, — сказал он, глядя
мимо нее в окно, словно не мог заставить себя встретиться с ней
взглядом. — Надеюсь, что ты испытываешь благодарность за оказанную
тебе, честь, Стефания...
На секунду она разозлилась. Ему непременно нужно было унизить ее, даже
сейчас. А затем напомнила себе: ведь он не знает ничего другого. Если бы
знал, то не сидел бы здесь в пустом доме в одиночестве.
— Да, — ответила она. — Хочешь посмотреть... на медаль?
Теперь он поглядел ей в глаза.
— Да, — сказал он, — хотел бы. Она протянула ему медаль в
бархатной коробочке, смотрела, как он с благоговением взял ее, повернул
обратной стороной, чтобы прочесть надпись, — этот человек, который
выстроил всю свою жизнь на ритуалах власти, чтобы быть в конце концов
разрушенным ими.
Она тяжело вздохнула.
— Знаешь, — сказала она. — Я долго тебя ненавидела. Но теперь
все это кажется мне глупым. Я солгу, если скажу, что прошлое ничего для меня
не значит, но... ты ведь один у меня на свете, — продолжала она,
повторяя слова, которые сама сказала Кари, — и... если ты не против,
может, мы попытались бы начать все сначала.
Она замолкла и ждала, казалось, целую вечность. Неужели напрасно она
приехала сюда? Неужели Кастер Найт ненавидит свою единственную дочь так
сильно, что отбросит протянутую ему оливковую ветвь мира?
Солнце скрылось совсем, и в комнате повисли серые сумерки. Стиви старалась
разглядеть в полутьме лицо отца. О чем он думал молча? Почему так шевелились
его плечи, словно он тяжело дышал?
— Твоя мать... — произнес он тихим, низким голосом, который,
казалось, поплыл по комнате, — твоя мать думала о тебе перед кончиной.
Она любила тебя.
Стиви поднялась на ноги и пересекла разделявший их ковер.
— Спасибо тебе, — промолвила она, положив руку на отцовское
плечо. — Спасибо тебе за это.
Когда Кастер Найт вздохнул и закрыл глаза, Стиви подумала, что у него на
щеке блеснула слеза.
— Я устал, — сказал он с усилием, и она поняла, что пора уходить.
— Я еще приеду к тебе, — сказала она.
Он просто кивнул. Хорошо, подумалось ей, это только начало.
Поздно ночью Стиви добралась до Оазиса. Она была измотана физически и
иссушена эмоционально; ей ничего больше не хотелось, только рухнуть не
раздеваясь на постель. Но она не могла позволить себе расслабиться, по
крайней мере не сейчас.
Оставив чемодан у себя дома, она отправилась по затихшим и слабо освещенным
коридорам Оазиса торопливыми шагами, пока не очутилась возле сто
восемнадцатой комнаты. Тихонько вошла в темную комнату и на цыпочках прошла
к кровати, стоявшей возле окна. Осторожно потрясла спящую женщину. Ливи Уолш
вскочила, протирая глаза.
— Что... что случилось? — спросила она.
Стиви приложила палец к губам, затем знаками пригласила Ливи выйти из
комнаты.
— Прости, что нарушила твой отдых, — извинилась она, — но мне
не терпится сообщить тебе... я видела в Вашингтоне Кари.
— Кари? — Ливи моментально проснулась. — Ты говорила с ним,
Стиви? Он что-нибудь сказал?..
— Да, говорила... и он тоже. О, Ливи, Кари любит тебя. Он настолько же
твой сын, как и сын Кена... и не больше хочет этой войны между вами, что и
ты. Он страдает, Лив... Он взрослый мужчина и все-таки страдает от того, что
между вами нет согласия. Помирись с ним... не трать драгоценных лет.
Ливи закинула руки на шею Стиви.
— Постараюсь, — с волнением сказала она. — Обещаю тебе, что
приложу все старания.
Стиви отстранилась и поглядела в ласковые карие глаза подруги.
— Ты можешь сделать и большее, — произнесла она с улыбкой. —
Насколько я вообще знаю Ливи Уолш, ты можешь сделать это.
Неподалеку от них находилась еще одна
путница
, которая не спала. Это была
Дени Викерс, разговаривавшая под покровом темноты в кабинете Стиви.
— Могу поклясться, вы все думали, что я свихнулась, — говорила она
с блестевшими от возбуждения глазами. — Клянусь, вы уже думали, что
канал готов от меня избавиться... А теперь я скажу тебе другое. Теперь ты
поймешь, что я просто маскировалась. — Она торжествующе
рассмеялась. — Что у меня есть? Да просто убийственные истории,
Фрэнк... и все они мои. Тебе нужен пример? О'кей, как тебе вот это... пару
месяцев назад, прежде чем попала сюда за решетку, Энн была так выбита из
колеи, что думала о самоубийстве... что ты спрашиваешь, откуда мне это
известно? Я слышала это от самой леди, прямо в группе. И это только начало,
Фрэнк... У меня сейчас такой запас дерьма, как ни у кого...
Дени помолчала, давая Фрэнку Лестеру возможность осмыслить ее слова. Ей было
известно, что Фрэнк всегда пристально следил за ее работой и был строг к
ней. Черт побери, тут не надо быть гением, чтобы сообразить, но у Фрэнка не
было того самого инстинкта убийцы, а это, по шкале ценностей Дени, делало
его вечно вторым.
— Вот что мне от тебя нужно, — продолжала она, — пришли сюда
завтра мою команду. Я намерена записать свой репортаж прямо тут на месте —
пока они не опомнились. Что? Да ты с ума сошел, Фрэнк? Да мне Оазис нужен не
больше, чем двадцать лет в Синг-Синге.
Готовая наконец отправиться спать, Стиви совершала заключительный обход
своих владений. Хоть она и недолго отсутствовала, однако, как ревнивая мать,
хотела убедиться, что в ее отсутствие все шло нормально. Проходя мимо своего
кабинета, она помедлила, затем поддалась искушению посмотреть, нет ли каких
важных сообщений.
Повернув ручку двери, Стиви услышала доносившийся изнутри голос и
инстинктивно прислушалась. В комнате было темно, однако низкий, горловой
голос безусловно принадлежал Дени:
— ...делай, что тебе говорят, а думать буду за тебя я. Те дела с
Афганистаном? Черт возьми, да я просто устала, Фрэнк... ты бы тоже устал,
если бы не спал семьдесят два часа. Послушай, мне тут некогда торговаться с
тобой про всякую чушь собачью... любой, кто ценит Дени Викерс, уж давно
сидел бы и наматывал на ус. Только подожди, я такое тебе сообщу про
Гарретсон, — она захохотала, — она и не успеет опомниться...
Стиви не могла дольше терпеть. Включив свет, она! ворвалась в кабинет. Бурля
от гнева, вырвала трубку из рук Дени и резко положила ее.
— Какого черта ты тут делаешь? — поинтересовалась она холодным как
сталь голосом.
— Делаю свою работу, леди-босс, — выпалила в ответ Дени, не
моргнув глазом. Она сидела в кресле Стиви, а длинные ноги задрала на стол,
словно хозяйка.
— Твою работу... — с омерзением повторила Стиви, борясь с
искушением выпалить ей: не отдам я тебе его, черт возьми, не отдам я тебе
человека, которого люблю!
— Верно, — насмешливо усмехнулась Дени, — ведь ты сказала,
что хочешь мне помочь, вот и помогла... даже больше, чем догадываешься. Ты
дала мне обратный билет, Стиви, и я очень, очень тебе за это благодарна.
— Вот что, Дени! Убирайся отсюда... прямо утром! — С неожиданной
силой, — появившейся от охватившего ее гнева, Стиви схватила Дени за
руку, выдернула ее из-за стола и выволокла из кабинета.
— Давай! — кричала Дени, яростно сопротивляясь. — Я говорю:
давай, черт побери! Да я затаскаю тебя по судам, Стиви! Я расскажу всему
миру, какие у тебя тут фашистские порядки!
Но Стиви не слышала ее, таща Дени по коридору, отпустила она ее лишь тогда,
когда они оказались возле комнаты персонала, которую Дени занимала. Выхватив
сумку из шкафа, Стиви начала доставать вещи Дени с полок и из ящиков и
запихивать их в нее. Притормози, говорил ей внутренний голос, успокойся,
возьми себя в руки, однако сделать ничего с собой Стиви не могла. В спешке
она уронила записную книжку Дени, а когда нагнулась, чтобы ее поднять,
увидела имя Канды Лайонс.
Дени старалась отобрать ее назад, поэтому Стиви оттолкнула ее прочь — и
заглянула внутрь. Заметки были сделаны наспех, почерк неразборчив, то
крупный, то мелкий... но Стиви все-таки прочла... Безобразные инсинуации,
грязный, дешевый журналистский треп, который она презирала, касался не
только самых потаенных секретов Энн, но и нескольких других знаменитостей,
включая Ливи и Канду.
— Ты не имеешь права заглядывать в мои записи, — заявила Дени,
уперев руки в бока и бросая вызов.
— Я имею на это право! И через минуту уничтожу эту чушь...
— Давай, босс-леди. Все, что мне требуется, у меня вот здесь, —
расхохоталась Дени, постучав себе по лбу. — Тут у меня все, чтобы
написать самые громкие сюжеты за всю карьеру... черт, когда я закончу, никто
и не вспомнит, почему я попала сюда... когда услышат интересные подробности
про твоих замечательных
путниц
.
Стиви слушала со все возрастающим ужасом, как Дени бесновалась, обещая, что
напишет не одну историю, а целую серию скандальных разоблачений.
— Пожалуй, я не буду трогать только Ливи Уолш... эту леди я не хочу
иметь среди своих врагов... впрочем, все и так знают, что она алкоголичка...
но вот остальные, думаю, мне пригодятся. Игра стоит свеч...
— Боже, — сказала Стиви, — да ты ничему не научилась,
абсолютно ничему! Ни о себе, ни о ком другом!
— Да нет, научилась... Я узнала, кто я такая, босс-леди. Я Дени Викерс,
и я намерена позаботиться о том чтобы мир не забывал моего имени, ни на одну
минуту!
Оказавшись на острие опасности, Стиви вслепую отбивалась.
— Если ты выльешь всю эту грязь, — сказала она, — размахивая
блокнотом перед носом Дени, — если ты сделаешь это, то я...
— Что тогда, босс-леди? — с насмешкой спросила Дени. —
Ударишь мне по рукам линейкой? Отправишь спать без ужина? Опомнись, Стиви,
ты проиграла... как и все остальные, про кого я намереваюсь написать.
— Тогда я выставлю тебя тоже! Если ты смеешь вредить другим, Дени, то
навредишь и себе... Я уж постараюсь об этом!
— Ты не сделаешь этого, — сказала Дени, и ее усмешка увяла, когда
она оценила угрозу. — Ли говорил, что тебе можно доверять... Видно,
этот ублюдок лгал.
— Не смей говорить так про Ли, — выпалила Стиви, — он лучше,
чем ты этого заслуживаешь... Он... — Она быстро спохватилась, но
сказанного было не вернуть.
Топазовые глаза Дени сощурились, и в какой-то момент она была похожа на
тигрицу, готовую к прыжку.
— Ты, — прошептала она, — ты та самая... женщина, о которой
он никогда не желал говорить...
Стиви не смогла этого отрицать.
— Вы дурачили меня, — закричала Дени со злобой, — вы оба...
делали вид, что хотите помочь, а ты сама все время хотела заполучить его
обратно. Ты хотела меня навсегда здесь запереть, босс-леди? Вот что ты...
— Все совсем не так, — перебила Стиви. — Ли заботится о
тебе...
— Заткнись! — закричала Дени. — Заткни свою лживую пасть и
убирайся из моей комнаты! — Она вытолкнула Стиви в коридор и с грохотом
захлопнула дверь. Через секунду ярость на лице Дени сменилась улыбкой
чеширского кота. Только подожди, думала она, подожди до завтра. Пусть эта
сучка думает, что вышвыривает меня отсюда... Завтра я отомщу мисс Всемогущей
Стиви Найт. Если Дени Викерс пройдется насчет Оазиса, никто мало-мальски
уважающий себя больше носу сюда не покажет.
Гнев Стиви испарился; не успела она добраться до дома, на его месте
появилось ощущение большого личного промаха. Рухнув на постель, она отчаянно
старалась хоть что-то придумать. Неважно, что она думала насчет Дени, тем не
менее она не имела права терять над собой контроль, выгонять ее в приступе
гнева, угрожать Бог знает чем! Но что же ей делать, когда на карту
поставлено гораздо больше, чем ее собственное счастье? Насколько можно
судить по всей деятельности Дени, она сделает именно то, что обещала, —
и сломает жизни всех женщин, которые доверились Оазису. Она любой ценой
обеспечит себе продолжение карьеры, не задумавшись ни на минуту, повысит
свой рейтинг за счет инфарктов других.
Но разве это не доказывает, в каком отчаянном положении Дени
находится? — спросила себя Стиви. Слишком хорошо помнит она то время,
когда сама пребывала в злобе и тревоге, готовая нанести удар всякому, кто
слишком неосторожно приблизится к ней. Я должна помочь ей, подумала Стиви.
Ведь должен же существовать путь к ней, хоть я пока и не нашла его.
На следующее утро в десять часов Оазис оказался в осаде, окруженный ордами
телерепортеров и журналистов из газет, их автомобили и фургоны загородили
подъезд к Оазису, а кинокамеры и прочее оборудование были расставлены у
ворот, так что невозможно было ни войти, ни выйти, чтобы человека не
забросали вопросами.
Мгновенно мобилизовавшись при виде такой угрозе, Стиви пыталась прогнать их.
Словно пионер-поселенец во время оно, она храбро встретила атакующих,
стараясь не спасовать.
— Это частная собственность, — говорила она, — и вы не имеете
права здесь находиться. Не будет никаких заявлений и интервью... забирайте
ваше добро и уезжайте!
— Это верно, что Энн Гарретсон одна из ваших пациенток? — выкрикнул кто-то из репортеров.
— Я не намерена обсуждать с вами ни одну из моих
путниц
. Если вы не
уедете через пятнадцать минут, я вызову полицию.
Угроза не была услышана. Бывалые журналисты научились ее игнорировать.
Портативная телекамера нацелилась на Стиви.
— Это верно, что Энн Гарретсон пыталась покончить с собой, прежде чем
попала сюда? — спросил Фрэнк Лестер. — Верно, что ее брак
находится под угрозой?
Застыв под укрытием ближайшего бельведера на крыше дома, Дени Викерс дрожала
от ярости, ощущая горечь предательства. Это должен был быть ее звездный час,
ее шоу, а теперь оно стало торжеством Фрэнка Лестера; этот грязный,
двуличный ублюдок присвоил себе ее плоды. Ладно, думала она, может, она и
совершала ошибку, делая ему подачу слишком часто, но теперь, похоже, ей
нужно было самой доканчивать работу. Без Дени Викерс, без ее информации,
сделанной изнутри, Фрэнк был ничто, нуль. Ей нужно хватать ближайший самолет
и лететь в Нью-Йорк... оставить всех этих клоунов лежать в пыли, пока она
самолично подает этот материал. Дени Викерс будет снова на коне... а Фрэнк
окажется в числе безработных.
Из своего убежища внутри Оазиса Энн наблюдала со все возраставшим отчаянием
за самым ужасным кошмаром в ее жизни. Стиви, казалось, проигрывала. —
Против ее просьб и угроз репортеры казались сворой одичавших собак,
почуявших кровь... кровь Хэла, и готовы были терзать его, ее, пока не
останется ни клочка.
— Они не уезжают, — говорила она Канде. — Они не собираются
оставить меня в покое.
— Тогда выйди к ним сама
...Закладка в соц.сетях
