Жанр: Любовные романы
Соблазн
...ал эти оптимистичные заявления.
А когда бинты сняли, Стиви поняла почему. Я похожа на Франкенштейна,
подумала она. Или на чудовище, которое пугает малых детей на День Всех
Святых. Всегда ее красота казалась ей чем-то само собой разумеющимся, а
теперь, так жестоко изуродованная, она ощутила ужасное чувство потери. Ей
казалось, словно Милая Стиви Найт исчезла, оставив вместо себя кого-то
другого, еще не вполне проявившегося.
Мужчина, стоявший возле кровати Стиви, выглядел так, будто только что сошел
с яхты. У него было обветренное, загорелое лицо, хотя стояла зима. Его
густые серебряные волосы были острижены не по-модному коротко, и все-таки
этот стиль шел к его энергичным чертам лица — высоким скулам, орлиному носу
и поразительно красивым карим глазам. В синем кашемировом блейзере и серых,
ладно сидящих брюках он казался здесь пришельцем из другого мира.
— Так какие же черти занесли вас сюда, Стиви Найт? — спросил он
сочным баритоном.
— А кто хочет это знать?
— Бенджамин Хокинс, доктор медицины, к вашим услугам.
— Вы не походите на остальных докторов. Он засмеялся:
— Потому что я не такой, как они. Я пластический хирург, Стиви. Я
приехал посмотреть, что могу сделать с вашим милым личиком...
— А вы выглядите недешево, — заметила она, не зная, что она может
теперь себе позволить, а что уже нет.
— Так оно и есть, — засмеялся он снова, — но для вас это не
будет стоить ни цента.
— Благотворительность? — поинтересовалась она с металлом в голосе.
— Вовсе нет. Один день в неделю я работаю бесплатно. Немного в духе
Робин Гуда. Вы ведь не захотите лишить меня этого удовольствия, Стиви? Ведь
я знаю, как важно для вас ваше лицо.
— Откуда вы знаете? — спросила она. — И не говорите мне, что
читаете журналы мод.
— Я их и не читаю, — улыбнулся он, — но я видел ваше
прекрасное лицо по меньшей мере на полдюжине обложек. Ведь это моя профессия
запоминать красивые лица, Стиви. Особенно когда мои пациенты показывают на
них и просят сделать ног или скулы как у вас.
— Правда?.. Мой нос... и скулы?
— Правда. — Кончиками пальцев он коснулся безобразно вздувшегося
шрама, который пересекал ее щеку. — Я могу вернуть вам красоту, —
просто сказал он.
Хотя Стиви и повидала множество хвастунов и пустомель, почему-то она
поверила, что Бен Хокинс был человеком другого сорта, который мог и умел
держать свое слово. Она поняла, что он ждет ее ответа.
— В чем дело? — спросил он. — У вас возникают сомнения,
Стиви? Я могу объяснить, в чем будет заключаться хирургия, если хотите...
— Нет, — ответила она.
— Так в чем же дело? — осторожно настаивал он. — Вы боитесь?
Она кивнула, признавая свою слабость, простая и уверенная манера держаться
пришедшего к ней человека располагала ее к этому.
— Я всегда боялась докторов и больниц. И никогда еще мне не
представлялось повода изменить свое мнение.
— Не скажу, что осуждаю вас, — согласился Бен. — И мне очень
жаль, что у вас накопился такой печальный опыт.
Стиви заметила, что Бен не обиделся на ее замечания по поводу его профессии,
и почувствовала симпатию к нему за это.
— И все же, — добавил он, — если вы справитесь с вашим
страхом на некоторое время, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь
вам. Я хорошо делаю все, за что берусь, Стиви... очень хорошо. И думаю, что
вы не пожалеете и будете рады, что воспользовались такой возможностью.
И она решилась довериться ему.
Через несколько дней, в семь утра, ее отвезли на частной санитарной машине в
клинику Бена на Парк-авеню. По дороге она увидела голубое небо,
почувствовала на лице лучи зимнего солнца. Какими драгоценными были для нее
эти моменты, насколько свежими и новыми. Почему никогда раньше она не
замечала, как целителен может быть глоток морозного воздуха, как радует и
поднимает дух нежное прикосновение солнца?
Ничего подобного Стиви прежде не видела, клиника скорей напоминала роскошный
отель, чем госпиталь. Приемная была устлана толстым темно-вишневым ковром из
шерсти и обставлена красивой мебелью, представлявшей собой эклектическую
смесь из настоящей старины и искусной стилизации. Стены были выкрашены в нежно-
розовый цвет и увешаны картинами с идиллическими пейзажами Англии. Персонал
Бена — медсестра, занимающаяся приемом пациентов, и сиделки — были
привлекательными и вышколенными, словно подчеркивая тему идиллии и красоты.
Стиви невольно отметила, насколько по-иному ощущаешь себя в таком окружении,
и подумала, почувствовали бы бедные, измученные души из Бельвю какую-то
надежду или, по крайней мере, уменьшилась бы их угнетенность, окажись они в
таком месте, как это.
Помня о боязни Стиви, Бен махнул сиделке со словами:
— Я приготовлю эту пациентку сам, мисс Эплби.
Вручив Стиви розовое хлопчатобумажное платье и дождавшись, пока она
переоденется в небольшой, прекрасно оборудованной гардеробной, он сказал:
— Ну, сейчас мы сделаем вот что, Стиви. Через десять минут вы заснете,
я прослежу за тем, чтобы вы не испытывали никаких неудобств. Мне потребуется
два часа, чтобы исправить повреждения на этом милом лице... А затем вы
насладитесь приятным, долгим сном в одной из моих собственных комнат. Как вы
находите такую программу?
Стиви кивнула. Бен ободряюще сжал ее плечи.
— Хорошо. Тогда начнем.
Через несколько минут Стиви лежала на узком столе, окруженная фигурами в
масках и балахонах и дожидалась начала операции. Когда появился Бен, он
махнул рукой Стиви, словно напоминал о какой-то общей их шутке, и внезапно
холодная, стерильная комната потеплела. Однако, когда медсестра начала
закреплять ограничители движения, привязывавшие ее руки к столу, Стиви
вскрикнула.
— Это делается для вашего же блага, дорогая, — успокоила ее
медсестра. — Мы вовсе не хотим, чтобы вы поранили себя, когда доктор
Хокинс будет работать.
— Совершенно верно, мисс Эплби, — вмешался Бен, снимая мягкие и
удобные полотняные ленты. А Стиви он сказал: — Я понимаю, что вы
испытываете, Стиви, но это необходимо. В конце концов, — добавил он
шутливым тоном, — мы ведь не хотим, чтобы вы размахнулись и дали мне
оплеуху как раз в тот момент, когда я буду выполнять лучшую часть своей
работы. Ну, а если мы подождем, пока вы не заснете... Это вас устроит,
Стиви?
Стиви согласилась, с каждой минутой доверяя Бену все больше и больше. Она
знала, что он знаменитый хирург, и все-таки обращался он с ней с неизменным
уважением, щадил ее чувства. Когда анестезиолог вставила ей в руку иглу, она
посмотрела в темные глаза Бена; снотворное по капле просачивалось в ее вены,
а она была уверена, что он улыбается ей через маску. Последнее, что она
слышала, это его звучный, нежный голос, говоривший:
Все будет в порядке,
Стиви. Обещаю, что буду очень заботиться о вас...
Когда Стиви открыла глаза, она находилась в симпатичной комнате,
декорированной различными вариациями персикового цвета. На стене висели три
натюрморта с цветами; с другой стороны широкое окно обрамляло зимнюю крону
тополя.
— Я вижу, что вы вернулись к нам, — сказала сиделка, находившаяся
возле кровати Стиви. — Вы, вероятно, какая-то особая персона... Доктор
Хокинс сказал, что вас ни на минуту нельзя оставлять одну. — Стиви
хотела что-то сказать, но ее лицо, под тяжелыми бинтами, было застывшим и
онемевшим. — Не нужно разговаривать, — предостерегла она. —
Расслабьтесь как можно больше, отдыхайте, и через некоторое время вы
вернетесь к нормальной жизни.
Нормальная жизнь, подумала Стиви, снова закрывая глаза. Какой будет
нормальная жизнь для такой, как я?
В следующий раз, когда она проснулась, на ее столике возле кровати стоял
большой, яркий букет цветов.
— Я была права, не так ли? — сказала сиделка, взглянув на
цветы. — Вы очень особая персона. Доктор Хокинс прислал букет несколько
минут назад. — Она протянула ей стакан воды с гибкой соломинкой. —
Могу поклясться, что вы уже можете выпить немного этого... — Осторожно
она приподняла голову Стиви и помогла ей пить. — Не спешите...
понемножку, — предупредила она. — После хирургии такого типа лучше
принимать все медленно. Вы чувствуете какую-нибудь боль?
Стиви осторожно помотала головой.
— Хорошо. Доктор Хокинс придет к вам, как только закончит последнюю
процедуру.
Осмотрительно, опираясь на руку сиделки, Стиви приподнялась. Поглядев на
симпатичный букет, она обратила внимание на карточку, дерзко торчавшую
наверху одной из махровых маргариток. На ней была от руки нарисована
смеющаяся рожица. Стиви невольно заметила, как ее собственное лицо
расплывается в ответной улыбке. Она и в самом деле почувствовала себя какой-
то особенной. Да и как могла не почувствовать этого, если такой человек, как
Бен, считал, что она заслуживает внимания?
Когда он пришел навестить ее, то уже сменил свой наряд хирурга на узкие
брюки и свитер. Присев на постель Стиви, он приветственно сжал ее руку.
— Все прошло гладко, как шелк, — торжественно провозгласил
он. — Какое-то время вам придется походить с распущенными волосами,
закрывая часть лица. А месяцев через шесть — может, и пораньше — Шрам станет
невидимым, почти. Однако, — он заговорщицки ухмыльнулся, — ребятам
из Бельвю я сообщил другое. Им, — и его голос перешел на шепот и
окрасился заговорщицкими тонами, — я сказал, что у вас... осложнения.
— Но почему же? Ведь вы сказали, что все прошло...
— Я подумал, что вы не станете возражать, если я подержу вас здесь еще
несколько дней... под пристальным наблюдением.
— Это здорово! — Придя в восторг от перспективы получить немного
больше драгоценной свободы, Стиви постаралась громко выразить свою
признательность. Однако ее челюсть была так туго стянута бинтами, что
восклицание получилось чуть-чуть громче мычания. — Огромное спасибо,
доктор Хокинс...
Он кивнул, затем вытащил цветок из букета и вручил его Стиви.
— Пожалуй, вы зовите меня просто Бен. Моя
докторская
работа уже
закончилась, и мне хотелось бы... быть просто Беном, если это вас не
затруднит.
Стиви кивнула:
— А у вас не возникнут неприятности, если в госпитале узнают, что у
меня не было осложнений?
Бен улыбнулся:
— Ну, уж если речь зайдет об этом, я могу всегда сделать осложнения. А
я тем временем воспользуюсь этим шансом. У меня ощущение, что вам лучше
побыть вне стен этого заведения, чем снова возвращаться в ОПО, вы согласны
со мной?
Уютно устроившись в гнезде из подушек, Стиви полностью с ним согласилась.
Она провела несколько дней, заново открывая для себя роскошь, которую она
некогда считала само собой разумеющейся, — удобство хорошей постели,
уединенность сверкающей чистотой ванной комнаты, полной таких прекрасных
вещей, как французское мыло и толстые, пушистые полотенца, а также вкус
хорошей пищи.
А лучше всего этого был Бен, который ухитрялся, несмотря на его напряженный
рабочий день, радовать ее уединение своими краткими, но частыми визитами.
Даже если у него находилась только одна минута между приемом пациентов, он
стучал ей в дверь, улыбался и делал приветственный жест рукой, прежде чем
снова убежать.
Вечерами он сам приносил Стиви обед, — специальные блюда, которые
доставлялись из соседнего ресторана, из цыплят или рыбы, достаточно нежные,
чтобы пережевывать их без усилий. Он сидел рядом с ней, пока она ела,
временами разделял с ней еду или читал вслух что-нибудь из книг в кожаных
переплетах, стоявших в его кабинете; чаще всего отрывки из Твена или
Турбера, заставлявшие ее хихикать или улыбаться под повязкой из белой марли
и ваты. А потом аплодировал, словно она делала что-то особенное.
— Молодчина, Стиви. Хороший смех — лучшее природное лекарство, даже в
моей работе, — сказал он однажды. — Ты удивишься, сколько народу
так и не обретают красивые лица, которые я им делаю, именно потому, что не
умеют смеяться — и не намерены учиться этому. Вот почему я люблю работать в
свои бесплатные дни. Когда я оперирую ребенка, получившего сильный ожог,
который боится, что вся жизнь у него позади, и помогаю ему снова обрести
возможность смеяться, тогда я понимаю, что сделал кое-что хорошее... и что
он сам и природа завершат мою работу по исцелению.
— Я никогда еще не слышала таких речей от докторов, с которыми
сталкивалась, — заметила она.
На этот раз настал черед смеяться Бену.
— Таких, как я, немного. Большинство из моих многоуважаемых коллег
настолько серьезно относятся к своей персоне, что теряют всякую связь с тем
самым народом, которому они вроде бы призваны помогать. Вы знаете, в чем
состоит проблема, Стиви? В ту минуту, когда молодой доктор заканчивает свое
обучение, он — или она — становятся часть жрецов от медицины. Это награда за
все годы учебы, за все те сорокавосьмичасовые дежурства без сна, всю ту
тяжелую работу при менее чем минимальной оплате. И тут неожиданно ты
становишься доктором, и считается, что ты знаешь ответы на все вопросы,
Стиви. Черт побери, твои пациенты настаивают на этом, требуют, чтобы ты был
не иначе как богом. И спустя некоторое время ты уже не можешь сопротивляться
и начинаешь подыгрывать им.
— Ну а вы, Бен? — поинтересовалась она. — Вы знаете ответы на
все вопросы?
— Нет, черт возьми... Чем дольше я занимаюсь медициной, тем длиннее
становится у меня перечень неясных вопросов. Впрочем, вы можете сказать, что
я всегда был еретиком в глубине души.
Стиви улыбнулась. Толком не понимая почему, но именно это и было причиной
того, что она так хорошо чувствовала себя рядом с Беном.
— Эй, я серьезно говорю, — сказал он. — Если вы поглядите мою
библиотеку, то поймете, что я имею в виду. Более двадцати лет я собираю
ереси... книги по траволечению, акупунктуре и психотерапии, все они стоят
рядом с бюллетенями Американской ассоциации медиков.
Стиви любила слушать разговоры Бена, особенно про то, как помогать попавшим
в беду людям. Он никогда не пользовался словами, которых она не могла
понять, никогда не делал вид, что он умней и рассудительней ее, хотя она и
не сомневалась в этом. И когда приходило время ему уходить, ей всегда было
жаль. Интересно, куда он отправляется после того, как пожелает ей спокойной
ночи, гадала она.
Она ловила на себе любопытные взгляды персонала Бена, даже чувствовала
ревность сиделок. Она узнала — бессовестно подслушав как-то раз чужие
разговоры, — что он был вдовцом. И хотя сказала себе, что ее это никак
не касается, все-таки не могла не думать, есть ли у него какие-либо
отношения, кроме профессиональных, с какой-нибудь из тех прелестных женщин,
что ассистируют ему в работе. Или, быть может, кто-то еще ждал его после
того, как он поправлял у Стиви одеяло и прощался, уходя.
— Сейчас я снова сниму бинты, — сказал Бен на пятый день после
операции, — и на этот раз мы не станем накладывать новые. Сейчас я дам
вам зеркало... Я не хочу, чтобы вы почувствовали разочарование... потому что
должно пройти еще четыре или пять недель, прежде чем все приобретет тот вид,
который удовлетворит вас. А сейчас то, что вы увидите, еще не будет
симпатичным... разве что вам нравятся опухшие лица с лиловыми и желтыми
пятнами, словно вы выстояли несколько раундов с Мухаммедом Али...
— Да ничего, — сказала Стиви. — Я уже достаточно всего
навидалась...
Услышав что-то в ее голосе, Бен прекратил свои объяснения и присел на
постель к Стиви.
— А вам не хочется рассказать мне об этом? — спросил он. — Я
хороший слушатель, Стиви.
Стиви верила Бену и доверяла ему, однако укоренившаяся привычка затрудняла
ей возможность поведать о том, что она так долго прятала и подавляла в себе.
— Длинная история, — вздохнула она. — У вас не найдется
времени это выслушать...
— У меня будет столько времени, сколько нужно, — заявил он, снял
трубку телефона, стоявшего возле постели Стиви, и велел медсестре,
принимавшей пациентов, отменить всё на этот день. После этого стал ждать,
терпеливо, без всякой тени торопливости на красивом лице.
— Ну, давайте, наполните мне уши историей про маленькую Стиви
Найт, — предложил он. — Она была счастливым ребенком?
— Нет. — И это крошечное слово содержало в себе невероятное
количество гнева и горечи.
Бен задумчиво кивнул:
— Дома было плоховато? Расскажите мне про ваших родителей, Стиви...
Прошу вас, ничего не утаивайте. Если держать в себе всю боль закупоренной,
то от этого все становится еще тяжелей.
Стиви поглядела в окно, туда, за деревья и дома, в собственное прошлое. Она
начала говорить, медленно, запинаясь. Однако, проделав первую маленькую дыру
в пелене молчания, сплетенной ею самой, слова полились более живо; она
описывала свое детство, страх перед Адмиралом, ненависть к нему, ее
разочарование и стыд за Ирэн. Не встречаясь взглядом с Беном, рассказывала о
своих беспорядочных любовных связях, о том, как она соблазнила Льюка
Джеймса, о беременности, ребенке, которого ее лишили.
Тогда Бен взял ее за руку, молчаливо подбадривая. Стиви говорила о первых
трудных месяцах в Нью-Йорке, об обретении Пип и Самсона, как они стали для
нее семьей, которой у нее раньше никогда не было, а Забегаловка первым ее
настоящим домом. Слегка упомянула про успех, который так мало значил для
нее, а затем, откровенно и без утайки, не жалея себя, перешла к спускавшейся
вниз спирали наркотиков и деградации, которая закончилась Бельвю. Наконец
она встретилась взглядом с прекрасными глазами Бена, ища в них следы
отвращения и презрения. Но не увидела, как, впрочем, и следов жалости. Лишь
тепло и сочувствие, которые замечала, когда Бен говорил о людях, попавших в
беду.
— Знаете, что я думаю? — сказал он мягко. — Я думаю, что вы
замечательная девушка, Стиви Найт. Что вы совершали ошибки, и тяжелые, но
еще я думаю — и знаю, — что у вас есть мужество учиться на них и расти.
Сделать так, чтобы все ваши мучительные блуждания для чего-нибудь
пригодились.
Она с сомнением покачала головой:
— Все, что я ни делала прежде, оборачивалось сплошным безобразием. У
меня уже были и шансы, и друзья, и восхитительная карьера. И я все
испортила. Моя подруга убила себя, а я ничего для нее не сделала...
— Вы и не могли, — решительно вмешался Бен. — Вы ведь не
Господь Бог, Стиви. Вы были не в состоянии помочь вашей подруге... Вы не
могли даже помочь себе. Прежде всего отвечайте за то, что случается с вами.
И тогда сможете помогать и людям, которые вам не безразличны.
Но ведь я много лет не обращала на себя внимания, чуть не сказала ему Стиви.
Но потом подумала, что эти ее слова прозвучат по-дурацки. Она ничего не
сказала, и ее мысли вернулись в настоящее. Пора было возвращаться в Бельвю,
она это понимала, покинуть уютную клинику Бена, где она казалась себе
маленькой девочкой, расстаться с его заботой, которую он так щедро дарил ей,
и возвращаться к реальности. Пора становиться взрослой.
Будто угадав ее мысли, он сказал:
— Санитарная машина приедет сегодня днем. Я буду навещать вас каждый
день, но и вы должны мне помогать. Вы живучая натура, Стиви Найт, но мне
хочется, чтобы вы сделали что-то большее, чем это. Просто выжить — еще
ничего не значит. Мне хочется, чтобы вы начали снова жить.
— В Бельвю? — спросила она едко. — Это мне не по силам, Бен.
— Даже в Бельвю. Знаете, Стиви, я вовсе не претендую на то, что знаю
все на свете, однако видел, как люди делают чудеса. Когда я был ординатором
в хирургии, один из лечащих терапевтов привел к нам на обследование и
диагностическую операцию старика, немецкого сапожника, иммигранта, почти не
говорившего по-английски. Выяснилось, что весь желудок у пациента поражен
раком, так что хирург просто зашил его, и все. Я присутствовал при том, как
он вручал старику его смертный приговор. Однако сапожник не принял его,
Стиви, он не принял свой смертный приговор, хоть он и был сделан врачом,
долго учившимся и довольно знаменитым к тому времени. Не буду вам говорить,
что мужество старика буквально сбило меня с ног. Я просто восхищался им, и
мое сердце просто разрывалось от жалости, что он сражается в битве, которую
невозможно выиграть.
— Он умер?... — спросила Стиви.
— Об этом я продолжал спрашивать этого врача каждую неделю. Тот уже
решил, что я идиот, раз не могу поверить в очевидные вещи. Я снова спросил в
конце своей практики.
Послушай, Хокинс, — сказал тот. — Мистер
Гофман скорее всего уже умер и похоронен. Так что позаботься лучше о
пациентах, которым еще можно помочь
. И я не мог не согласиться, что он
прав... А старый сапожник, видимо, обратился к другому доктору. И мне
хотелось надеяться, что ему повезло и что его последние дни были не слишком
мучительными для него...
Стиви вся напряглась, ожидая продолжения рассказа.
Бен улыбнулся.
— Я уже стал специализироваться на пластической хирургии, когда
столкнулся со своим бывшим ментором. Увидев меня, он как-то засуетился, а
потом спросил, помню ли я такого мистера Гофмана. Как же мог я его забыть!
Случилась невероятнейшая вещь, черт побери, — сказал он. — Старик
пришел ко мне на прием и потребовал сделать повторное обследование. К тому
времени он уже прожил в три раза больше того срока, который я ему
предсказал, и я проверил его. Никакого следа рака, Бен, ни малейшего
. Мой
наставник не хотел называть это чудом... Он не был верующим, как и я. Но я
подумал, если Гофман смог вылечить свое смертельно больное тело без нашей
помощи, так почему же люди не могут излечивать и невидимые глазом раны?
— Я поняла, почему вы рассказали мне эту историю, Бен, но ведь я не
мистер Гофман. Я просто... не знаю, с чего начинать.
— Начните с того, что у вас в душе, Стиви. Используйте то время, что вы
еще будете в Бельвю, для медитации.
— Это что, как
Хара Кришна
? — рассмеялась она.
— Как Стиви Найт. Очистите свой мозг от хаоса. А после этого взгляните
по-новому на вашу жизнь с самого детства, на свои поступки, выбор, который
вы делали. Простите себе собственные ошибки, и, быть может, вам тогда
удастся простить и другим людям их ошибки тоже. Сегодня вы обнаружили передо
мной очень много ненависти, Стиви, и хоть я не спорю, у вас есть все
основания для нее, все-таки мне хотелось бы, чтобы вы сделали следующий шаг.
Представьте себе ненависть в виде темного, ядовитого облака... И
постарайтесь удалить его от себя подальше, а не дышать им. Сможете это
сделать?
Стиви подумала и честно ответила:
— Не знаю. — Затем, желая сказать на прощание что-нибудь доброе,
добавила: — Но я буду стараться.
Ради вас, чуть не прибавила она. Я буду стараться ради вас. Но она уже
достаточно хорошо знала Бена и представляла, каким тогда будет его ответ:
Нет, делайте это не ради меня, а ради себя.
И она будет. Потому что она готова сделать все что угодно, если он ей это
скажет.
2
Когда Стиви вернулась в Бельвю, соседняя койка уже была занята новой
пациенткой.
— А что случилось с Кейт? — спросила она у сиделки.
— Переведена, — прозвучал ответ.
— Куда? — умоляюще спросила Стиви. — Ее что, взяла домой
семья? Прошу вас, скажите мне, где она...
Сиделка увидела озабоченное выражение на изуродованном шрамом лице Стиви и
смягчилась.
— Я не должна это говорить, — сказала она. — Это нарушение
инструкций... Кейт отправлена в
Манхэттен Стейт
. Тут мы больше ничего не
могли для нее сделать.
Манхэттен Стейт
, с содроганием подумала Стиви. Казенный госпиталь
находился на охраняемом стражей острове на Ист-Ри
...Закладка в соц.сетях
