Жанр: Любовные романы
Сколько стоит любовь?
...зал узел и достал
небрежно завернутый в газету предмет. Сирене снова не хватило воздуха.
Он держал в руке кружку для эля, из чистого серебра, по словам тети Герти, и
внимательно разглядывал толстую ручку.
—
ДЖО
, — вслух произнес он. — Джосайя Остин.
— Джосайя Остин? — переспросила Сирена.
— Он жил в Чарльстоне в 1700-х. При жизни особой известностью не
пользовался, скорее всего, потому что его работы не продавались в других
городах. Но в последние пятьдесят лет его мастерство привлекло внимание
специалистов. Наверное, ваш отец об этом знал.
— Должно быть.
Брюс достал бланк и что-то на нем нацарапал.
— Я составлю каталог, чтобы вам было удобнее, — объяснил
он. — Буду придерживаться текущих цен. Скажем, пять тысяч долларов.
Пять тысяч долларов за то, из чего пили пиво?
В голове у Сирены зазвенело, и звон становился все громче по мере того, как
Брюс заполнял лист. Фарфоровая ваза с цветами и птицами, которая так
нравилась Сирене, оказалась походной флягой начала XVIII века работы
китайских мастеров. Брюс сказал, что она превосходит по качеству девяносто
девять процентов из того, что ему доводилось видеть. Два ирландских графина
— бристольское стекло — стоили двадцать тысяч, потому что были единичными
экземплярами. Низкая плоская стеклянная чаша с двумя ручками превратилась в
редкий сосуд для поссета XVI века
. Тогда мастера впервые стали добавлять в
расплавленное стекло окись свинца, чтобы стекло блестело и переливалось.
Нож, вилка и ложка — XIV век, Италия... Когда Брюс написал сумму, Сирена
постаралась не смотреть на нее.
Полюбившаяся Гэлламу серебряная табакерка стоила немного — всего три тысячи
долларов. Сирене хотелось крикнуть, что три тысячи долларов — это
невероятная цена за безделушку, которая умещается на ладони. Добравшись до
золотых с эмалью часов, Брюс притих и сосредоточился. Их сделали в Женеве в
1835-м, и серия была небольшая. Швейцарская музыкальная шкатулка. Брюс долго
не выпускал ее из рук, бормоча
невероятно
. Сирена опять не стала глядеть,
что он пишет.
Потом перед их глазами предстали шахматы ручной работы. Краска, которой были
расписаны фигурки, довольно сильно поблекла. Даже тетя Герти ничего не знала
о их происхождении. Брюс рассматривал фигурки так дотошно, так бережно
прикасался к тонкой кожаной доске, что Сирена чуть не стонала от нетерпения.
— Это... Вы имеете представление, когда они были изготовлены?
Сирена покачала головой, которая вдруг закружилась.
— В средние века.
Сирена слышала его слова, но они казались лишенными смысла. Даже когда Брюс,
понизив голос, стал рассказывать о том, как слоновую кость покрывали
золотом, о фигурках, каждая из которых изображала участника знаменитой
битвы, Сирена почти не слушала его. Ради всего святого, как они могли
попасть к ее отцу? Пытаясь ответить на осторожные вопросы Брюса, она
напрягала память, но безрезультатно. Она тогда была молоденькой девушкой и
не интересовалась шахматами.
— Как много я потеряла, — прошептала она.
— Не ругайте себя. Вы же помните, когда и откуда появилось большинство
предметов из коллекции вашего отца, вернее, вашей коллекции.
Он был прав. Надо было думать об этом, а не изводить себя раскаянием.
Герти правильно оценила двух мейсенских лошадок. Такие же статуэтки были
проданы за шестьдесят тысяч долларов 2 октября 1969 года в Женеве. Сегодня
они стоили, по крайней мере, в два раза дороже.
После этого Сирена вообще перестала слышать Брюса. Он продолжал
разворачивать вещи, иногда сверялся с каталогами, которые лежали на том же
столе. Каждый раз, как он делал очередную запись, Сирена старалась думать об
автомобильных цепях, горячем шоколаде, о чем угодно. И о Грейндже.
Наконец Брюс встал. Он стоял в окружении вещей, каждая из которых была
частью жизни ее отца. Он наклонился к ней.
— Вы хотите, чтобы я подвел итог?
Она покачала головой, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок.
— Не сейчас. У меня все это не укладывается в голове.
— Я думаю, через некоторое время уложится.
— Вам приходилось когда-нибудь заниматься этим раньше?
— Я проводил оценку нескольких частных коллекций, а однажды составлял
полный каталог предметов из небольшого, но очень изысканного антикварного
магазина. Но во всех этих случаях люди достаточно ясно представляли себе,
сколько стоит их собственность, а вы, как я понимаю, не представляете.
Ей надо было бы отрицательно покачать головой, но она боялась, что если
сделает хоть одно движение, то рухнет прямо на старый паркет.
— Я... тетя Грейнджа говорила мне, но я как-то не особенно верила. Мне
казалось, что она преувеличивает. — Она нашла в себе силы встретить
взгляд Брюса. — Оказывается, она не преувеличивала.
— Скорее, преуменьшала, верно?
— Да.
— Сирена, что вы собираетесь делать?
Это было нечестно. Он не имел права задавать этот вопрос.
— Я... я не знаю. Извините. — Она вцепилась в свой локоть ледяными
пальцами и начала судорожно растирать его. Ей нужно было солнце... что-
нибудь, чтобы унять дрожь. — Наверное, я похожа на идиотку.
— Нет, не на идиотку. На женщину, которая только что обнаружила, что
она богата.
Богата.
Пока Сирена ехала обратно, это слово непрерывно звучало у нее в голове. Брюс
предложил, чтобы вещи пока остались в музее, где они могли храниться в
нормальных условиях, и Сирена с радостью ухватилась за это предложение,
потому что не могла заставить себя прикоснуться к тому, что стоило сотни
тысяч долларов.
Сотни тысяч долларов.
Едва войдя в дом, Сирена бросилась к бару. Она осмотрела его содержимое в
поисках чего-нибудь подходящего и в конце концов остановилась на водке,
потому что та почти не имела вкуса. Она как раз наливала апельсиновый сок в
бокал с хорошей порцией водки, когда открылась входная дверь.
— Брюси мне звонил, — сказал Грейндж, входя в комнату и глядя на
Сирену так, будто ждал от нее каких-то слов. Но она только смотрела на него,
широко раскрыв глаза. Тогда он протянул руки, и она двинулась к нему
навстречу, чувствуя... что?
— Что с тобой? Вид у тебя неважный. Лицо какое-то бледное
— Я и чувствую себя довольно бледно. — Ее щека прижималась к его
пиджаку, и говорить было трудно.
— Но ты ведь не собираешься падать в обморок?
— В обморок?
— Да. Носом прямо в пол.
— Нет уж. —
Спасибо, что ты пытаешься
шутить. — Не собираюсь украшать твой ковер отпечатком своего
носа.
— Я просто хотел удостовериться. — Он отстранил ее от себя, но
продолжал держать за руки, пока она не перестала покачиваться. Потом он
подошел к бару. Сирена не смотрела, что он выберет для себя. Ей было
достаточно того, что ему, как и ей, было необходимо выпить.
— И что сказал Брюс? — наконец пришло ей в голову спросить, пока
Грейндж наливал темную жидкость в низкий толстостенный стакан.
— Что ты — богатая женщина.
Сирена нашла в себе силы шагнуть в гостиную и плюхнуться на диван, прежде
чем у нее подогнутся колени. Она смотрела на Грейнджа, сражаясь с туманом,
застилавшим глаза.
Богатая.
— Что ты собираешься делать?
— Как бы я хотела, чтобы мне перестали задавать этот вопрос! — Она
продолжала извиняющимся тоном: — Мне кажется, что я вижу кошмарный сон.
— Кошмарный? А большинство людей чувствовали бы себя так, будто сказка
обернулась явью.
— Может быть, я тоже когда-нибудь стану так себя чувствовать, —
еле выдавила из себя Сирена. Но ей нужно было выговориться. Она этого
хотела. Мелькнула смутная мысль, что в такую минуту рядом с ней должна была
бы находиться мать, а не этот человек, которого она знает так недолго. Но
эта мысль тут же исчезла. Рядом с ней был Грейндж. Он оставил важную работу,
потому что она нуждалась в поддержке.
Держа в руке стакан, она побрела к застекленной двери, ведущей на крыльцо, и
стояла, непонимающе глядя на ручку, пока Грейндж не распахнул перед нею
дверь.
Грейндж подождал, пока Сирена не уселась на широкую каменную ступеньку,
потом сел рядом.
Кажется, она в шоке
, — сказал Брюс по телефону.
И с этим трудно было не согласиться. Наблюдая, как Сирена пытается поудобнее
прислониться к огромному цветочному ящику, он понимал, что она пережила что-
то, к чему не была готова. Банкир в нем желал, чтобы она начала рассуждать
более практично. Нельзя хранить в старых коробках вещи, стоившие состояние.
Вспомнив о багажнике, он вспомнил и о машине. Эта штука держалась на честном
слове. Она может позволить себе любую модель, стереосистему, кондиционер,
противоугонную систему, словом, любую игрушку, которую придет в голову
пожелать.
Но она сидела на лестнице, опустив голову, странно тихая, чужая всему, что
ее окружало. Между пальцами сочился напиток из наклоненного стакана и
медленными каплями стекал на камень. Он понимал, что сейчас ей нет никакого
дела до машин. И ему тоже. Только она одна имела значение. Он мягко взял
бокал из ее руки и поставил его на ступеньку. Он сидел рядом, готовый прийти
на помощь, если ей станет плохо.
Он видел, что с ней что-то происходит, что-то, с чем она не умеет
справляться.
И он тоже не умел.
— Хочешь поговорить?
Она оторвала взгляд от ступеньки и чуть повернула голову в его сторону. У
нее был такой странный, затуманенный взгляд, что казалось, будто она ничего
не видит.
— Я не знаю, о чем говорить. — Бриз, постоянно дующий с залива,
унес ее слова, прежде чем он успел их расслышать. Ему хотелось обнять ее,
успокоить. А может, лучше оставить ее одну, чтобы она могла разобраться в
своих чувствах? — Это похоже на сон.
— Плохой или хороший?
— Не знаю. Черт побери, я не знаю!
Он в первый раз услышал, как она ругается, и решил, что это добрый знак.
— Расскажи мне что-нибудь. О чем ты думала, когда Брюс оценивал вещи?
— Я не уверена, что я вообще думала. Там такой затхлый воздух. И нет ни
одного окна.
— Значит, тебе хотелось пробить стену, чтобы получилось окно?
— Может быть. — Она взяла стакан и сделала большой глоток. Потом
отодвинулась от цветочного ящика и скрестила ноги. — Я чувствую, что
вела себя как совершеннейшая дура, таская с собой такие ценные вещи. Как
будто специально для того, чтобы их поскорее стащили.
— Думаю, реальной угрозы не было. Багажник твой выглядит так, будто ты
собираешься на свалку.
— Я бы никогда их не выбросила. Это же наследство, которое оставил мне
отец.
Грейнджу вдруг показалось, что они подбираются к чему-то очень важному, что
может объяснить, почему она никак не может смириться со своим неожиданным
богатством. Его внимание привлек отблеск вечернего солнца на крышах машин,
поставленных под углом к тротуару, чтобы они не скатились с холма. В воздухе
пахло теплом и влагой. Галстук стягивал шею, и он снял его, положил рядом с
собой на ступеньку.
Сирена наверняка хочет поделится с ним своими переживаниями. Она могла бы
сейчас ехать прочь, призывая на помощь маму. Но она вернулась сюда и не
казалась ни удивленной, ни недовольной, когда он неожиданно открыл дверь.
Грейндж пожалел, что не заставил ее разговориться раньше. А сейчас она
казалась такой хрупкой и в то же время сильной, уверенной в себе и
растерянной, что он боялся вмешиваться.
Он вспомнил тот самый первый день, когда он встретил ее. Его с первого
взгляда поразили ее честность, открытость, влюбленность в жизнь.
А теперь она выглядела так, будто ее нечестным приемом сбили с ног.
— Сирена, расскажи мне об отце.
— Я рассказывала.
— Ты говорила не о самом важном. Я знаю, что он был актером, очень
хорошим актером, что он знал полдюжины языков, что умел все на свете. Я
знаю, что он любил играть Гамлета и крестьян. Но, Сирена, я не знаю, каким
он был отцом.
— Каким отцом? — Она снова уставилась на улицу, наблюдая за
молодой женщиной, толкавшей детскую коляску в гору. Потом взглянула ему в
глаза. — Наверное, не идеальным, хотя я не знаю, каким должен быть
идеальный отец. — Она прикрыла глаза. — Он никогда не относился к
самому себе слишком серьезно. Его не волновало, есть ли у него дом или нет.
Новизна — вот что привлекало его. Новые испытания, новые трудности.
— Это относится и к тебе?
— Возможно.
Ее ответ прозвучал так неуверенно, что Грейндж насторожился. Он взял ее за
руку.
— Возможно? Что ты имеешь в виду.
— Не знаю. — Сирена посмотрела на свою взятую в плен руку, и ее
пальцы чуть-чуть сжались. — Я всегда думала, что мне тоже нужно только
то, что лежит за следующим поворотом. Но Сноу-Сити... Мне не хотелось оттуда
уезжать. Может быть... — Свободной рукой она провела по волосам. —
Это все история с антиквариатом и алкоголь среди бела дня. Мысли так и
разбегаются.
Грейндж чувствовал, что есть более серьезные причины, но сейчас не время
было заниматься анализом ее эмоций. Еще час назад он присутствовал на важной
встрече вместе с остальным руководством банка. Они обсуждали финансовые
проблемы архитектора, который собирался приспособить старое здание под
небольшие магазинчики. А сейчас Грейнджу было все равно, если бы это здание
обрушилось кому-нибудь на голову.
— Ты почти ничего не выпила. Я думаю, дело не в этом.
— Конечно, не в этом.
Она побледнела, казалось, будто она вот-вот потеряет сознание.
— Сирена, о чем ты сейчас думаешь? — нежно сказал Грейндж. —
Давай начнем именно с этого. — Он придвинулся ближе, чтобы поддержать
ее, если она покачнется.
— Отец... — всхлипывая, произнесла она. — У него никогда не
было новой машины. Никогда. Он не страховал жизнь. — Ее голос
дрожал. — Он всегда покупал одежду на распродажах, никогда не летал
первым классом. У него не было дома — дома, который он мог бы назвать своим.
— И из-за этого тебе так плохо?
Она быстро-быстро мигала и не могла остановиться.
— Эти вещи, которые я оставила в музее. Зачем только он их покупал? Он
мог бы
жить гораздо лучше, а не тратить все, чтобы
оставить мне
вещи.
Так вот в чем истинная причина ее состояния. Грейндж встал и крепко обнял
Сирену. Вот здесь, на лестнице, он нашел ответ на свой собственный вопрос.
Теперь только это имело для нее значение. Ей представлялось, что отец умер в
бедности, чтобы у нее были деньги.
Позднее они разберутся с ее эмоциями, он поможет ей с ними справиться.
Позднее.
А теперь ей нужна поддержка.
Нужно выплакаться.
Он спрашивал себя, что было бы с ней сейчас, не будь его рядом.
8
Из окна, занимавшего всю стену, Сирена наблюдала, как мимо лениво проплывают
яхты со спущенными парусами. Их красные и зеленые огни мерцали в тумане.
Чайки сражались за место на выщербленном непогодами старом пирсе. Взлетевших
птиц тут же проглатывала ночь.
Внутри бесшумно скользили официанты и официантки, посетители разговаривали
приглушенными голосами, а Грейндж предлагал ей попробовать блюдо из крабов,
устриц и креветок.
— Звучит завлекательно, — согласилась Сирена и разрешила ему
сделать заказ. Она откинулась на спинку стула и пригубила вино. Рыбачья
гавань. Из окна открывался вид на самый романтичный район Сан-Франциско. Она
обедала с красивым преуспевающим банкиром, который показывал ей гавань. Он
оберегал ее в толпе туристов, спорил, помог купить ожерелье из настоящих
ракушек, а не подделку. Он подарил ей вызывающе яркое ожерелье, которое
теперь висело у нее на груди, и позволил ей отблагодарить себя рубашкой с
эмблемой, изображающей Золотые Ворота.
И сейчас на нем была эта яркая, зеленая с алым рубашка.
Она указала на нее.
— Ты пойдешь в ней завтра на работу?
— Не знаю. — Он потянул пальцем тугой ворот. Когда он отпустил
материю, ее взгляд задержался на полоске обнаженной кожи. — Вряд ли я
сумею подобрать к ней галстук.
Ловко выкрутился. Официантка принесла небольшой хлебец из дрожжевого теста.
Сирена отрезала кусочек, намазала его маслом и протянула Грейнджу.
— Спасибо, — сказала она.
Он взглянул на нее поверх бутерброда.
— За ожерелье? Не знаю, стоит ли. По здравом размышлении оно не очень-
то... изысканно.
— Нет, не за ожерелье. За то, что ты понял, что я на грани срыва. Ведь
на самом деле тебе надо было вернуться на работу, так? — Не дожидаясь
ответа, она продолжала: — Я понимаю, что мое общество не могло доставить
удовольствия, но мне было очень нужно, чтобы кто-нибудь был рядом.
Чтобы ты был рядом.
— Я это почувствовал. И сообразил, что тебе надо на воздух. Ну как,
прочистились мозги?
После того как весь вечер у нее перед глазами мелькали безделушки и дешевые
украшения, не говоря уж об огромном количестве туристов, терпеливых местных
жителей и говорливых торговцев, вряд ли можно было охарактеризовать ее
состояние именно так. Но она устала, ноги побаливали, и внимание
переключилось на эти ощущения.
— Я чувствую, что здорово проголодалась. Теперь жалею, что не
попробовала ячменный сахар. Ну, может быть, в другой раз.
— Я запомню. — Грейндж доел хлеб и откинулся на спинку стула,
рассеянно поглаживая ножку бокала. — Так как же мозги?
— Я никак не могу решить, что ответить. — Она поднесла руку ко
лбу. — Жаль, что я не могу рассказать, что происходит у меня в
голове. — Господи, кажется, она уже начинает говорить как человек,
которому требуется помощь психиатра. — Может, завтра.
— Хорошо. Можно тебе кое-что сказать?
Сирена молча ждала.
— Ты меня страшно напугала сегодня днем.
— Я? Когда? Как?
Грейндж улыбнулся и ласково похлопал ее по руке.
— Я думал, ты никогда не перестанешь рыдать.
— Я не хотела... Извини.
— За что же? По крайней мере сейчас ты стала больше похожа на себя.
Лицо немного обветрилось, загорело. Пари держу, что ноги у тебя так же ноют,
как у меня.
Вместо ответа она сняла туфлю и поставила ступню на его ногу. Она
почувствовала, как он напрягся, и внутри ее тоже что-то напряглось.
— Я думала, мы никогда не дойдем. Это какое-то невероятное место. Все
эти магазинчики прямо на берегу. Никогда не думала, что можно собрать в одну
кучу столько разных вещей. А люди! Тот тип в немыслимой рубашке. Ты когда-
нибудь видел такие волосы?
— Это особая прическа. Видел, конечно, но только ее обычно не носят
люди, которые уже начинают лысеть.
Сирена рассмеялась. Она все еще улыбалась, когда официантка принесла обед.
Уже не раз за сегодняшний день Грейндж как-то устранял все, что могло
вызвать желание уехать. Может быть, он знал, о чем она думает, что ей нужно.
По крайней мере в отношении обеда он оказался прав. Сирена словно оказалась
в другой стране — так все было необычно. Несколько минут ее внимание было
полностью поглощено едой.
— Прямо как в раю, — простонала она от удовольствия. — Теперь
я даже рада, что отказалась от ячменного сахара. — Вдруг она
нахмурилась. — Ты говорил, что придется наверстывать упущенное время.
Теперь, наверное, его упущено еще больше?
— Ерунда. Я был больше нужен здесь, чем там.
Спасибо.
— Я скоро приду в себя, я обещаю.
— Не надо так мучиться. Все постепенно образуется.
Сирена заметила, что это очень мудрое замечание.
— А что еще я мог сказать? — улыбнулся он. — Вообще-то я не
знал еще ни одного человека, который внезапно разбогател.
Едва услышав слово
разбогател
, Сирена снова раскисла, хотя постаралась,
чтобы Грейндж ничего не заметил. Может, он и догадался, что ей нужен именно
такой обед, которым кормят только в Сан-Франциско, но как он мог знать, что
ей делать, чтобы справиться с собой? Чтобы слово
разбогател
перестало
звенеть в голове, она спросила Грейнджа, чем он занимался на работе, до того
как ему позвонил Брюс. Он стал рассказывать что-то о потенциале развития,
активе и оценке степени риска, но она почти не слушала.
У него был приятный глубокий голос, а в тоне на редкость удачно сочетались
компетентность и энтузиазм. Сирена никогда не спрашивала, как его занесло в
банковское дело, и теперь тоже не решилась задать этот вопрос. Когда он
замолчал, она спросила, какие у него планы на завтра. Он снова заговорил
внятно и размеренно, и она снова ушла в себя.
Неужели она действительно плакала у него на плече? Насколько она помнила, он
не сказал ни слова, но если бы он спросил, почему она плачет, чего он, слава
Богу, не сделал, она бы ни за что не смогла ответить.
Она плакала о чем-то, что было связано с ее отцом и маленькой квартирой.
Ей стал слышен голос Грейнджа. Теперь он говорил о возможности расширения,
хотя относилось ли это к банку или к чему-нибудь другому, Сирена не имела ни
малейшего представления.
— Похоже, ты будешь очень занят, — вставила она, слабо надеясь,
что не сморозила глупость. Снаружи уже стемнело, но огни проплывавших судов
напоминали, что она обедает в романтическом месте, в романтическом
ресторане, с романтическим мужчиной.
Он ответил на вопрос — по крайней мере Сирена решила, что ответил, потому
что он выжидающе смотрел на нее, слегка склонив голову набок.
— Значит, ты не представляешь себе, когда в следующий раз увидишь дядю
с тетей? — спросила она, снова понадеявшись, что фраза окажется к
месту.
— Так я же об этом и говорю. — Он взял с тарелки стебель спаржи и
отправил его в рот. — Я хочу вернуться туда как можно скорее. Я поручил
надежным людям разузнать про компанию, которая, как все думают, собирается
открывать курорт, но времени было слишком мало. Как только получу
информацию, ткну моих милых родственников носом в некоторые цифры и факты, и
надеюсь, это произойдет до того, как они успеют наделать глупостей.
Извини. — Он снова протянул руку к спарже. — Мы уже столько раз об
этом говорили. Сегодня я собирался говорить о вас.
Я предпочла бы говорить о нас. Поскольку Сирена не
могла произнести это вслух, она решила заняться едой и предоставить ту же
возможность Грейнджу. Время от времени она украдкой наблюдала за ним. Она
никогда не думала, что еда может быть таким захватывающим занятием, но то,
как ел Грейндж, просто завораживало. Когда он наконец отодвинул тарелку,
Сирена пожалела, что все кончилось.
— Теперь надо бы еще прогуляться, — предложил Грейндж. — А то
я сейчас засну.
Прогулка оказалась для нее самым увлекательным приключением за последние
несколько лет. Рассчитавшись за обед, они вышли на улицу. Сирена немного
огорчилась, поняв, что за это время довольно сильно похолодало, но Грейндж
сходил к своей машине и вернулся с двумя джемперами, один из которых
предназначался ей. Она ничего не брала с собой — значит, это Грейндж заранее
обо всем позаботился.
— В этом городе по-другому нельзя, — сказал Грейндж, показывая на
гавань. — Любой коренной житель Сан-Франциско всегда имеет при себе что-
нибудь теплое.
— А-а, понятно.
Грейндж протянул ей руку. Она сплела свои пальцы с его, даже не удивившись,
насколько естественно это получилось и как подходили одна к другой их
ладони. Они медленно шли, касаясь друг друга плечами, Грейндж
приноравливался к ее шагам. Она все время чувствовала, что должна
соредоточиться на чем-то очень важном для ее будущей жизни. Но тут Грейндж
поцеловал ее — его губы чуть-чуть пахли вином, — и Сирена потеряла
всякий интерес ко всему остальному. Потом он отстранился, и только тогда она
перевела дыхание.
— Мне кажется, я знаю, почему ты решил здесь поселиться, — наконец
нарушила молчание Сирена, когда к самым ее ногам подплыла любопытная чайка.
— Ты еще почти ничего не видела. Город состоит из множества непохожих
друг на друга районов, и в каждом своя жизнь.
Как хорошо он говорит, как тонко чувствует. Неужели у каждого банкира
остается в душе уголок, который, как губка, впитывает в себя жизнь? Она
попытается это понять, если, конеч
...Закладка в соц.сетях
