Жанр: Любовные романы
Помнишь ли ты
...не смягчили
Коула, — с легкой грустью подумала она, — совсем напротив. В
юности он излучал упорство и силу, но казался покладистым, иногда даже
добрым. А теперь у него в голосе слышались циничные нотки, а глаза стали
ледяными — все это Диана подметила, входя с ним в бальный зал. Он закалился
и огрубел в непрестанной борьбе. Однако не утратил доброты, напомнила себе
Диана. И этот случай с фотографом на балконе тому доказательство...
Дрожащей рукой Диана снова потянулась за бокалом и торопливо отпила еще
глоток. Напрасно она отважилась на такое! Какой глупый, совершенно
несвойственный ей порыв! А сам поцелуй! Нежный вначале... позволяющий
привыкнуть к неожиданному прикосновению ног, груди и губ незнакомца, потом
настойчивый... и требовательный. Он приподнял голову, завершив поцелуй,
взглянул ей в глаза... и снова поцеловал — почти нехотя, а затем... словно
утоляя жажду.
Диана зарделась от смущения и допила вино, стараясь успокоиться. Ей не
следовало бы доводить дело до второго поцелуя. Женщине положено кокетливо
ускользать, а не бросаться в объятия первого попавшегося мужчины, который
проявил к ней сочувствие.
А может, именно так они и делают?
Размышляя, Диана постепенно убеждалась в правильности своего предположения.
Но чем больше она задумывалась, тем лучше понимала, что излишне бурно
реагирует на происходящее и придает слишком большое значение простому
дружескому поцелую, рассчитанному исключительно на репортера-шпиона. Коул,
вероятно, давно уже забыл о пустяковом случае. Насколько было ей известно,
Гаррисон прибыл на бал в сопровождении женщины, сейчас сидящей рядом с ним.
Так или иначе, он не испытывал недостатка внимания со стороны соседей по
столу и, видимо, развлекался от души.
Она попыталась взять себя в руки, но увы... Стол Коула находился через два
ряда от Дианы, и, слегка повертев головой влево или вправо, она могла
разглядеть большинство собеседников Коула. Небрежным жестом она поднесла
бокал к губам и взглянула вправо. За этим столом размещалось больше народу,
чем за остальными, и при виде двоих из гостей сердце Дианы на миг ушло в
пятки.
Франклин Митчелл был главным распорядителем бала в этом году и потому вместе
с женой сидел в первом ряду — но рядом с ним расположился его сын Питер со
своей женой Хейли, урожденной Винсенс. Еще одной супружеской парой оказались
друзья Питера и Хейли. Пожилая женщина с седыми, отливающими в голубизну
волосами, сидящая спиной к Диане, несомненно, была миссис Кэнфилд, предки
которой когда-то впервые устроили бал Белой Орхидеи. Рядом с ней восседал
лысеющий мужчина — ее сын, Делберт, холостяк средних лет.
Какая-то реплика Франклина Митчелла вызвала громкий взрыв хохота у
окружающих, и Диана перевела взгляд влево. Здесь она заметила Коннера и
Мисси Десмонд — они тоже смеялись, как и все остальные, за исключением одного-
единственного мужчины — пристальный взгляд Дианы натолкнулся на пронзительно-
серые глаза, которые следили за ней, ничуть не смущаясь. Явно не интересуясь
ни едой, ни соседями по столу, Коул откинулся на спинку стула и открыто
разглядывал ее, сохраняя на лице странное выражение.
Диана не смогла растолковать значение его взгляда, но вежливо улыбнулась.
Он ответил медленным кивком и улыбкой, столь же теплой, сколь и дерзкой, но
больше всего Диану тревожили его глаза — казалось, он ведет какие-то
расчеты.
Она торопливо потупилась и присоединилась к беседе за своим столом, но
продолжала размышлять о Хейли Митчелл и о том, что та могла сказать Коулу,
увидев его входящим в зал под руку с Дианой. Хейли слыла отъявленной
сплетницей, она придумывала самые нелепые слухи или собирала их, а затем
оборачивала против своих многочисленных врагов-женщин.
Особенно острой была ее неприязнь к Диане: однажды вечером несколько лет
назад, когда Питер еще был холостяком и перебрал во время свадебного
торжества, на котором играл роль шафера, а Диана — подружки невесты, Питер
встал и сделал предложение Диане. Она попыталась обратить происходящее в
шутку, гости поддержали ее в этом — все, кроме самого Питера и Хейли,
которая уже много лет была влюблена в него.
Вскоре после этого Питер женился на Хейли, однако она так и не забыла, что
Питер выбрал ее второй, а Питер не забыл, что Диана его отвергла. Хейли
относилась к Диане с ревнивым презрением, с годами становившимся все
сильнее. Ходили слухи, что брак Хейли терпит крах. Диана не сомневалась:
если Хейли вообразила, что между Коулом и ее соперницей существуют хоть какие-
нибудь отношения, она развернет кампанию ненависти прямо за столом, на
глазах у Коула.
Такая перспектива делала предстоящий вечер еще более тревожным, и Диана не
могла избавиться от волнения. Взглянув на Дуга и Эми, она спросила, каковы
их планы на ближайшие дни, затем выпила еще вина и заставила себя
сосредоточиться на ответе друзей.
Она так старательно следила за беседой, что не заметила, как Спенс хмуро
наблюдает за Коулом. Однако Кори перехватила мрачный взгляд мужа и, пока со
стола убирали посуду, склонилась к нему.
— Что случилось? — шепотом спросила она. Спенс дождался, когда
официант наполнит его чашку, а затем кивнул на стол в первом ряду:
— Сегодня Гаррисон то и дело поглядывает на Диану, и это мне не
нравится.
Кори удивилась. Она считала, что в нынешнем положении Дианы немного внимания
со стороны видного мужчины только поддержит ее гордость и чувство
собственного достоинства.
— С чего бы это?
— Я терпеть не могу Гаррисона.
— За что? — поразилась Кори, Спенс молчал подозрительно долго, а
затем пожал плечами:
— Помимо всего прочего, он слывет нечестным и коварным человеком.
Сейчас Диана чересчур уязвима и не сможет защититься.
— Спенс, Коул — ее давний друг, а ты слишком усиленно опекаешь ее!
Накрыв ладонью руки жены, Спенс ободряюще сжал их:
— Ты права.
Кори продолжила бы разговор, но этому помешал аукционист, появившийся на
помосте. Он стукнул по столу молотком, и все присутствующие в огромном зале
замерли.
— Леди и джентльмены! — начал аукционист. — У вас осталось
еще полчаса, чтобы сделать письменные заявки на предметы, выставленные на
торги в этом зале. Наступает минута, которую мы все так долго ждали. Без
дальнейшего промедления я приглашаю вас распахнуть сердца и чековые книжки и
не забывать, что каждый доллар, вырученный на этом аукционе, будет
использован на исследование рака и поиск средств для его лечения. А теперь,
обратившись к каталогам на столах, вы найдете полный перечень предметов
вместе с описанием каждого из них.
Послышался громкий шорох страниц — гости принялись листать каталоги.
— Мне известно, что многим из вас не терпится добраться до описания
скульптуры Клайнмана, — продолжал аукционист и шутливо добавил:
— В попытке скрасить ваше ожидание и избавить вас от лишних волнений мы
поместили ее в самом начале списка, под номером десять.
По залу пронеслись смешки, и аукционист дождался полной тишины.
— Итак, лот номер один, — объявил он. — Небольшой карандашный
рисунок Пабло Пикассо. Кто готов открыть торг? Стартовая цена сорок тысяч
долларов. — Мгновение спустя он удовлетворенно кивнул. — Мистер
Сертилло предложил сорок тысяч долларов. Кто больше?
Через несколько минут рисунок был продан за шестьдесят шесть тысяч, а на
торги выставили следующий предмет.
— Лот номер два — великолепная лампа от Тиффани, дата изготовления —
приблизительно 1904 год. Кто готов — стартовая цена пятьдесят тысяч
долларов?..
Глава 23
От чести сидеть за первым столом Коул отказался бы с радостью. Официальным
хозяином вечера был высокий добродушный седовласый мужчина по имени Франклин
Митчелл, вице-председатель семейной нефтяной компании, самодовольный и
поверхностный тип, источник тайного раздражения Коула. Рядом с Митчеллом
сидели его жена, сын и невестка, а также молодая чета Дженкинсов — по-
видимому, близкие друзья Митчелла-младшего. Все шестеро держались именно с
тем чванливым высокомерием, которого терпеть не мог Коул.
Кроме них, за столом сидели дородный холостяк лет сорока Делберт Кэнфилд,
его древняя родительница, которую он почтительно величал
мамой
, и Коннер с
Мисси Десмонд. Десмонды казались привлекательной парой средних лет, которая
предпринимала героические усилия, чтобы найти хоть какую-то тему для беседы
с Коулом. К несчастью, личные интересы супругов, по-видимому, исчерпывались
исключительно гольфом, теннисом и друзьями. Поскольку Коул либо не
интересовался, либо почти не имел представления обо всех трех предметах,
разговор не клеился и в конце концов прекратился.
Вместо того чтобы тратить вечер на выслушивание сплетен и праздную болтовню,
Коул решил как можно разумнее распорядиться своим временем. Сначала он
размышлял о болезни Кэла и его возмутительном требовании, затем бросил
взгляд на Диану, убеждаясь, что она выдерживает испытание, а немного погодя
вновь вернулся к проблемам, которые ему предстояло разрешить.
Когда подали первое, он мысленно составил повестку ежегодного собрания
совета директоров и решил огласить размеры дивидендов заранее, до собрания,
чтобы заручиться поддержкой акционеров.
За десертом, пока Митчелл хвастался, какую стратегию выбрал, чтобы добиться
избрания на пост президента гольф-клуба
Ривер-Пайнс
, Коул выстраивал
стратегию выведения
Кушман электроникс
в лидеры среди предприятий,
выпускающих компьютерные чипы.
Аукцион продолжался, а Коул тем временем разрабатывал способы
альтернативного использования вновь приобретенного филиала — на случай, если
новый чип не оправдает ожиданий. Лишь случайно он заметил, что Франклин
Митчелл обращается к нему. Не сумев вовлечь Коула в разговор на темы,
варьирующие от родословной Гаррисона до шансов
Хьюстонских нефтяников
на
завоевание суперкубка в следующем году, Митчелл, очевидно, выбрал в качестве
очередного предмета беседы охоту.
— Вы когда-нибудь выезжали пострелять, Коул?
— Да, — нехотя отозвался Коул, бросив взгляд на Диану. Почему-то
сейчас она держалась напряженнее и скованнее, чем час назад.
— Я был бы не прочь пригласить вас к себе на ранчо, поохотиться на
оленей. Это — прелестное местечко площадью пятьдесят тысяч акров.
Он приподнял седую бровь толщиной с большой палец Коула в ожидании ответа на
приглашение, которого, в сущности, не было. С такими изощренными словесными
ловушками Коул сталкивался и прежде — ими неизменно пользовались
самодовольные ослы вроде Митчелла, которые постоянно доказывали свое
превосходство на любом сборище, где присутствовали новички. Поскольку в
действительности Митчелл вовсе не приглашал Коула посетить
прелестное
ранчо и поохотиться на оленей, любой вежливый и утвердительный ответ
немедленно низвели Коула до положения жалкого просителя. По всем этим
причинам Коул без колебаний решил, стоит ли выражать свое истинное мнение.
— Откровенно говоря, меня ничуть не привлекает перспектива мерзнуть в
лесу на рассвете, надеясь, что мимо случайно пройдет олень.
— Нет, что, вы! Мы так не делаем! У нас по всей территории ранчо
расставлены кормушки — олени приходят к ним каждый день.
— Стало быть, вы ждете у кормушек, когда олени подойдут поесть, —
Коул хранил на лице невозмутимое выражение, — и когда они мирно жуют
корм, вы выскакиваете, стреляете в них, дырявите им шкуры, а потом отрезаете
головы и вешаете над камином?
Митчелл с трудом сдерживал гнев:
— Нет, все обстоит иначе. — Вот как? Тогда каким же образом?
— Значит, вы противник охоты? — мстительно осведомился Митчелл,
разозлившись на критику своего излюбленного развлечения и бросая на Коула
весьма подозрительный взгляд.
— Вовсе нет. Но я охочусь не ради развлечения. Митчелл слегка
расслабился:
— Что ж, мы тоже так поступаем. Всегда. На кого же вы охотитесь?
— На москитов, — отозвался Коул и тотчас разозлился на себя за то,
что выказал презрение богачу и лентяю, не стоящему таких эмоций. Жену и
невестку позабавило явное замешательство Митчелла, но Делберт Кэнфилд с
матерью уставились на Коула в боязливом, неловком молчании. Десмонды болтали
об уроках парусного спорта и не замечали, что все за столом притихли.
Девятый лот был продан за сто девяносто тысяч долларов, и голос аукциониста
вдруг возбужденно повысился, привлекая внимание сидящих за первым столом.
— Следующий лот не нуждается в комментариях, — произнес он,
предвкушая интересные торги и выходя на середину помоста.
Аукционист сдернул бархатную драпировку со скульптуры Клайнмана, и по залу
пронесся вздох восхищения. Беседы прерывались, предполагаемые владельцы во
все глаза глядели на громадную бронзовую фигуру и прикидывали, сколько
смогут за нее предложить.
— Этой минуты многие из вас ждали с нетерпением: вероятно, единственный
раз в жизни вам предоставляется возможность приобрести великолепную
скульптуру мастера, уже покинувшего сей мир. Торг открывает сумма в двести
тысяч долларов, поднимать цену разрешается не менее чем на пять тысяч
долларов. — Брови аукциониста выгнулись, самодовольная улыбка заиграла
на губах, пока он оглядывал возбужденную аудиторию, а затем отчетливо
произнес:
— Кто желает открыть торг? — В зале немедленно поднялась рука, и
аукционист кивнул:
— Мистер Селфер открывает торг суммой в двести тысяч долларов. Кто...
да, двести пять предлагает мистер Хиггинс. Двести десять — мистер Олтур,
благодарю вас...
— Двести пятьдесят! — крикнул Франклин Митчелл. Коул подавил
ухмылку, услышав такое, — самому ему ни за что не пришло бы в голову
выложить такую сумму за четырехфутовую груду металла, напоминавшую гибрид
бронзовых бананов и частей человеческого тела.
— Двести семьдесят, — торопливо предложил еще кто-то. Аукционист
буквально сиял. Он вопросительно взглянул на Митчелла.
— Триста! — выпалил Митчелл, опускаясь все ниже в глазах Коула.
— Триста тысяч долларов, и это только начало! — воскликнул
аукционист, оценивая новый прилив лихорадочной активности в зале с точностью
сейсмографа. — Не забывайте, мы проводим благотворительный аукцион,
леди и джентльмены...
— Триста десять, — заявили из задних рядов.
— Мистер Лэси предлагает триста десять тысяч долларов, — объявил
аукционист и быстро добавил:
— А мистер Селфер перехватывает инициативу, предлагая... — Он
помедлил в ожидании сигнала и одобрительно кивнул:
— Четыреста тысяч долларов! Кто готов дать четыреста десять? Всего
четыреста десять тысяч долларов? — Он окинул взглядом зал. —
Четыреста долларов — раз... — Он тут же перебил себя самого быстрым
кивком и с улыбкой воскликнул:
— Четыреста десять тысяч долларов! За этот лот предлагают четыреста
десять тысяч! Кто даст четыреста двадцать?
В конце концов скульптура Клайнмана была продана за четыреста семьдесят
тысяч. Пока зал ликовал, новый владелец выписал чек и вручил его одному из
помощников аукциониста, а затем поднялся и направился к переднему столу,
чтобы пожать руку Коулу. Это рукопожатие было не просто жестом
благодарности, а одним из обычаев, сохранившихся с давно минувших балов
Белой Орхидеи: оно символизировало переход собственности и ответственности
за нее от бывшего владельца к новому.
Когда новоиспеченный владелец гордо удалился, прежний хозяин скульптуры
взглянул на часы и попытался скрыть скуку и нетерпение, перелистывая
красочный каталог выставленных на аукцион лотов. Коул сразу заметил, что
осталось всего четыре наиболее значительных из них да с десяток дорогих
украшений и меховых изделий, представленных в разделе
Для дам
. На обороте
обложки содержался двухстраничный экскурс в историю и традиции столетнего
бала Белой Орхидеи, и, забавляясь, Коул прочел воодушевленное повествование.
Оказывается, прежде балы посещали лишь избранные представители наиболее
известных техасских фамилий. Наряду с любопытными фактами в статье
содержалась информация о том, что с первого аукциона до нынешних дней лоты,
предназначенные для прекрасной половины человечества, всегда демонстрировали
дамы.
В попытке искупить вину перед миссис Кэнфилд и Делбертом, Коул придвинул к
ним каталог и ткнул в него пальцем.
— Судя по всему, с этим балом связано немало интересных обычаев, миссис
Кэнфилд.
Мать Делберта восприняла внезапную перемену его настроения опасливо, но с
надеждой. На вид ей было лет восемьдесят, кожа лица казалась нежной, как у
китайской статуэтки, а грудь надежно придавили несколько нитей жемчуга.
— Многим из этих традиций не менее ста лет, — сообщила она.
Коул ободряюще кивнул:
— Здесь говорится, что лоты, представляющие особый интерес для женщин,
показывают не на манекенах — их демонстрируют гостьи аукциона.
— Этот обычай вполне оправдан, — кивнула старуха, с девическим
удовольствием хватаясь за знакомую тему. — Видите ли, когда балы еще
только затевались, предполагалось, что для тех женщин, которые демонстрируют
меха или драгоценности, мужья выкупят эти веши.
— Похоже на хитроумное вымогательство. — с легкой усмешкой заметил
Коул.
— Вот именно! — без малейшего стеснения подтвердила его
собеседница. — Благодаря этому цены повышались, что и требовалось для
благотворительного аукциона. Когда мы с отцом Делберта только что
поженились, я выбрала для показа на аукционе огромную рубиновую брошь.
Естественно, я предполагала, что Харольду известна традиция, но увы — я
ошиблась. Я была так разочарована и смущена!
— Сожалею, — произнес Коул, не сумев придумать ничего другого.
— Гораздо сильнее об этом сожалел Харольд на следующий день, —
заметила миссис Кэнфилд с коварной улыбкой. — А мне целую неделю было
стыдно появляться в кругу подруг.
— Так долго? — пошутил Коул. Она кивнула:
— Именно столько времени понадобилось Харольду, чтобы найти точно такую
же рубиновую брошь в Нью-Йорке и выписать ее сюда.
— Понятно...
С этими словами Коул прекратил бессмысленный разговор. Он вновь открыл
каталог и принялся рассматривать еще не распроданные предметы, пытаясь
вычислить, сколько пройдет времени, прежде чем он сможет покинуть бальный
зал и вернуться к кипе корреспонденции, ждущей его в номере. Под заголовком
Для дам
он насчитал двенадцать лотов — сплошь драгоценности и меха. Рядом
с наименованием каждого из них стояла пометка:
Демонстрирует такая-то
.
Последний предмет в этом списке привлек его внимание — он был пожертвован
местным ювелиром, а
демонстрировать
его предстояло мисс Диане Фостер. В
каталоге говорилось, что этот лот —
великолепное ожерелье и серьги из
идеально подобранных темно-лиловых аметистов, окруженных белыми бриллиантами
чистой воды в пятнадцать каратов, оправленных в золото. Из коллекции
покойной графини Вандермил, около 1910 г.
.
Коул поднял глаза от каталога и взглянул на Диану. Она беседовала с Кори и
выглядела совершенно спокойной, но была заметно бледнее, чем прежде. Он
знал, с каким трудом далось ей появление в зале, а теперь понял, сколь
ужасна для нее перспектива демонстрации ожерелья.
Мисси Десмонд, разглядывая собственный каталог, очевидно, пришла к тому же
выводу.
— Бедная Диана Фостер! — воскликнула она. — Странно, почему
она не попросила показать это ожерелье кого-нибудь другого?
Сидящая напротив Хейли Митчелл, которая, по-видимому, испытывала легкое
раздражение оттого, что Коул Гаррисон вспомнил прежнюю дружбу с Дианой
Фостер, но не подал и виду, что помнит ее саму, проследила за его взглядом.
Ее примеру последовал муж, который пил не переставая с тех пор, как начался
ужин.
Склонившись к жене, Питер прошептал:
— Похоже, Диана одержала новую победу. Гаррисон с нее глаз не сводит.
— Как и ты, — огрызнулась Хейли, разъяренная тем, что ее супруг
посмел упомянуть при ней имя Дианы, но еще больше — тем, что предположение
насчет Коула оказалось верным. Повернувшись к Мисси Десмонд, она произнесла:
— Диана Фостер не позволила сегодня никому другому представлять это
ожерелье по той причине, что она вечно старается быть в центре внимания —
пусть даже на пять минут. — Обернувшись к своей подруге Мэрили
Дженкинс, она попыталась вовлечь в разговор и ее:
— Ты заметила, как умело она разыгрывает мученицу? Только взгляни на
эту страдальческую и такую мужественную улыбку!
— А мне жаль ее, — призналась миссис Кэнфилд. — То, как
обошелся с ней Дэн Пенворт, непростительно.
— Нет, неизбежно, — поправила Хейли. — Диана камнем висела у
него на шее. Он не любил ее, пытался расстаться по-хорошему, но она не
соглашалась. Люди считают ее милой и доброй, но на самом деле она занята
лишь собой и этим нелепым журналом рукоделия, который она издает.
Мэрили Дженкинс поддержала подругу:
— Дэн ни в чем не виноват!
Коул ждал, что кто-нибудь за столом выскажется в защиту мисс Фостер. Миссис
Кэнфилд выглядела встревоженной, Мисси Десмонд — ошеломленной, но никто из
них не вступился за Диану. Аукционист представил первый лот из раздела
Для
дам
, и Коул намеренно отвернулся от своих соседей.
Из-за столика неподалеку под несмолкающие аплодисменты поднялась стройная
рыжеволосая женщина с великолепным бриллиантовым ожерельем на груди. Она
держалась свободно, с апломбом красавицы, твердо знавшей — она рождена для
поклонения. Пробираясь сквозь толпу, женщина ослепительно улыбалась, и ее
муж открыл торг. Но едва он назвал цену, его сосед предложил больше,
усмехаясь и явно заставляя мужа рыжеволосой красавицы раскошелиться. Затем
последовал быстрый торг, сопровождаемый взрывами смеха в зале, из чего Коул
сделал вывод, что друзья мужа добродушно подшучивают над ним, набавляя цену.
Коул наслаждался, наблюдая за игрой, в которой с удовольствием участвовали
все жены и дочери, показывающие вожделенные украшения и меха, а также
мужчины, вынужденные поднимать цену благодаря вмешательству друзей. Коул то
и дело поглядывал на Диану, гадая, как она относится к происходящему, но по
мере того, как все больше лотов оставалось у дам, демонстрировавших их,
Диана мрачнела и напрягалась.
Приближалась ее очередь показывать ожерелье, и она нервно теребила его
длинными пальцами, медленно поглаживала, словно желая спрятать или сорвать.
На миг она словно застыла, когда аукционист провозгласил:
— Леди и джентльмены, следующий лот — шедевр ювелирного искусства
минувшей эпохи, изумительное ожерелье из аметистов и бриллиантов, которое
продемонстрирует мисс Диана Фостер!
Коул с запозданием понял, что смущение Дианы будет усилено в сотни раз
многозначительным отсутствием Дэна Пенворта, которому предстояло выкупить
это ожерелье. Он заметил, как женщина овладела собой и с улыбкой поднялась
под возбужденные шепотки присутствующих.
Неподалеку от Коула какой-то мужчина сострил, что Дэн, вероятно, женился на
итальянке, лишь бы не платить за ожерелье Дианы Фостер, и все, кто слышал
его, рассмеялись.
Коул ощутил, как в нем закипает гнев и желание защитить Диану — чувства,
которые разгорелись еще сильнее, когда безмозглый аукционист с сияющей
улыбкой перевел взгляд с Дианы на зрителей, ожидая, что ее спутник откроет
торг.
— Стартовая цена — пятнадцать тысяч долларов. Кто готов заплатить
пятнадцать тысяч долларов? — Он помедлил, ошеломленный неловким
молчанием. — Это ожерелье стоит вдвое дороже. Может, кто-нибудь
согласен на десять тысяч? — Его лицо тут же просветлело, и он кивнул:
— Благодарю вас, мистер Диксон...
Торг приостановился на тринадцати тысячах — предполагаемый покупатель
пожелал осмотреть ожерелье.
— Бедняжка Диана, — произнесла миссис Кэнфилд, адресуя свое
замечание Коулу. — Я хорошо знала ее отца. Он наверняка бы купил ей это
ожерелье, лишь бы прекратить ее мучения.
—&n
...Закладка в соц.сетях
