Жанр: Любовные романы
Чья-то любимая
... надет его пиджак-
дубленка, а на Винфильде топорщились его джинсы
Левис
и рубашка для родео.
В руке Винфильд держал банку с пивом, а глаза его были закрыты.
— Привет, парень, — сказал Винфильд, когда машина тронулась.
— Мне показалось, я вчера видел здесь каскадера для ковбойских
сцен, — сказал я. — Куда он делся?
— Старина Кейси Тиббз сейчас в городе, — сказал Эльмо, слегка
проснувшись. — А этот юный придурок — один из его помощников.
— Годится только на то, чтобы сортиры вычищать, — вставил
Винфильд.
— Он нам так не нравится, что мы не стали бы с ним вместе даже сортиры
чистить, — сказал Эльмо. — Проклятый Винфильд должен утром
работать с переводчиком, примерно до пятой бутылки пива. Он настолько, мать
твою, разозлен и запуган, что даже и слова правильно выговорить не может.
— Долбаный мерзавец, ублюдок и жаба, — совершенно членораздельно и
громко произнес Винфильд.
Эльмо, по-видимому, и не подумал относить это высказывание на свой счет. Мы
выехали за пределы Рима, оставив позади какие-то сухие безлесые холмы. Если
не брать в расчет эти тощие деревья, то здешний ландшафт не намного
отличался от Южной Калифорнии. К тому же, воздух здесь был словно напоен
оливковым маслом.
— Так уж случается, но этот ковбой удрал с самой главной из всех девок
Винфильда, — сказал Эльмо. — Вся из себя такая чопорная старушка
Линда. Я его о ней предупреждал все последние полтора месяца.
— Он имеет в виду, что все это время трахался с нею сам, — выдавил
из себя Винфильд, открыв глаза. — Эльмо считает, что он меня
предупреждал, хотя сам-то он чего только не делал, чтобы скрыть от меня всю
эту подлую аферу. Я это никаким предупреждением не считаю, и не думаю, что
это, мать твою, уж очень-то честно и по-соседски. Жалко, что я сейчас не в
Остине и не могу оттрахать его бывшую жену.
— Да вокруг полным-полно всяких других девок, Винфильд, — сказал
Эльмо.
Было ясно, что совесть у него была не слишком чиста. Я уж не знаю, почему
это его так беспокоило. С тех самых пор, как я с ними впервые познакомился,
они постоянно отбивали друг у друга баб.
— Линда была не просто девка, — произнес Винфильд. Он выкинул в
окно пустую банку из-под пива.
При этом его глаза смотрели на Италию с таким прищуром, будто бы ему больше
всего на свете хотелось заполучить большой ластик и начисто стереть им всю
Италию с лица земли.
— Линда была куда выше, чем девки этой категории, — добавил
он. — Это была любовь всей моей жизни, или, скажем, этого месяца — мне
все равно. Мне бы хотелось, чтобы этот Богом проклятый Кейси Тиббз научился
жить у себя дома. И почему это ковбоям разрешается трахать девок таких
международных знаменитостей как мы?
— У меня для тебя есть маленький совет, мой дружок, — сказал
Эльмо. — Хватит тебе так долго растравлять себя из-за этой душевной
трагедии.
— Это почему же? Ведь она — любовь всей моей жизни! — настаивал
Винфильд.
— Потому что, если ты будешь вот так все это мусолить, то наверняка
напьешься до чертиков. И полезешь на рожон против этого наездника на быке. А
уж после него ты наверняка превратишься в обосранный труп! И мне тогда
придется искать себе нового партнера. Вот почему!
В этот ранний утренний час эти двое не очень-то меня веселили; они
напоминали перегретую пиццу. Пока мы добрались до нужного нам места,
Винфильда дважды вырвало от езды. А добрались мы до какого-то уголка города
возле фантастического сада.
— Т. М. — крепкий орешек, — сказал Эльмо, когда мы стали
пробираться через всякого рода вспомогательные устройства, необходимые для
съемочных площадок.
Тут стояло несколько лимузинов, в которых похрапывали без дела шоферы-
итальянцы. Рядом с лимузинами громоздились обычные для киносъемок шумные
грузовики и фургоны, до верху набитые бутафорией и всякими постановочными
материалами. Здесь все еще лежал тот самый съемочный автомобиль, который
опрокинул слон. Сейчас на него с разных сторон залезали шесть—восемь
итальянских ребятишек, одетых в красочные лохмотья.
— Вот это и есть Бомарцо, — продолжал рассказывать мне
Эльмо. — Он был маленького роста, болезненный и с горбом. Принц времен
Возрождения. Он велел своему скульптору установить в кустах фигуры чудовищ.
Как мы бы сказали, сделать ему маленький Диснейленд. А теперь Т. М. решил,
что это все сделал Нерон. Хотя все очевидные факты это опровергают.
— Т. М. не имеет склонности извращать исторические факты, —
произнес Винфильд.
С одного взгляда на эту заваруху было ясно, что у Бо Бриммера были веские
причины для беспокойства. В небольшой долине расположилась полностью
экипированная римская армия, все занятия воинов которой состояли в получении
денег. Повсюду сновали статисты, некоторые из них дремали, растянувшись
вповалку прямо на траве и накрыв головы капюшонами своих плащей. Открывшаяся
взору сцена свидетельствовала о том, что задумано грандиозное зрелище,
требующее кучи денег и множества актеров. Подобного зрелища не
организовывали со времен знаменитой
Клеопатры
. Старине Тони дали леденец
на палочке стоимостью по меньшей мере в десять миллионов. И все лишь потому,
что он когда-то помог им нажиться на умопомрачительно модном фильме под
названием
Расселина
, в котором пучины моря поглотили три прибрежных города
Калифорнии.
По-видимому,
Падение Рима
снимали уже лет десять или пятнадцать, потому
что съемки время от времени блокировались то одним директором студии, то
другим. А потом этот настойчивый старый ублюдок воспользовался временным
отсутствием на студии всякого руководства и протащил-таки свой проект.
Я вылез из машины и принялся бесцельно бродить среди этого безумного хаоса.
У ворот спорили с охранниками какие-то туристы, приехавшие сюда посмотреть
на знаменитые студийные чудовища. Охранники туристов не пропускали. Я прошел
мимо лимузина, в котором восседала Розанна Подеста — она исполняла роль
матери Нерона. Тони Маури стоял на каком-то тряском холме. На его лице
блуждала обычная ехидная улыбочка. Он держал за руку Джилл, которая что-то
ему говорила и при этом сильно хмурилась. Именно для этого мы сюда и
приехали: Джилл должна была пустить в ход все свои чары, чтобы всех
старикашек можно было использовать в мирных целях.
Разумеется, какова бы ни была Джилл, она никак не могла бы спасти уже
провалившийся фильм. Фильм этот был запоздалой задумкой Тони Маури. И стоил
он студии
Юниверсал
огромных денег. Единственное, что реально могла
сделать Джилл, так это сократить срок агонии у всех, с этим фильмом
связанных.
Я предоставил Джилл самой улаживать эти дела и провел все утро, просто бродя
по студии. Те двое ребят из университетского колледжа Лос-Анджелеса, которые
собрались было снимать документальный фильм, должны были приехать только во
второй половине дня. И потому мне действительно нечего было делать, кроме
как, разинув рот, таращиться на все, что происходило вокруг. Мы решили, что
наш небольшой документальный фильм будет называться
Изъятые кадры
.
Декорация представляла собой такое занимательное зрелище, что я впервые
почувствовал себя по-настоящему спокойным за то, что буду принимать участие
в этом проекте. Возможно, наша документальная лента об этом
Падении Рима
окажется интереснее, чем сам этот грандиозный фильм. И тогда студенты,
изучающие кино во всех странах мира, толпами бросятся смотреть ее. Может
быть, я даже сколочу на ней немножко денег.
Устав от своих бесцельных блужданий по студии, я стал крутиться возле ребят
с переносной рацией, пока не появилась какая-то машина, ехавшая в Рим. В
этой машине везли мало известного актера по имени Эллис Малки. Ему на ногу
наступил верблюд, и он испытывал ужасную боль. Эллис был своего рода
шестеркой
и уже не очень молодой. Он играл роль какого-то чиновника или
еще что-то похожее. Всю дорогу до Рима он делал страшные усилия, чтобы не
кричать от боли. Желая продемонстрировать свое сострадание, Тони Маури
сейчас отправил с Эллисом в Рим своего личного водителя, чтобы тот как можно
быстрее домчался до больницы.
— А они ведь еще и кусаются, — сказал водитель, имея в виду
верблюдов. — Когда мой кузен работал на студии
Уорнерз
, верблюд
откусил ему ухо.
То, что Эллис Малки корчился от боли, никак не отражалось на уличном
движении Рима. Нас швыряло из стороны в сторону как какой-нибудь черный
военный корабль в бурном море. Со всех сторон нас окружали
хонды
и
фиаты
. Лицо Эллиса становилось все зеленее и зеленее; я уже порядком устал
слушать, как он судорожно заглатывает воздух.
Позже, когда я потягивал какое-то вино, позвонил Бо Бриммер. Там, откуда
звонил Бо, должно быть, уже пробило три часа утра, но голос в трубке звучал
бодро, будто Бо был свежее маргаритки.
— Ну, как первое впечатление? — спросил Бо.
— Проект идиотский, — честно сказал я.
— Это уж вне всяких сомнений, — сказал Бо. — Хотя,
разумеется, идиотский и неприбыльный — отнюдь не синонимы. А что делает
Тони?
— Стоит на холме и нудит, что ему нужен еще один слон, — сказал я.
— Сделайте мне тогда хороший документальный фильм, — сказал
Бо. — Чем вульгарнее, тем лучше; по-итальянски —
мондо биззаро
— если
вы понимаете, что я хочу сказать. Пусть будут кадры, в которых Винфильд и
Гохаген писают или еще что-нибудь в этом роде. Пусть вам и ребятам поможет
Джилл, если она сама захочет.
— Никаких шансов на это нет, — сказал я. — Она даже считает,
что нам этот документальный фильм вообще делать не надо.
— Я знаю, — сказал Бо. — Она считает, что мы хотим высмеять
старика Тони. А мы, конечно же, этого и хотим. В данном случае нам остается
только на это и надеяться.
— Хотя, — добавил Бо, — Джилл, возможно, и права. Может быть,
на самом деле не в наших интересах представить эту профессию вот в таком ее
грязном обличье, таким нечистоплотным бизнесом, каким она на самом-то деле и
является. Тем не менее, мне нравится, как звучит название вашего фильма
Изъятые кадры
. Это одна из моих лучших идей.
Ребятки, которых мне послал Бо — их называли моими интернами, — прибыли как
раз тогда, когда я допивал очередной стаканчик. Это были двое киноотпрысков
с пышными шевелюрами. Совершенно очевидно, что всю свою жизнь они занимались
только тем, что поигрывали с кинокамерой. Оба были так взволнованы, будто
прибыли прямо на небеса.
На следующий день я снарядил их и отправил прямо в Бомарцо, предоставив им
полную свободу действий. Мне даже не пришлось им ничего объяснять. На
протяжении трех последовавших за этим недель они трудились как гончие собаки
в прерии. Джилл доработалась до ступора. Она была занята фильмом, до
которого официально ей никакого дела вообще не было. Она вошла в комнату
настолько без сил, что даже не могла со мной поболтать. Поскольку нас мало
что отвлекало, Бакл и Гохаген вместе со мной без конца играли в покер. Они
знали каких-то типов с Ривьеры, которые были не очень-то сильны в покере. И
скоро я стал загребать в среднем по три, а то и по четыре тысячи долларов в
неделю. И если бы воздух в Риме не был так сильно пропитан оливковым маслом,
жизнь тут была бы просто отличной.
ГЛАВА 6
Тони Маури насмерть задохнулся во время банкета по случаю завершения съемок
его фильма. А задохнулся он, подавившись кусочком жареной рыбы, возможно
потому, что во время еды с его лица не сходила обычная улыбочка. Все вокруг
Тони либо перепились, либо были очень злы, либо слишком устали, и потому
ничего не заметили. Тони вышел во внутренний дворик гостиницы
Хилтон
, сел
за куст, и лицо его почернело. Его нашел Эльмо Бакл и закричал во весь
голос. Крик был настолько громким, что невысокий итальянец-полицейский,
решив, что совершено ограбление, по ошибке выстрелил в ногу капитану,
руководившему группой срочно вызванных стражей порядка.
С Джилл случился шок. Она целых четыре недели бок о бок проработала с этим
старым пердуном, потому что никогда не была в состоянии отказаться от
работы. Естественно, Джилл убедила себя, что Тони Маури — личность,
достойная восхищения. Когда Тони увозили, лицо его все еще было черным.
Чтобы помочь Джилл прийти в себя, мне пришлось час или два кататься с ней по
городу, а потом уложить в постель.
— Я знаю, ты считаешь этот фильм ужасным, но в нем есть немало хороших
мест, — твердила Джилл. — Тони знал, как снимать живое действие,
он это здорово умел. В конце концов, он не зря получил своих четырех
Оскаров
.
Я не мешал ей болтать. Лично у меня никакой особой симпатии к этому старому
козлу не было. Тони был твердым, как гвозди, и эгоистичным, как младенец.
Теперь, когда он больше не будет стоять у нас на пути, продать его фильм — и
мой тоже — будет гораздо легче.
Двое моих помощников сумели отснять довольно много кадров, где Тони
запечатлен в его любимых костюмах цвета хаки, с крохотным шарфиком на шее.
На этих кадрах Тони с любовью созерцал своего нового слона. Наш небольшой
документальный фильм можно было бы даже считать своего рода элегией Тони
Маури — одной из легенд Голливуда. Большая часть отснятой пленки была как
раз то, о чем просил Бо —
мондо биззаро
. Кроме того, там были кадры с Бак-
лом и Гохагеном в окружении их девок, настолько впечатляющие, что, как
только наш фильм выйдет на экраны, в каньон Туджунга, возможно, бросится
целая армия феминисток, чтобы кастрировать их обоих.
Посреди ночи до Джилл вдруг дошло, что я не очень-то подавлен случившимся с
Тони.
— Тебе его совсем не жалко, — сказала Джилл. — Он, бедняжка,
даже не дождался, когда его фильм выйдет на экраны, и не сможет его увидеть,
а тебе на все наплевать. Я не хочу быть с тобою.
Джилл поднялась с постели и начала собирать свою одежду. Мне это действовало
на нервы. У Джилл была привычка убегать вот так от меня, и я от этого уже
устал. Конечно, она и не собиралась уходить навсегда. Просто она таким
способом пыталась хоть на несколько дней смутить мой покой, может быть,
надеясь вызвать у меня больше внимания к собственной персоне.
— Послушай, — сказал я. — Я ведь его практически не знал. Он
был старым и умер за работой; на мой взгляд ему просто повезло. А ты —
единственный человек, кто вечно стонет из-за всех этих старых режиссеров,
которых не хотят больше брать на работу. И сидят эти старперы у себя в
особняках, если, конечно, еще не продули все свои денежки вместе с этими
особняками. А Тони Маури повезло проработать до самого последнего дня в его
жизни. К тому же он был слишком тупой и так и не смог понять, что его фильмы
уже давным-давно никого не трогают.
— Меня они трогали, и даже очень, — сказала Джилл. — Просто
Тони был чуточку старомодным, только и всего.
— Думай, как знаешь, только ложись и спи. Интересно, куда это ты
собираешься в такую рань?
— Не знаю, — ответила Джилл, и начала упаковывать чемодан.
С меня хватит! Я встал с постели и швырнул чемодан в кладовку, а вещи Джилл
разлетелись по всей комнате. После этого я силой затолкал ее в постель.
— С меня твоего ребячества во как довольно! — сказал я. — Ни
к чему тебе отсюда убегать только потому, что кто-то умер. Ложись и
постарайся хоть немного поспать.
— Смерть меня больше не расстраивает, — сказала Джилл. —
Возможно, ты и прав. Возможно, Тони повезло. Меня расстраивает не это. Меня
расстраиваешь ты.
— Со вчерашнего дня я ничуть не изменился, — сказал я.
— Это верно, — сказала Джилл. И стоило мне на миг ее отпустить,
как она тут же вскочила. — Ты ничуть не изменился с той самой ночи,
когда я увидела тебя в первый раз. Ты нисколько не любишь наше дело, и ты
нисколько не любишь меня.
— Я могу тебе простить, что ты не любишь меня, — добавила
Джилл. — Я не очень-то подходящий объект для любви, даже если бы ты
обладал способностью любить, каковой у тебя, конечно же, нет.
Джилл взглянула на меня, покачала головой и начала собирать свои вещи.
— Ясно, — сказал я. — Пусть, как ты говоришь, я не люблю
тебя. Но ведь считается, что я наверняка должен любить эту долбаную
кинопромышленность?
— Верно, — сказала Джилл. — В противном случае надо из нее
уйти. В ней и без тебя слишком много умников. Может, их всегда было
достаточно; может, их никогда и не убудет. Но лично я считаю, что спать с
одним из них — просто мерзко!
— Тони Маури был просто посмешищем! — закричал я. — Может
быть, не таким уж посмешищем, как твой дорогой друг Джо Перси, или твой
однокашник Хенлей Баудитч, этот полусумасшедший оператор. Но все равно Тони
был посмешищем. Единственное, что у него было, так это его умение хорошо
соображать в бизнесе. Ты, что, подняла весь этот шум из-за того, что
подумала, будто я сомневаюсь, что он был настоящим художником?
Джилл вздохнула.
— Не думаю, чтобы он был истинным художником, — сказала
она. — Он был просто ремесленником. Но он отдавал своей работе всю душу
и свое дело очень любил. И вот здесь как раз и кроется то, что огорчает меня
в тебе. Ты называешь себя продюсером, а мастерства у тебя — ни на грош. Ты
даже не можешь как следует делать то, что умеют эти твои ребятишки, скажем,
сфокусировать кинокамеру.
— О! — воскликнул я. — Значит, теперь стало преступлением,
если у человека нет страсти к творчеству?
— Нет, это не преступление, — сказала Джилл. — Возможно, ты
был мастером в футболе, и перестал им быть, потому что повредил себе ногу. А
в этом случае было бы несправедливо тебя в чем-то винить. Но как бы то ни
было, стыдно не уважать мастеров своего дела. И еще более стыдно быть таким,
как ты, — талантливым, но циничным.
— Нет у меня никакого таланта, — сказал я. — Талант — самое
неискреннее слово в английском языке.
В руках у Джилл была кипа ее носильных вещей. Я наклонился, насколько это
было возможно в постели, вырвал их у нее из рук и раскидал по комнате. Джилл
только пожала плечами и ушла в ванную. Когда она вернулась, на ней был
купальный халат. Джилл резко покачала головой — я этот ее жест уже стал
ненавидеть.
— Я в тебе просто ошиблась, — сказала Джилл. — Когда я
познакомилась с тобой в Нью-Йорке, я подумала, что еще ни разу не встречала
человека, которому хочется столь многого. Именно это меня в тебе и привлекло
— то, как сильно тебе всего хотелось, включая и меня, наверное. Эта твоя
жажда всего была очень притягательной.
— Только сейчас эта привлекательность уже износилась, — сказал я.
— Да-а, потому что тебе хочется только того, что легко
достается, — сказала Джилл. — Того, что дешево. Прекрасно, когда
человек хочет быть продюсером, если он при этом собирается сделать все,
чтобы стать продюсером великим, как, скажем, мистер Монд. Я бы ничего не
имела против, если бы тебе хотелось стать великим хоть в чем-нибудь, —
скажем, в торговле тракторами, в игре в покер, в чем угодно! А ты такой же,
как и многие другие: тебе надо выиграть как можно быстрее, а чистое это дело
или скользкое — не важно!
Джилл прошла мимо меня прямо к двери.
— Больше всего я хочу, чтобы мне удалось стартовать, — сказал
я. — Имеешь ли ты хоть малейшее представление, как трудно в этом деле
начать, если до сих пор все, чем ты занимался, был только футбол? Ведь я
приехал из Плейнвью, из штата Техас.
— Прекрасно, — сказала Джилл. На ее глазах появились слезы. —
А я — из Санта-Марии, штат Калифорния. Мой папа торгует садовой мебелью.
Важно не то, откуда ты родом. Важно другое — что тебе нужно! Ты просто не
очень-то вообще чего-нибудь хочешь. Больно любить такого человека, как ты —
я невольно начинаю чувствовать, что, если ты хочешь именно меня, значит, я
тоже дешево стою. Поэтому я и ухожу.
Джилл направилась в конец гостиничного коридора. На ней была ночная рубашка
и купальный халат. Я просто взбесился, бросился за нею вслед и изо всех сил
ее толкнул. Джилл волчком завертелась вдоль стены и упала.
— Куда это ты намылилась? — вопил я. — У тебя ведь даже
кредитной карточки нет.
Джилл медленно встала на ноги, потирая одно плечо.
— Наверх, — сказала она. — Эльмо и Винфильд пустят меня к
себе.
— Эти два разгильдяя? — сказал я. — И ты пойдешь к этим
недотепам?
— В минуту отчаяния пойду, — сказала Джилл. — Они человечны,
в отличие от тебя. И уступят мне кушетку.
Прихрамывая и все еще потирая плечо, Джилл ушла.
Пыль в комнате долго не оседала. Я думал, Джилл явится на следующее утро, но
она не пришла. Вместо нее ко мне заглянула одна из девиц Эльмо и забрала какие-
то вещи Джилл. Где-то около полудня я спустился в гостиничный ресторан. Там
сидели Эльмо и Винфильд. Эльмо не сводил глаз со своего омлета, а Винфильд —
с бутылки пива.
— Привет, — выдавил я. — Мою подружку по комнате не видели?
— Вашу бывшую подружку по комнате, — сказал Винфильд. —
Поскольку мы отсюда уезжаем, мы уступили ей наш люкс.
— О, прекрасно! — сказал я. — Возможно, я тоже в него
перейду. Мы с ней слегка поссорились.
— Если вы причините этой даме еще какое-нибудь беспокойство, вам
придется иметь дело примерно с восемью десятками итальянцев, — сказал
Эльмо.
— И с парочкой тугозадых техасцев в придачу, — добавил Винфильд.
Я собрался было сесть к ним за стол, но вовремя спохватился и пошел в другой
конец зала. Естественно, все члены этой команды будут на стороне Джилл. А
половина из них, наверняка, считают, что влюблены в нее. Эта мысль
раздражала меня с момента нашего прибытия в Италию.
Чем больше я об этом думал, тем больше злился. Эльмо и Винфильд имели
наглость таскать за собою ораву наглотавшихся наркотиков фанатичек и в то же
время идеализировать Джилл. Во мне закипала ненависть при виде того, как она
старалась быть ласковой со всеми в этой команде. Что касается меня, я считал
такое ее поведение чистым притворством передо мной. Как только возле нее
собиралось штук пятьдесят старых мужиков, с которыми она могла бы
пофлиртовать, ей уже не нужно было особенно подлаживаться под меня. Для нее
всегда найдется где-то какая-нибудь другая съемочная группа, которую она
будет очаровывать. А поскольку большинство из этих болванов были настолько
восхищены Джилл, что не осмеливались за нею даже поухаживать, все их чувства
сводились только к чистой привязанности. А, может быть, ничего другого Джилл
и не было нужно.
Я возненавидел всю киноиндустрию, потому что весь тот день напролет все
кружилось и вертелось, и я не мог спокойно предаваться своим мыслям. Я
старался забиться в угол, весь на нервах, и словно чем-то пристукнутый.
Именно в этом и состоит самая скверная особенность любви: сама по себе она
от тебя не уходит. Для того, чтобы все ясно обдумать, тебе обязательно надо
быть с кем-то на равных.
Джилл по-прежнему не возвращалась. А я по-прежнему не мог подавить в себе
раздражения против нее. Но искать ее я не собирался. В конце концов она
вернется сама и сама извинится. Джилл обязательно решит, что поступила со
мной слишком резко и что на самом деле я — не такой уж плохой. Вернется она
еще и потому, что, плохой я или хороший, — все равно я был таким, каким
сделала меня она. Пусть наши отношения и гроша ломаного не стоят, но
благодаря мне она регулярно трахалась. Пусть не все было идеально, но
встряска была всегда. Конечно же, Джилл в конце концов непременно заявится.
Всю вторую половину следующего дня я ошивался возле плавательного
...Закладка в соц.сетях
