Жанр: Любовные романы
Утро в Нормандии
У Кейт Морган было все, о чем может мечтать современная девушка: любимый
мужчина, шикарный дом, перспектива жить и работать в Европе. А еще у нее
было две подруги, которые однажды решили все это отнять и поделить между
собой... Но Кейт — не из тех, кто легко сдается.
— Когда я была маленькой девочкой, Спесси, я точно знала, что машина
времени есть. И если станет совсем плохо — ну очень невмоготу,
понимаешь? — то я этой самой машиной времени обязательно воспользуюсь и
перенесусь в свое светлое будущее. Я, Спесси, наивно полагала, что впереди у
меня нет никаких проблем... Слышишь меня, лохматая морда? — Кейт не
глядя провела рукой по огромной собачьей голове, лежащей у нее на коленях.
Голова была гладкая и теплая, с лоснящейся шерстью.
Спесси, пес ее жениха Жана, поднял на нее преданные грустные глаза и тихо
заскулил.
— Ну так вот, — продолжала Кейт, — черт побери, как же
хочется теперь перенестись обратно, в то самое прошлое — единственное место,
где, я теперь точно знаю, не было никаких проблем. — Она
вздохнула. — Ведь у меня через неделю свадьба, Спесси, почему же так
тоскливо, а?
Спесси не ответил. Может быть, потому что по наивности своей собачьей он
ничего не знал, а может, просто не хотел подставлять хозяина...
...День уже клонился к вечеру, а она все не могла решить, какое платье ей
выбрать. Жан сказал, что не пойдет с ней в салон: покупать платье вместе с
будущей невестой, видите ли, плохая примета, потому что из-за этого свадьба
может не состояться. Странно, раньше он всегда игнорировал эти
маловразумительные суеверия, даже высмеивал их, и оттого ей было вдвойне
неприятно услышать такое заявление.
В общем, обидно и жаль, ведь ей так хотелось прийти с Жаном в салон этого
дундука Деррижуса и перемерить на глазах у любимого все, что будоражило ее
воображение в витрине и каталогах уже целых три месяца, с тех пор как Жан
однажды вечером заявил:
— А что, Кейт, может, нам и вправду пожениться? У вас тут это, кажется,
быстро можно организовать? Шериф, священник и все такое...
Кейт покоробило от этих слов, но суть сказанного подкупила ее гордость.
Сдвинув брови, девушка покорилась судьбе и решила не обижаться на это
неуклюжее, совсем не романтичное и словно бы несерьезное какое-то
предложение. Интересно, он что же себе думает: если она любит курить
вишневый табак и гоняет на своем Харли быстрее многих парней из их квартала,
то можно ей и цветов не дарить, и кольцо не преподносить, и вообще делать
предложение, развалившись в кресле с бутылкой пива?..
— ...А потом мы уедем в Париж, и я, наконец, перестану видеть этот
унылый красный песок и проклятых змей по ночам... Ох, Кейт, как у вас
тяжело! Как же ваш Техас меня утомил! Если бы не деньги...
Деньги. Да, кстати о деньгах. Кейт тряхнула головой, отгоняя вспоминания, и
сосредоточилась на текущем моменте. Она смерила презрительным взглядом груду
оборок и атласа, громоздившуюся на огромном диване рядом с примерочным
постаментом.
Если она предстанет перед алтарем в нежно-розовом, то, пожалуй, будет
хороша, но слишком непохожа на себя в таком наивно-невинном амплуа. Бледно-
салатовое, пожалуй, выглядит интереснее, да и сшито оно так, что
подчеркивает все достоинства ее фигуры: упругую, довольно крупную грудь,
длинную шею, красивые, ну, может быть, чуть-чуть широковатые плечи, а
главное — яркий загар. Ее внешность поражала редким сочетанием: смуглая
кожа, к которой очень быстро
прилипал
загар, и огненно-рыжие волосы с алым
отливом, цвета техасской земли. Кейт считала, что ей крупно повезло, ведь у
рыжих кожа чаще всего бывает бледно-розовой и в веснушках...
Продавец, он же хозяин заведения, мистер Деррижус, у которого в глазах
отчетливо читалась ненависть к капризной клиентке, советовал ей купить
оранжевое платье. Оно было апельсиново-морковно-терракотовое, как ее
волосы... Хм, пожалуй, неплохо...
Барбара и Санди задремали в глубоких креслах, склонив друг к другу головы,
образуя, таким образом, вместе с диваном, заваленным нарядами, идиллическую
картину: невеста выбирает платье, покладистые подружки мирно спят.
— Эге-ге-гей! Девчонки! — воскликнула Кейт. — Я выбрала!
— Мисс... Кетлин, вы остановились на салатовом? — с безнадежностью
в голосе пролепетал Деррижус.
Что же ему ответить? Кейт оттянула бабочку на мужском манекене, стоявшем по
соседству, и резко отпустила, так что та с оглушительным звуком ударилась о
пластмассовую шею жениха в траурно-черном костюме. Подруги резко вздрогнули
и открыли глаза.
— Родной вы мой! Я беру то терракотовое, если оно вас утешит, конечно!
— Платье должно меня утешить? — осведомился Деррижус в тон ей,
немного фамильярно подбоченившись.
— Да нет! — Кейт торжественно сошла с постамента, застегивая
ремень на узких джинсах и цокая
казаками
с металлическими шпорами. —
Вас утешит его цена...
— А-ах, вы имеете в виду то, первое, которое я вам предложил?
— Да, за полторы штуки. По рукам?
— Разумеется, мисс... как, простите, ваша будущая фамилия? Вашего...
ммм... жениха зовут Жан Самбра?
— Неважно. Обойдемся без фамилий. — Она издала короткий свист,
которым иногда подзывают лошадей. — Эй, девчонки! За мной!
Задремавшие снова Санди и Барби — так все звали последнюю за внешнее
сходство с популярной куклой — вскочили и направились к двери, не особо,
впрочем, соображая, что происходит, словно на
автопилоте
выполняя
командирский приказ.
— Ну все, мистер Деррижус, вот и конец вашим мучениям. Вы довольны?
— Вполне, Кейт. Счастливого торжества! Удачи вам и вашему жениху!
Кейт и ее подруги направились к мотоциклу с огромными крыльями и множеством
кожаных подвесных рюкзаков, а Деррижус, пересчитав выручку, с довольным
видом уставился на девушек в окно, подперев подбородок. Он невольно отметил,
что в этой троице словно специально подобрались три масти: одна — огненно-
рыжая, другая — ярко-белая, а третья — черная, как вороново крыло.
Уместив подруг позади себя на длинное сиденье и непочтительно сунув коробку,
перевязанную атласными лентами, в один из гигантских карманов мотоцикла,
Кейт оседлала свой Харли и, оставив мистеру Деррижусу в качестве чаевых
плотное облако сизого дыма, умчалась по западной дороге с оглушительным
ревом, на который оборачивались прохожие.
Она разогналась по улице, и ей почему-то совсем некстати вспомнились слова
Жана:
Будешь ты моей женой или нет, но в Париж я все равно уеду, как только
мы закончим свой проект в Техасе
. Дался ему этот Париж! Интересно, почему
все так носятся с этим городом? Стоит упомянуть это слово при человеке,
который там побывал, как получаешь в ответ мечтательно-влюбленный взгляд,
устремленный в небо, и примерно одинаковые слова:
— Ммм! Париж! Чтобы познать его, нужно прожить в нем не просто
туристом. Это такой потрясающий город, что рассказать о нем
невозможно! — И после этого еще долго слышались сентиментальные вздохи
и полный набор междометий, существующих в человеческом языке.
Ну и что они там нашли? Просвистев мимо дома Барби и не подумав ее высадить,
Кейт злобно сжала рукоятки руля и попыталась представить себя в Париже.
Собственно, особо напрягать воображение ей не приходилось, ибо двумя
месяцами раньше, в апреле, она там побывала, чтобы подать документы в
Сорбонну. Язык она знала хорошо, потому что папа был наполовину французом, и
если уж на то пошло, то и она сама отчасти француженка. Но Кейт никогда не
тянуло в эту страну, ей нравился Техас, а еще мотоциклы... Ей нравились
резкие перепады температуры по ночам, ей нравились крепкие парни в кожаных
куртках и их грубые шутки, ей нравилось самой делать самокрутки из вишневого
табака и смаковать их, хотя и редко, не больше двух в день. А нежное, пастельно-
акварельное очарование Парижа ей было непонятно и чуждо, хотя она отдавала
должное красоте этого города.
И французы какие-то странные, подумала Кейт, пропуская мимо дом Сандры и
проезжая добрую милю лишнего пути. Она опомнилась, когда оказалась в тупике,
в самом конце улицы.
— Чего же вы мне не сказали, чтобы я вас высадила? — растерянно
оглядываясь по сторонам, произнесла она.
Подруги молча, пошатываясь, слезали с мотоцикла. Казалось, их прически после
этой стремительной
прогулки
стали значительно пышнее. Кейт хохотнула. Ее
осенила догадка:
— У вас что, волосы дыбом встали от скорости? Ха! Да вы мне еще и
сиденья могли замочить! Я с вами больше никуда не поеду, честное слово.
— Взаимно! — резко откликнулась Сандра.
— А что так?
— Ты на спидометр смотришь, или он у тебя для красоты?
— Он у меня для кожаных шнурков. Вот, смотри, как красиво оплетен!..
Эй! Подружки! Вы и вправду готовы в штаны наложить! Ну подумаешь, двести,
что такого? Это ж Харли, а вы привыкли кататься со своими папочками на
четырехколесных корытах, которые больше ста не тянут. — Кейт уселась на
сиденье и снова завела мотор. — Ну? Садитесь или нет? Что вы стоите,
как мокрые курицы?!
— Куда это ты нас повезешь? — робко спросила Барби, которая и
сейчас не забывала складывать губы бантиком, как будто хотела поцеловать
собеседника.
— Как куда, я же мимо дома вас провезла. Сначала Санди закину, потом
тебя. Садись. Я медленно поеду.
— Нет уж! — Сандра резко дернула Барби за рукав, хотя та уже было
занесла ногу над мотоциклом и теперь неуклюже скакала на одном каблуке, во
что бы то ни стало пытаясь сохранить правильное выражение лица. — Я
прекрасно доберусь пешком. А Барби поедет на автобусе. Счастливо!
— Ну и фиг с вами! — Кейт резко рванула с места, нарисовав колесом
на асфальте черный полукруг.
Она и вправду поехала медленно, хотя больше в этом не было необходимости. Ее
мысли, теперь уже спокойно и плавно вернулись к прежней теме. В Сорбонну она
решила поступать, потому что на этом настояли родители. Они хоть и жили в
другом районе, но имели на нее неоспоримое влияние, так как в их руках был
ключ к ее свободе. Папа исправно платил за квартиру, в которую она по
достижению семнадцати лет торжественно переселилась, потому что та была
ближе к колледжу. К учебе Кейт быстро охладела, особенно когда в ее жизни
появился Жан. Отец потребовал, чтобы она или вернулась в колледж, или в
родной дом, так как он не желает
содержать квартиру для тунеядки и
разгильдяйки
. Но Жан спас ее: он без слов перевез ее вещи к себе домой, и
Кейт повисла у него на шее, растаяв окончательно перед таким красивым
поступком.
Отец, несмотря на общие французские корни, крепко недолюбливал Жана, однажды
назвал его фигляром и лживым сердцеедом, и это окончательно провело черту
вражды между ним и дочерью. Когда Кейт исполнилось восемнадцать, Жан впервые
заговорил о том, что скоро уедет из Техаса и заберет с ее собой. Кейт
визжала и прыгала до потолка, а отец заявил, что это будет только после его
похорон, потому что, пока он жив, не доверит свою дочь какому-то проходимцу.
После небольшого семейного скандала молодое и старое поколение перестало
общаться совсем, и Кейт узнавала новости семьи только через
двенадцатилетнего брата, который был еще слишком глуп, чтобы рассказывать ей
что-то существенное. А весной отец явился к ним сам и поставил условие: он
отпустит ее в Париж, если она поступит в Сорбонну и будет жить под
присмотром бабушки и дедушки. Тем более что у тех в Сорбонне имелись какие-
то связи. Для Кейт, которая не сомневалась, что все равно уедет с Жаном хоть
на край света, это предложение было лишь еще одним доказательством
правильности своего жизненного выбора.
Они, конечно, были, как небо и земля: утонченный Жан, вечно говоривший на
непонятном языке о непонятных вещах, и резкая, яркая, взбалмошная Кейт. Она
была именно такой: исполненной жизненной силы, громкой, стремительной,
взрывной, темпераментной, готовой вспылить от любой мелочи и в тоже время
удивительно отходчивой, всегда первой спешащей на помощь, если кто-то
действительно в ней нуждался.
Жан говорил, что она напоминает ему новогодний фейерверк. Такой же громкий,
красивый и обжигающий. Он любил ее и восхищался ею... как желанной игрушкой,
но при этом быстро уставал от ее темперамента, который за полтора года их
совместной жизни успел проявиться во всей красе и доконал его окончательно.
Он любил почитать книжку по вечерам и поговорить о своих друзьях из Парижа,
которые все не могли дозваться его домой. Он мог бесконечно рассказывать,
как хороша его родина и как груб и раздражающе негармоничен Техас. Кейт не
обижалась за свой штат, но эти разговоры ей были скучны, а погонять на
мотоцикле с одноклассниками, к которым Жан ее безумно ревновал, было гораздо
веселей и приятней. Более того, проведя с любимым несколько вечеров подряд,
она начинала скучать и задыхаться в дорогой обстановке их дома. Ей
нестерпимо хотелось отправиться на ночные гонки, которые выматывали и в то
же время мощно заряжали энергией, да такой сильной, с которой не мог
сравниться даже самый великолепный секс.
Вот эти прогулки и стали последней каплей в чаше терпения Жана. Хоть и
невелика была чаша, но, как бы там ни было, ей пришел конец. Он взорвался и
однажды — уже после предложения руки и сердца — высказал ей все, что он
думает о девушках, которые уходят от почти законных мужей каждую ночь, чтобы
гоняться на мотоцикле с небритыми мужиками. Правда, неясно было, что именно
вызывало в нем праведный гнев: небритость вышеупомянутых мужиков или все-
таки ее отлучки. Кейт посмеялась над ним, а он заверил ее, что она пожалеет.
И что-то еще в сердцах хотел ей сказать, но махнул рукой и, намекнув, что он
тоже не лыком шит, ушел на всю ночь в неизвестном направлении...
Да что же ее так тянет на грустные воспоминания весь день! Она подъехала к
дому и припарковала мотоцикл. Жан всегда ругал ее, что она не ставит Харли в
гараж. Но так ей было проще оседлать его в любой момент. У них в доме
имелось два прекрасных гаража: один для машины Жана, другой для ремонтных
работ, всякого хлама и мотоцикла Кейт. Она частенько, засучив рукава и надев
грязный комбинезон, сама ковырялась во внутренностях мотоцикла, которого
любила, как живое существо, и называла его поломки болезнями:
Опять что-то
мой родной приболел. Надо разобраться, подлечить немного
.
В комнатах на первом этаже горел свет. Спускались сумерки. Сейчас она все
равно покажет ему платье. Мало ли что он там думает про эти глупые приметы.
Они с самого начала договорились, что платье не должно быть белым. И пусть
родители упадут в обморок, ведь они так хотели традиционной пышной свадьбы
для дочки, чтобы было все, как у людей. Деревня! Ничего они не понимают в
жизни! Кейт хихикнула и остановилась в дверях, перед спинкой дивана, над
которой привычно возвышалась черноволосая макушка Жана. Атласные ленты нежно
распустись, и коробка с платьем неожиданно грохнулась на пол у ее ног.
— Ты пришла? — не оборачиваясь произнес он.
— Да, и у меня есть для тебя сюрприз! Только не оборачивайся.
— У меня для тебя тоже. — Жан обернулся.
— Ну! Противный! Я же просила! А ну закрой глаза!
— Сядь, Кетлин.
Она опустила руки.
— Чего-о-о? Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты меня так называешь.
— У меня к тебе разговор. И очень серьезный.
— Тебе надо срочно ехать в Париж, и наша свадьба переносится?
— Нет.
— Ты решил бросить работу?
— Нет.
— Нас обокрали?
— Нет, Кейт, послушай.
У нее перехватило дыхание. Такого чужого Жана ей еще не приходилось видеть.
Это красивое лицо, эти голубые глаза, эти чувственные губы, которые умели
так нежно целовать ее и шептали самые сладкие слова, теперь словно по
мановению волшебной палочки изменились и стали совсем не родными, а какими-
то враждебными и осуждающими. Словно она стояла перед директором школы,
который в очередной раз отчитывал ее за мелкое хулиганство.
— Кейт, меня достали твои прогулки...
— Но я сегодня...
— Не важно. Меня достала наша жизнь и... несоответствие наших
темпераментов.
— Ты о чем говоришь? — У нее противно заныло в груди, а на спине
выступил холодный пот. Она не знала раньше, как чудовищно обидно может
звучать его голос. Его родной и самый любимый голос. — За что ты меня
ругаешь, дорогой? Что я не так сделала?
— Не сделала, а делала и делаешь. Кейт, я устал.
— А... — Она поперхнулась. — А... как же свадьба?
— Какая свадьба, о чем ты говоришь? Ну какая у нас может быть свадьба?
Ты и вправду верила в эту чушь?
— Я... я... я...
— Успокойся, ты вроде бы никогда раньше на заикалась.
Он провел взглядом по ее растерянной и несчастной фигурке. У ног ее валялось
ярко-оранжевое платье, выпавшее из коробки.
— А это что такое?
— Свадебное платье.
— Оранжевое? Кейт, ты в своем уме?
— Мы же договорились, что оно будет не белое. Я же тебе говорила, что
сегодня пойду его покупать... а ты со мной не пошел... Жан, скажи, что это
шутка. Это розыгрыш, правда?
— Нет. Это не розыгрыш.
— П-п-п-почему?
— Потому, Кейт. Я думал, что ты поймешь и сама предложишь все отменить.
Но мне сказали, что ты уже купила платье...
— Кто?
— Неважно. — Взгляд его почему-то забегал. — Знакомые видели
тебя у Деррижуса. Ммм... через витрину.
— И что?
— И я понял, что ты настроена решительно.
— А как же друзья?
— Какие друзья, Кейт? Твои? Ты ни разу не задумалась, что я никого еще
не позвал со своей стороны? О моих друзьях ты только слышала по моим
рассказам, они все в Париже. А я не хотел бы, чтобы мой свадебный картеж
сопровождала куча немытых байкеров.
— Но это мои друзья. И ты должен их уважать, просто потому, что они
друзья твоей невесты.
— Может быть, и должен. Но не могу. — Он картинно развел
руками. — Ничего не могу с собой поделать, не нравятся мне они и все!..
Прости меня, Кейт, я не думал, что ты всерьез относишься к этому.
— Но мы же назначили дату венчания... есть же какие-то обязательства. Ты хоть об этом подумал?
— Даты легко переносятся, а в нашем случае проще было все отменить.
Кейт, прости меня. Но я не уверен, что хочу на тебе жениться.
— Жан!
— Ну... будь умной девочкой, Кетлин. Твой отец ненавидит меня, а ты
даже ни разу не видела моих родителей. Тебе не приходило в голову, что
следует с ними познакомиться?
— Но мы же хотели альтернативную свадьбу! Без согласия родителей, без
шумихи и гостей. Так, несколько человек пришли бы... Господи, Жан, ты же сам
говорил, что ты выше этих штампов и предрассудков!
— Это не по мне, Кетлин. Я — не байкер, который закидывает
понравившуюся девчонку на седло, везет ее в церковь и справляет свадьбу в
один день. Я — не такой.
— Да оставь ты в покое байкеров! Дались они тебе! Ты их ненавидишь за
то, что мне с ними интереснее?
— Может быть. Кейт, милая, но и мне интереснее совсем с другими людьми.
Мы слишком разные.
— Тогда что мы делали тут все это время? — Она устало опустилась
на пол, прямо в каскад оранжевых оборок, и, скрестив ноги
по-турецки
,
стала смотреть в пол.
— Вот и я думаю, сколько же можно морочить друг другу головы? Пора
расставить все точки над
i
.
— Да? У тебя есть другая? — спросила она у паркетной доски.
— Нет, с чего ты взяла? Да если бы и была. Тебя это удивляет? Что я,
по-твоему, должен был делать вечерами, когда ты через день уезжала гонять до
самого рассвета? В шахматы играть или читать Библию?
— Так ты мне изменял?
— Нет. Но мог бы. Ты сама-то подумала, оставляя меня одного, что я не
святой и тоже хочу общения?
— Ну... ты всегда любил читать и смотреть телек. И мне казалось...
— Тебе казалось, а я переживал.
— Но ты говорил, что любишь меня...
В воздухе повисла долгая пауза, от которой Кейт стало совсем страшно. Она не
хотела слышать ответа на эту свою реплику. Не вынесет она сейчас правды. А
он ее скажет. Нельзя. Несправедливо. Тяжело и жестоко вот так в один вечер
взять и добить ее. Не по-мужски.
Она достала машинку для самокруток.
— Как же я этого не люблю, Кетлин! Ты можешь не дымить?! Вот опять,
видишь? Я не переношу табачный дым, а ты иной раз пыхтишь весь вечер, словно
паровоз.
— Я? Я? Да я курю очень редко!
— Но метко. Только около меня, правда?
— Жан, ты устал, или у тебя повредился ум. Ты говоришь чудовищные вещи.
Ты топчешь меня.
— Кейт, может, я и груб, но просто настала пора. Я должен был тебе
сказать. Я уезжаю в Париж через неделю. Это вместо свадьбы. Дом пока
оплачивается моей организацией. Скоро сюда приедет еще одна группа, если мне
не продлят командировку. А пока ты можешь здесь жить, в ближайшие пару
недель тебя никто не выгонит. Сейчас я уеду, вещи уже собраны. Спесси я
забираю с собой.
Она ничего не понимала. Хорошо, что еще в детстве друзья-мальчишки научили
ее не плакать ни при каких обстоятельствах. Она смотрела на него своими
огромными зелеными глазами... и понимала, что вот-вот нарушит это железное
правило.
— Жан, так нельзя. Жан. Ты жестоко поступаешь со мной. Ты мог бы сейчас
остаться... Жан... Жан, я не вынесу этого. — Она стремительно вскочила,
бросилась к нему и повисла у него на шее.
Он долго стоял, не проронив ни слова и не сделав ни одного движения, не
отвечая на ее объятия и ласки. Наконец прошептал:
— Пойми, так будет легче. И тебе, и мне. Со временем это пройдет. Кейт,
прости меня. Но это решение я не отменю. Да... и еще. Ты спрашивала... Я
любил тебя. Но скорее за твою яркую обертку, чем за внутреннее содержание.
Прощай, Кетлин.
Она шагнула вслед за ним, но споткнулась об оранжевую тряпку. И так и
стояла, запутавшись ногами в этом чертовом платье. Может быть, час. Может
быть, всю ночь.
Потом она бесцельно слонялась по дому, все так же глядя перед собой широко
открытыми глазами, и натыкалась на мебель. Но не плакала.
Этот великолепный двухэтажный коттедж Жан снял на время своей двухгодичной
командировки, его оплачивали французы, и все завидовали Кейт, что она так
хорошо устроилась.
А теперь она тут одна. И эти стены... и эта мебель... Бог ты мой, а спальня!
Она же не сможет туда зайти теперь! Ну почему он не выгнал ее, а ушел сам!
Как ей жить теперь, как дышать?
...Уже светало, когда она дрожащими руками набрала телефон Сандры и сухо
сообщила ей о случившемся. Голос то и дело срывался, но она упорно не
плакала.
Сандра сказала, что она сейчас возьмет Барби и они приедут к ней. Какое это
теперь имеет значение? Она сидела на ступеньках крыльца, как сидела утром,
еще со Спесси, и раскачивалась из стороны в сторону, сжимая в руке
телефонную трубку. Над городом поднималось солнце.
В почтовом ящике что-то белело. Какой-то конверт. Она автоматически подошла,
привычным жестом потянула замок и увидела, что конверт прислан из-за
границы. Франция. Ну вот, ему будут слать письма, а она — рыдать и мучиться
сомнениями: найти его под этим предлогом и передать почту или сжечь их к
чертовой матери... Но нет. Кейт раскрыла глаза еще шире, хотя уже казалось,
что все пределы пройдены и сейчас они просто полезут из орбит: на конверте
стояло ее имя.
— Бог ты мой! — Кейт сама удивилась способу выражения своих
чувств, ибо обычно в минуты сильного волнения она чертыхалась. —
Сорбонна! Это или отказ... или приглашение.
Нетерпеливо разорвав конверт дрожащими руками, она выхватила оттуда лист,
весь в водяных знаках и каких-то линиях. На минуту прижала его к себе, не
заглядывая внутрь. Если ее не приняли, она умрет прямо здесь, у почтового
ящика, потому что это уже будет слишком для одного дня, и ее труп найдут
подружки... кстати, уже с минуты на минуту. Нет, тогда она, пожалуй, не
успеет умереть. Надо побыстрее узнать, что там написано.
Все-таки удивительная штука — жизнь. А женская душа — еще более удивительная
штука... Через две минуты Барби и Сандра, подъехавшие к дому на
...Закладка в соц.сетях
