— Немного, — солгала Джорджия, пока Китти поливала белым соусом
два кусочка грудки.
— Очень милый дом, — Джорджия предпринимала героические усилия не
говорить о себе. — Но Мамаша Кураж поговаривала о привидениях.
Не надо мне было бы об этом говорить, — подумала она, когда лицо
Китти залила краска.
— Да был один юный послушник, очевидно красивый, — пробормотала
Китти. — Он здесь умер. Иногда ночами мне кажется, что я слышу его
крик, но это, видимо, ветер.
Джорджию пробрала дрожь:
— И тебе не страшно здесь одной?
— У меня есть кнопка тревоги и система безопасности, напрямую связанная
с полицейской станцией. Достаточно надежно, ведь Раннальдини не хочется,
чтобы украли украшения или картины.
— Заведи собаку, — посоветовала Джорджия, в то время как Динсдейл,
почуяв запах жареного цыпленка, перебрался от окна к ее ногам и тоскливо
пускал слюни.
— Я боялась бы еще больше, заведя ее, — сказала Китти, усаживаясь
за стол. — Нет, Динсдейла я не хочу обидеть. Но сторожевые псы
Раннальдини меня до смерти пугают. Вообще-то глупо — жить в деревне и
бояться собак.
— Ну тогда нужно, чтобы с тобой кто-то жил.
— Раннальдини не хочет. У Сесилии была нянька с проживанием, и когда
Раннальдини ее уволил, женщина обратилась в прессу.
Джорджия уставилась в пространство, и Китти не замедлила подвинуть тарелки с
морковью, горошком, картошкой и грибами, так что теперь они окружали тарелку
гостьи.
— Тебе положить?
— О да, пожалуйста.
Джорджия допила Бакарди с кокой, и Китти приготовила ей еще один.
—Миленькая кухня, — восхищалась Джорджия стенами,
покрытыми обоями с экзотическими цветами, змеями, поющими птицами и
обезьянами. — По мне, так лучших обоев я и иметь не хотела бы.
— Это Мередит сам сделал, — сказала Китти, — но Раннальдини
описал, что мы хотим.
— Ой как больно! — вскрикнула Джорджия, когда Динсдейл процарапал
ей лапой бедро.
— Гай попросит Мередита достать обои, когда наш брак развалится, —
продолжила она горько. — Прекрасная жена, прекрасная семья, прекрасный
дом в деревне, прекрасный БМВ, прекрасная любовница. Он создал вокруг себя
кольцо, отгораживавшее его от внешнего мира.
Она все крутила и крутила салфетку.
— Попробуй и съешь, Джорджия, — мягко сказала Китти. — Я не
собираюсь совать нос в чужие дела, но тогда в церковном дворе ты выглядела
очень несчастной.
И как пущенная вода из крана, Джорджия выплеснула все свое несчастье. Китти
выглядела перепуганной, когда монолог закончился.
— Трудно поверить, что Джулия показала дневник и рассказала обо всех
этих вещах.
— Она была в смятении, она, видимо, любит Гая не меньше моего. Ничто в
моей жизни меня так не огорчало.
— Должно быть, это своеобразное фатальное влечение.
— Фатальное безумие, — в отчаянии уточнила Джорджия. — Я не
могу работать, и мы все больше погрязаем в долгах. Мне придется вернуть
аванс за Ант и Клео. Думаю, мне стоит переименовать ее в Октавию и
написать от лица обманутой жены.
— Каждое утро, — продолжала Джорджия, закапав пол белым соусом и
протянув кусочек грудки Динсдейлу, — я читала гороскопы Джулии, Гая и
свой. Держу пари, Джулия делала то же самое. И тут мне стало тошно. Мы с
Гаем так боимся друг до друга дотронуться, что, обходя, набиваем себе шишки
о мебель. Понимаю, должна быть нежной и любящей, в постоянной готовности
раздвинуть ноги, в противном случае он к ней вернется, но я никак не могу
такой стать.
Джорджия не ела ничего из-за того, что, не умолкая, говорила, и попытки
Китти подложить ей что-нибудь успеха не имели. Не удивительно, что слушающие
всегда толще.
— Не могу понять, какой бес в этих мужиков вселился, — с отчаянием
сказала Джорджия. — Если у них на уме одно, пусть поменяют название
Лондона и назовут его Чертова развлекательная площадка. Разве поведение
Раннальдини тебя не задевает? — спросила она. — Наверное, Гермиона
уж точно. Она такая самка.
— Да, — согласилась Китти. — Но ведь я знала о нем все еще до
того, как вышла замуж. Джорджия, я так его люблю, даже пинок лучше, чем
ничто. И потом ему уже сорок шесть, однажды придется осесть дома.
— Если бы еще здесь были нормальные любовники, — вздохнула в ответ
Джорджия, пока Китти меняла ей тарелку с нетронутой едой. — А то ведь
мужики в такой момент так нахальны. Аннабель Хардман прошлой ночью сошлась с
каким-то ничтожным землемеришкой. Так тот тут же улегся на софу, заявив, что
хочет знать всю ее жизнь за последние два года, а затем уснул. В постели он
был ужасен и ожидал, что она отвезет его домой.

Китти захихикала, ставя чайник. Наверное, не было смысла предлагать Джорджии
яблочный торт, и она отрезала кусочек для мистера Бримскомба, скрывавшегося
где-то во дворе.
— Ну и что ты собираешься делать? — спросила она у Джорджии.
— Судьба всех заложников войны — бежать, — ответила та. —
Меня ждет кораблик. Только я не могу остановиться, разговаривая с людьми, и
мне кажется, я понемногу схожу с ума. Это так легко — плакаться, но потом
понимаешь последствия и это останавливает, ведь сразу угодишь на страницы
газет.
Глаза Китти были полны слез.
— Мне так жаль, Джорджия. Вы с Гаем такие милые люди. И, мне кажется,
глубоко несчастны оба. Ты это преодолеешь.
— Славная, — обняла ее Джорджия. — Я ужасно беспокоюсь о том,
что ты одна в этом огромном доме.
— У меня все о'кей. Наташа и Вольфи приезжают каждый уик-энд и привозят
с собой друзей. И Флора вот приедет на воскресенье. Мне бы так хотелось на
нее посмотреть.
— Ты точно знаешь? — переспросила Джорджия. — Она всегда меня
подбадривает, и потребуется усилие, чтобы перед ней все выглядело наилучшим
образом.
— Вольфи ею восхищается, — сказала Китти, — а Раннальдини
утверждает, что у нее замечательный голос.

22

Между тем контрапунктом в этой трагикомедии было то, что Раннальдини
пользовался преимуществами жаркого лета и развалом брака Джорджии и Гая,
желая заполучить Флору. Вначале успеха не было. Ни одна из полных остроумия
почтовых открыток, посылаемых отовсюду, не достигала цели. Флора просто ими
не интересовалась. Она была влюблена в Бориса Левицки, все еще
преподававшего в Багли-холле, но выглядевшего после ухода жены невероятно
худым и нечастным. В школе у нее была масса поклонников среди мальчишек. Ее
страстно желал Маркус Кемпбелл-Блэк, слишком робкий и целиком ушедший в игру
на пианино. А сама она предпочитала высокого блондина Вольфганга
Раннальдини, капитана крикетной команды, который был годом ее старше. В план
захвата Флоры входило поощрение дружбы с ней дочери Раннальдини. Наташа,
чувствовавшая себя заброшенной из-за романа своей матери с продюсером
звукозаписи, была даже благодарна, что Раннальдини проявил интерес к ее
школьным делам, а однажды присутствовал на воскресном теннисном матче с ее
участием, чего раньше никогда не случалось.
Наблюдая за тем, что доставляет ему удовольствие, она заметила, что он весь
обращается во внимание, когда речь заходит о Флоре. Его интересует, как она
выбирается из окна своей спальни, чтобы удрать в ночной клуб Гезлайт, и
как их воспитательница мисс Феген взволнована, когда Флора носится по дому
на пари, и как Флора сдала устный экзамен по французскому.
— Экзаменатор спросил ее, что делает ее отец, каким способом добывает
средства к существованию, и она по-французски ответила: Мой отец
умер. Тогда последовал вопрос, чем занимается мама. Флора
сказала: Моя мама тоже умерла,
— и разразилась слезами. Экзаменатор не стал ее мучить и
поставил отлично. Это просто несправедливо. Она к тому же такая
сексапильная, что все просто падают к ее ногам.
Включая самого Раннальдини, предложившего Флоре билеты на концерт в Альберт-
холле в день Наташиного экзамена по музыке. Флора пришла в восхищение. Все
что угодно, лишь бы вырваться из Багли-холла, тем более если Раннальдини
прислал за ней вертолет. Прибыв в Альберт-холл, она обнаружила очередь за
лишним билетиком, длинную, как коса, и, уж если следовать древней новелле
женщины-писательницы, заплетавшуюся за угол здания.
Обычно Раннальдини долго оттягивал свой выход, и битком набитая аудитория
уже начинала паниковать, появится ли он вообще. И когда он наконец выходил
на публику, женщины разве что не вопили — они вздыхали, улыбались,
аплодировали, кричали браво и приходили в экстаз от вида прекрасной спины
Раннальдини, стоящего на роструме. Отливающая оловом ткань подчеркивала
широкие мускулистые плечи под безукоризненно сидящим фраком. Великолепный
загар рук контрастировал с отбеленными Китти манжетами с серебряными
запонками, подаренными на сорокалетие Леонардом Бернстайном, чьими
выступлениями, если б они не были чрезмерно эмоциональными, Раннальдини
способен был восхищаться.
Берлиоз дирижировал обнаженной саблей, а Раннальдини — заново отточенной
стрелой купидона. Флора была единственной женщиной в первом ряду, на которой
не было блузки желто-лиловых цветов Кетчитьюн с надписью Я ЛЮБЛЮ
РАННАЛЬДИНИ. Едва он вступил на рострум, как Флора почувствовала дуновение
около маэстро, белая гардения в его петлице запорхала мелодии в такт.
Программа была подобрана специально для Флоры: Дон Жуан Штрауса, а после
его же Четыре последние песни в исполнении Гермионы. И каждый раз, когда
он к ней поворачивался, приглашая к-вступлению палочкой Тосканини из
слоновой кости, аудитория вперяла взоры в его надменный профиль.

Он так вольно обращался с партитурой, так мощно вторгался в нее, что именно
после его интерпретаций она казалась наконец-то истинной. И все понимали:
здесь ни убавить, ни прибавить.
В конце первого отделения он и Гермиона кланялись, не переставая. Ее
восторженная взволнованность, воздушные поцелуи, прижимание к груди букетов
роз, упакованных в целлофан, находились в резком контрасте с холодным
спокойствием маэстро, ставшем еще более холодным, после того как Раннальдини
увидел, что Флора поглощена Женским делом.
За Штраусом во втором отделении последовала Весна священная Стравинского,
доставляющая хлопоты даже самому искушенному оркестру и повествующая о деве,
которая добровольно идет на смерть во время языческого обряда. Раннальдини
отменил свидание с Гермионой, сославшись на то, что Китти в Лондоне, и
передал Флоре записку, в которой приглашал ее в десять часов к Дафни на Уолтон-
стрит и обещал угостить ужином.
Ради приближения встречи с Флорой маэстро в таком темпе отыграл Весну
священную, что палочка Тосканини во время исполнения образовывала размытое
пятно, казалось, свое сексуальное волнение он передал и оркестру. В финале
публика неистовствовала.
Как правило, после исполнения Раннальдини покидал здание лондонского Мет
мокрым и измочаленным, но когда он сегодня отвешивал тринадцатый поклон, на
его лбу не было и капли пота. После всего он соизволил взглянуть в
направлении Флоры, предвкушая ее мучительное исступление, ведь маленькие
ручки с обгрызай-ными ногтями покраснели от аплодисментов. Но место
оказалось пустым. Коротенький обрывок из дневника на нем извещал, что она
ушла из-за встречи с друзьями.
Раннальдини был так разъярен, что, вернувшись в артистическое фойе, уволил
десять музыкантов, включая и Беатрис, маленькую блондиночку-флейтистку,
согревавшую его ложе с марта. Но равнодушие Флоры только разожгло его
похоть.
Мотивируя свои действия тем, что Джорджии и Гаю необходима свобода, чтобы
разобраться в отношениях, он одобрил Наташу и совершенно поразил Вольфи
приглашением Флоры в середине семестра в Валгаллу.
Поскольку многие комнаты Валгаллы находились на разной высоте, можно было
заглядывать в соседние окна. Оскорбленному мистеру Бримскомбу, которого
Ларри всячески приглашал вернуться, приказали проредить разросшийся розовый
горный ломонос около окна туалетной комнаты Раннальдини, чтобы лучше видеть
спальню Флоры. А там велели вырубить прекрасную жимолость, и как раз тогда,
когда она расцвела золотом. Страсть была такой, что Раннальдини приказал бы
вырезать и Жемчужину Парадайза, если бы та ему помешала.
Валгалла, с ее тенистыми и глухими двориками, крикетной площадкой, на
которую иногда впускали сельскую команду, и с огромным плавательным
бассейном, заботливо обсаженным липами, была настоящим раем для подростков.
Помимо этого существовали лошади для прогулок и знаменитый лабиринт
Валгаллы, посаженный в семнадцатом столетии сэром Уильямом Уэстоллом для
потомков, когда аббатство оказалось в руках мирян. Ныне в этих извилистых
темных аллеях длиной в четверть мили можно было запросто заблудиться среди
деревьев высотой почти в двадцать футов.
За лабиринтом, в глубине леса, находилась башня Раннальдини, и тропинка
оттуда вела сквозь заросли к границе поместья Валгалла, к дому Гермионы.
За хозяйством присматривал слуга Раннальдини, Клив, молодой блондин со
зловещим видом, одевавшийся по выходным в черную кожу и преданный хозяину
как собака. Вокруг башни бродили ротвейлеры, отпугивая поклонников,
прогуливающихся и больше всех — Китти.
Когда Флора прибыла в Валгаллу, Раннальдини отсутствовал — записывал в
Берлине Симфонию Воскресения Малера. На две недели Англию захлестнула
жара. Зеленые леса, казалось, тлели в пылающем полуденном солнце. Над
скошенными лугами дрожал воздух. Словно заведенная, кукушка трудолюбиво
куковала из рощи конских каштанов, уже потерявших белые и розовые лепестки.
Темный лабиринт притягивал как магнит.
— Когда дома папа, у нас веселее, — сказала Наташа, вставая
с кожаных сидений Мерседеса, на котором их привез
Клив. — Папа замечательный, но если не в духе, весь дом дрожит.
Взглянув на дом, серый, задумчивый и интригующий своими высокими трубами,
Флора заметила наглухо закрытые окна.
— Прямо представляешь, как там без света томятся жертвы Дракулы.
— Папа не любит их днем открывать, — объяснила Наташа, —
потому что солнечные лучи разрушают картины и ковры. Правда, здорово?
— Неплохо.
Флора не выглядела расстроенной.
— Немного похоже на хаммеровский Дом ужасов, И даже очень, —
добавила она, когда Наташа ввела ее через боковую дверь в темную, обшитую
панелями комнату, где хранились черные ездовые ботинки и ошеломляющая
коллекция шпор, удил с цепочками и охотничьих хлыстов в связках.
К реальности их вернул аппетитный запах минтая и укропа из кухни. Китти, в
запотевших очках, с красным и сияющим лицом, с темными пятнами под мышками
на обтягивающем голубом платье, готовила воскресный обед.

— Это моя мачеха, — презрительно объявила Наташа, бросая Китти под
ноги две сумки с бельем для стирки. — И пожалуйста, постирайте лиловую
расклешенную юбку вручную. Красная в прошлый раз порвалась.
— Я думала, мачехи все злые, — сказала Флора. — Моя мама в
жизни ничего не стирала вручную. Да ты чертовски счастливая, Наташа. Как
поживаете? — улыбнулась она Китти.
— Рада с вами познакомиться, — Китти вытерла красную руку о
фартук. — Смотри-ка, да тут пятно.
— Я думаю, это от машины.
Вручив ей квадратную коробочку от Все золото Терри, Флора отметила, что
Китти среагировала так, словно конфеты действительно из драгоценного
металла, и еще больше покраснела от удовольствия.
— О, как приятно, Флора, вы просто сама любезность.
— А вот и нет, — обиженно возразила Наташа, — просто ее
подарил Вольфи, а она боится, что у нее будут прыщи.
— Это другая коробка, — огрызнулась Флора.
— Ну а как ваши мама и папа? — спросила Китти.
— О'кей, только мама ужасно похудела. Так всегда от кокаина, ей-то уж
пора об этом знать.
Флора взялась за низ серых шорт, поверх которых был надет бледно-розовый
камзол.
— Вот здесь у нее меньше десятого размера, да и то ся одежда висит.
— Шикарная шмотка.
Наташа достала из холодильника бутылку вина и разлила ее в два бокала.
— Вот бы мне маму, с которой можно меняться одеждой.
Вспыхнув, Китти стала расспрашивать о ее успехах.
— Все надоело, а еще больше надоело об этом говорить.
Наташа протянула бокал Флоре.
— Я покажу тебе твою комнату. Китти, не понимаю, почему вы так
суетитесь с обедом. В такую жару не хочется есть.
— А я просто умираю с голода, — сказала Флора. — Скоро
вернусь, Китти.
Развалившись на скамье у окна, Наташа г Флорой рассматривали фотографии
прошлых лет.
—Правда, папа восхитителен? — вздохнула Наташа.
— Ничего, — взглянула Флора на цветную фотографию, запечатлевшую
Раннальдини, стрелявшего из зарослей папоротника. — Правда, он тут все
равно горожанин. Ну, в общем, как если бы специально обрызгали грязью его
сапоги и помяли новый костюм. Но даже морщинки его не портят, — любезно
добавила она. — Как его христианское имя?
— Роберто.
— Буду звать его Боб, — объявила Флора, выпивая второй бокал вина.
— А я бы не смогла, — призналась Наташа. — Один американский
баритон так его называл, но только в артистическом фойе, и никогда на
премьерах.
— Славный мужчина Боб Гарфилд, — хихикала Флора. — Ужасно,
что Гермиона не ограничивается несколькими Бобами, да? О Боже!
Флора вдруг вспомнила о Китти, казавшейся, к счастью, очень занятой чисткой
креветок и обкладыванием нарезанными огурцами морской форели.
— Теперь и я проголодалась, — Наташа вытащила из холодильника
кусок чеддера и, вернувшись к телевизору, откусила от него, предварительно
проведя большим пальцем по зубам. — Слава Богу! А вот и Вольфи, можно
обедать.
Получив в подарок на восемнадцатилетие гольф ГТ, Вольфи Раннальдини теперь
практически не вылезал из машины. Белокурый, румяный, остроносый,
честолюбивый, он в свободное от тренировок время занимался зубрежкой, чтобы
сдавать все на отлично. Унаследовав немецкий характер отца, Вольфи
отличался от по-итальянски театральной, сверхэмоциональной Наташи. Ничего не
смыслящий в любви, он мечтал жениться на Флоре. Обняв Китти, притянул к себе
Флору. Он страстно жаждал поцелуя, но ограничился пожатием плеча.
— Ты победил Флитли? — спросила Китти.
— Камня на камне не оставил.
Вольфи достал из холодильника жестянку пива.
— Сколько очков?
— Сто двадцать и трое воротцев.
— Да это просто здорово.
Китти прелесть, — подумала Флора, никогда и не интересовавшаяся
крикетом.
— Они разозлились, — продолжал Вольфи. — Когда мы выходили из
автобуса, девятый номер из Флитли, засмеявшись, спросил: Ну и как вам
нравится учиться в этой второразрядной школе?...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26

Закладка в соц.сетях