Жанр: Любовные романы
Рекенштейны
... это доказательство твоей любви. Но,
поверь мне, отсутствие роскоши и
рассеянной, пустой жизни доставят тебе менее сожаления, чем ты думаешь. Истинная
любовь дает столько счастья в тесном
семейном кругу, что светское общество делается излишним. А я буду жить только
для тебя, не буду иметь другой мысли, как
твое счастье.
Он встал и, приготовив стакан лимонада, подал его Габриэли. Она выпила
несколько глотков, затем сказала, улыбаясь
сквозь слезы:
- Ах, настал конец моего могущества! И я предчувствую, что ты обуздаешь
меня, как обуздал Танкреда. Молодой
человек расхохотался.
- Во всяком случае, для твоего воспитания я думаю употребить особый метод
и более мягкие меры, так как половина
власти все же останется в твоих руках.
Он обвил рукой ее талию и прижал губы к ее нежной щеке. В эту минуту
портьера приподнялась, и Танкред
остановился на пороге, окаменелый от изумления, не понимая этой невероятной
сцены.
- Мама, не спишь ли ты? - вскрикнул он внезапно раздраженным голосом.
Графиня оглянулась, вся вспыхнув.
- Зачем вы целуете маму, месье Веренфельс? При жизни папы вы никогда этого
не делали, - продолжал мальчик,
видимо, сильно пораженный.
- Танкред, мой кумир, - сказала Габриэль, привлекая сына в свои объятия, -
если ты любишь меня, то будешь
любить и месье Веренфельса: он мой жених и заменит тебе отца, которого ты
лишился.
Мальчик покраснел и опустил голову с выражением недовольства, но тем не
менее дал Готфриду поцеловать себя,
мало-помалу развеселился и обещал свято хранить случайно обнаруженную тайну.
Только перед ужином, прощаясь на ночь,
он сказал со вздохом:
- Однако я бы лучше желал, чтобы дон Рамон был моим вторым отцом.
- Ну, делать нечего, тебе надо примириться с тем, что вышло не по-твоему,
так как мама не разделяет твоего вкуса,
- отвечал, смеясь, Готфрид.
Несколько дней прошло в невозмутимом счастье. Но вот однажды управляющий
пришел к Готфриду с просьбой
помочь ему отправить вещи Гвидо Серрати, оставшиеся в замке.
- В столе мавританского павильона, - сказал старик, - полный ящик бумаг
художника; их забыли, когда
отправляли все его вещи. Все писано по-итальянски, а так как я не знаю этого
языка, а вы с ним знакомы, то не будете ли вы
так добры, месье Веренфельс, не поможете ли мне разобрать и привести в порядок
эти бумаги. Может быть, окажется
возможным отправить их прямо семейству покойного.
- С удовольствием, месье Петрис. Дайте мне ключ от павильона, я сейчас
пойду погляжу, есть ли там что-нибудь,
стоящее хлопот.
Порешив тотчас заняться этим делом, Готфрид пошел сказать Габриэли, что
идет в павильон. Молодая женщина
слегка побледнела: имя Серрати и воспоминание о нем производило на нее
мучительное, давящее впечатление.
- Я провожу тебя до круглой площадки фонтана, - сказала графиня. И когда
они прошли некоторое пространство,
она робко проговорила:
- Я все хочу тебя спросить, нет ли у тебя неприятного ко мне чувства за
мое прошлое?
- Что за вопрос! Я не имею ни права, ни желания заниматься прошлым;
будущее и наша любовь - вот все, что меня
касается и что интересует меня.
- Итак, ты безусловно прощаешь мне все, что было сделано мной до нашей
помолвки? Ведь я могла быть очень
дурной.
- Да, да, даю тебе полное отпущение твоих грехов, - отвечал Готфрид,
смеясь.
При входе в комнату, которую занимал Серрати, чувство презрения и
гадливости охватило молодого человека.
Художник был всегда ему антипатичен, и циничное нахальство, с каким он соблазнил
Жизель и потом кинул свою жертву,
делало его в глазах Готфрида еще мерзостней. Впрочем, все, что видимым образом
напоминало итальянца, исчезло отсюда;
что касается стола, забытого при описи, никто не знал, что художник пользовался
им, так как он стоял в глубокой амбразуре
окна первой комнаты. Готфрид сел к этому маленькому бюро и выдвинул его
единственный ящик. Там были тетради,
образующие род журнала; затем разные заметки, счета и кое-какие наброски; и
сверх всего этого лежал недописанный листок
бумаги.
Надеясь найти какое-нибудь указание, Веренфельс вынул и развернул листок,
чтобы слегка пробежать его глазами, как
вдруг лицо его вспыхнуло, и взгляд стал жадно пожирать строки, написанные рукой
покойного.
"Милый мой Иосиф, - писал Серрати, - твой скептицизм переходит всякие
границы, и не будь ты мой брат, я бы
оставил тебя коснеть в неведении, но на этот раз тайная сила, существование
которой ты так упорно отвергаешь, дала
такие осязательные результаты, что сомнение становится ересью. Но так как я
предполагаю остаться здесь еще три
недели или месяц, то, щадя твое любопытство, я расскажу тебе в коротких словах,
как все произошло, сообщу тебе если
не весь ход действий, то, по крайней мере, полученные результаты".
Затем следовало короткое, но ясное изложение интриги, разыгравшейся в
Рекенштейне, начиная с разговора
художника с графиней до кончины графа. Серрати ставил себе в заслугу, что вызвал
эту катастрофу своим ловким
вмешательством, и надеялся получить еще крупную сумму денег.
Бледный, как смерть, Готфрид положил письмо и провел дрожащей рукой по
лбу, покрытому холодным потом. Ему
казалось, что пропасть раскрылась под его ногами. Женщина, которую он любил, на
которой хотел жениться, была
преступницей, разрушившей все преграды на своем пути. В какую бездну ее пагубная
страсть ввергла несчастную Жизель!
Ужас и любовь боролись в сердце молодого человека. Его строгая честность удаляла
его от графини, но обаяние этой бурной,
всепоглощающей страсти влекло его к обольстительной женщине, образ которой
носился перед ним, возбуждая все его
чувства и приводя его в упоение.
Вдруг он вспомнил о Жизели, невинной жертве гнусного злодеяния. И это он
погубил несчастную девочку, выбрав ее
щитом своей слабости. Не был ли он обязан загладить все, что она выстрадала, и
покрыть своим именем ее незаслуженный
позор? Тяжело дыша, Готфрид поднялся со стула и стал ходить по комнате. Долг
чести подсказывал ему жениться на
Жизели, но мысль отказаться от Габриэли так мучительно терзала его сердце, что
была минута, когда эта жертва казалась ему
выше его сил. Мало-помалу он успокоился и, спрятав письмо в карман, вышел из
павильона.
Торопливо, как бы боясь, что откажется от своего решения, он отправился к
дому судьи. Все там имело печальный
вид; один лишь младший мальчик сидел на ступенях веранды и учил свой урок. При
виде Веренфельса ребенок встал,
краснея, и со смущением прошептал, что отца нет дома, что мать занята в
прачечной, но что тетя Жизель наверху, у себя в
комнате.
Не размышляя долее, Готфрид поднялся по лестнице, и в полуоткрытую дверь
комнаты он тотчас увидел Жизель. Она
сидела у окна в такой глубокой задумчивости, что ничего не видела и не слышала.
Не веря своим собственным глазам,
Готфрид остановился на пороге, и беспредельная жалость охватила его душу при
виде страшной перемены, которая
произошла в молодой девушке в течение нескольких месяцев и делала ее
неузнаваемой. Лучи заходящего солнца освещали ее
лицо, бледное, как воск, и поразительно худое; ее большие глаза, обведенные
темными кругами, были устремлены в
пространство; выражение мрачного отчаяния, казалось, застыло на ее чертах.
- Жизель! - прошептал Готфрид, наклоняясь к ней и взяв ее руку.
Молодая девушка вздрогнула и, узнав своего бывшего жениха, глухо
вскрикнула и, закрыв лицо руками, хотела
бежать. Но Готфрид удержал ее, сел возле нее и сказал ласково:
- Останься и успокойся, бедное дитя; ты не имеешь причины краснеть передо
мной, и то, что я хочу тебе сказать,
докажет тебе, что ты не виновница, а жертва.
Не говоря об участии графини в этом деле, он объяснил ей, каким способом
Серрати подчинил ее волю и заставил
молодую девушку отдаться ему. Чудеса магнетизма и внушения были известны
Готфриду, и эти вопросы интересовали его.
Жизель слушала, онемев от ужаса и от удивления.
- Ах, - сказала она наконец, - теперь я понимаю, что происходило во мне.
Благодарю вас, Готфрид, что вы
открыли мне тайну; это избавляет меня от презрения к самой себе, которое не раз
влекло меня к самоубийству. Теперь я умру
счастливой, что снова приобрела ваше уважение.
- Зачем такие мучительные мысли? Ты будешь жить для меня, Жизель; вдали от
этих несчастных мест ты
возродишься для счастья и забудешь этот мрачный сон. Серрати умер, что лишило
меня возможности взыскать с него за его
подлость; но что касается тебя, Жизель, я буду таким любящим мужем, что ты
забудешь прошлое.
Мимолетный румянец выступил на бледных щеках молодой девушки. Затем она
покачала головой и промолвила с
полной безнадежностью и утомлением:
- Благодарю тебя за твое великодушие, Готфрид, но предчувствие говорит
мне, что я не воспользуюсь им; что-то
разбито во мне, и я чувствую, что умираю.
- Если такова воля Божия, ты умрешь моей женой, - ответил молодой человек,
вставая. - До свидания; я должен
теперь вернуться к себе, но приду переговорить с твоим дядей о необходимых
подробностях. Предупреди его, чтобы он ждал
меня, так как я хочу сегодня же уехать из Рекенштейна.
Медленно, опустив голову, Веренфельс возвращался в замок. Совесть его
говорила ему, что он хорошо поступил, а
между тем мысль о сцене, которая его ожидала у Габриэли, как свинцом теснила ему
грудь. Силой воли он заставил себя
быть спокойным и внутренне упрекал себя за свое смущение перед разрывом с
преступницей, недостойной женщиной.
Габриэль ждала его в будуаре; его долгое отсутствие приводило ее в
нетерпение, но при первом взгляде, брошенном на
молодого человека, она встала бледная. Никогда она еще не видела его таким
мрачным, строгим, и его суровый взгляд,
устремленный на нее, пронизывал холодом ее сердце.
- Мы совсем одни? - спросил он, запирая за собой дверь.
- Совершенно одни; даже Сицилия в гардеробной. Но что случилось, Готфрид?
Боже мой, я предчувствую несчастье,
- воскликнула графиня, кидаясь к нему.
Но Готфрид отступил и, вынув из кармана письмо итальянца, подал его ей,
сказав лаконично:
- Прочтите.
Почти машинально молодая женщина пробегала глазами обличительное письмо. В
комнате водворилась мертвая
тишина, которую нарушало лишь шуршание бумаги в похолодевших и дрожащих пальцах
графини; затем она в изнеможении
упала на стул. Мысли ее путались. Что скажет он, он, из-за кого она шла на все?
Молодой человек стоял безмолвный,
прислоняясь к столу, но в глазах его горело смешанное чувство презрения и
скорби, и слова замерли на ее губах.
- Я полагаю, вы сами понимаете, что все кончено между нами, - сказал
Готфрид тихим голосом. - Смерть вашего
мужа, это - дело вашей совести и суда Божия; но загладить зло, причиненное
несчастной, которую вы погубили, - мой
долг. Итак, я женюсь на ней. И позвольте вам сказать, что я горько сожалею, что
был невольной причиной стольких
преступлений и несчастий.
Габриэль слушала, побледнев и широко раскрыв глаза. Она, казалось, не
поняла смысла его слов; но вдруг глухо
вскрикнула и, упав на колени, протянула к нему сложенные руки:
- Готфрид! Пощади меня, наложи на меня какое хочешь наказание, но не
отталкивай меня! Ведь ты любил меня! Как
же ты можешь отказаться от меня без жалости и сожаления? Я не могу жить без тебя
и на коленях умоляю простить меня.
Этот вопль и выражение безумного отчаяния, которое звучало в словах
графини, поколебали твердость молодого
человека: страсть к очаровательной женщине побуждала его привлечь ее в свои
объятия, все забыть и поцелуем дать ей
прощение. Усилие, сделанное им над собою, вызвало в его тоне жестокость, которой
не было в его сердце, и, оттолкнув
Габриэль, он сказал резким голосом:
- Нет, я не хочу дать свое честное имя женщине без принципов, которая
вступает в сообщничество с негодяями и
платит им деньги. Ты внушаешь мне отвращение.
Габриэль вскочила на ноги, как раненая пантера, и обеими руками схватилась
за голову.
— Готфрид, возьми назад это ужасное слово и прости меня! - вскрикнула она
вне себя. - Избавь меня от того, что
выше моих сил, - лишиться тебя. Уже любовь к тебе вовлекла меня в преступления,
близ тебя я еще могу сделаться иной;
если же ты меня оттолкнешь, я сделаюсь гибелью всех, кто будет ко мне
приближаться; и я чувствую, даже твоя голова не
будет для меня священной. Сжалься! Избавь меня от новых грехов!
Тронутый и испуганный душевной бурей, потрясавшей все существо молодой
женщины, Готфрид поспешно подошел
к ней и взял ее руку.
- Несчастное создание, как можно было замарать любовь таким множеством
дурных поступков! Если моя слабость
может тебя утешить, то признаюсь, что, несмотря ни на что, я люблю тебя, но
жениться на тебе не могу. Нас разделяет
могила графа Вилибальда и слово мое, данное Жизели. Прощай, Габриэль, я уезжаю
сегодня же ночью.
Габриэль ничего не ответила. С минуту она оставалась, как окаменелая,
затем упала без чувств на ковер. Весь дрожа и
как в чаду, Готфрид отнес ее на диван. Несколько минут он смотрел на нее, как бы
желая запечатлеть в своей памяти это
безжизненное лицо, затем быстро вышел из комнаты.
Когда Габриэль пришла в себя, то сначала думала, что видела дурной сон, но
эта иллюзия была непродолжительна.
При сознании горькой истины новый ураган отчаяния охватил ее. Лишиться человека,
которого она любила до безумия, и в
ту минуту, когда полагала, что приобрела его навсегда, лишиться его потому, что
он ее презирает! При этой мысли голова ее
кружилась. "Ах, ты был прав, Арно, - прошептала она, ломая руки и тяжело дыша, -
истинная любовь все прощает и все
извиняет; любимую женщину не отталкивают, как Готфрид оттолкнул меня, когда я
ползала перед ним на коленях, умоляя о
прощении. Вилибальд! Арно! Вы жестоко отомщены".
С пылающей головой, молодая женщина ходила быстрыми шагами по будуару; она
задыхалась и, открыв дверь
балкона, кинулась в сад. Холодный воздух освежил ее, и она в изнеможении
опустилась на скамью; но минуту спустя вдруг
поднялась, как гальванизированная, и спряталась в тени кустов. Она услышала шаги
Готфрида; мрачный и озабоченный, он
прошел мимо нее, не подозревая ее присутствия. В темноте нельзя было рассмотреть
выражения его лица, но затем была
минута, когда ясно обрисовался его строгий силуэт. Нервная дрожь пробежала по ее
телу; она прижала голову к стволу
дерева, с трудом удерживая крик бешенства и отчаяния. Она знала, куда он шел: к
Жизели, к этому ненавистному существу,
которое, несмотря ни на что, будет обладать ее любимым.
Как гонимая фуриями, Габриэль вернулась в комнаты. Под влиянием дикой
ревности мгновенно произошла перемена
в ее пылкой душе. В эту минуту она ненавидела Готфрида так же сильно, как любила
до сих пор, и не желала ничего более,
как отомстить ему, уничтожить его.
Опершись на стол и устремив пылающий взор в пространство, она погрузилась
в раздумье. И со дна ее души, этого
сфинкса с тысячью изгибов, как из неизмеримой бездны, восстали демоны дурных
страстей, уснувших, но не укрощенных,
омрачая ее совесть, заглушая всякое смущение.
Габриэль встала бледная, как смерть, но решительная.
"Ты дорого поплатишься, Готфрид, за этот адский час, - шептала она с
жестокой улыбкой. - А! Ты не хочешь дать
мне свое честное имя. Погоди, у тебя не будет честного имени ни для какой другой
женщины. Я внушаю тебе отвращение,
как женщина без принципов, так я могу не стесняясь совершить еще одно
преступление, если это доставит мне удовольствие
унизить тебя".
Она поспешно вернулась в будуар, взяла с бюро маленький кинжал с
инкрустацией на ручке, впустила лезвие в
замочную скважину стола, нажала и сломала замок. Затем вынула из ящика портфель,
наполненный банковыми билетами.
Это были 30 тысяч талеров, которые Арно дал ей, как завещанные отцом, и спрятала
бумажник в карман. Как тень, она
пробралась в комнаты Танкреда; мальчика там не было, и она поспешно прошла в
комнату Готфрида, освещенную лампой,
висящей на потолке.
Молодая женщина окинула взглядом всю обстановку. Очевидно, Готфрид, прежде
чем уйти, почти окончил свои
приготовления к отъезду. Два дорожных мешка были уже замкнуты; но чемодан, еще
открытый, лежал на двух стульях, и на
столе стояла шкатулка, предназначенная, вероятно, для бумаг и документов.
Габриэль попробовала открыть шкатулку, но она
была замкнута и ключа не было. Тогда она проворно подошла к чемодану, вынула изпод
вещей сюртук, положила портфель
в его карман, затем, сложив аккуратно сюртук, снова подсунула его под все вещи.
- Мама, что ты спрятала в платье месье Веренфельса? - послышался голос
Танкреда в ту минуту, когда она
уничтожила всякий видимый след своего шаренья в чемодане.
Если бы молния упала к ногам Габриэли, она не была бы более потрясена; ей
показалось, что земля уходит из-под ног,
когда она встретила удивленный взгляд ребенка.
Она кинулась к Танкреду, увела его из комнаты и, закрыв дверь на замок,
опустилась в кресло в таком состоянии духа,
которое невозможно описать.
- Что с тобой, мама? - спросил испуганный мальчик.
- Танкред, - прошептала она, привлекая его к себе, - если ты меня любишь,
если хочешь, чтобы я жила, поклянись,
что никогда, слышишь ли, никогда ты не скажешь никому, что видел меня там, возле
чемодана Веренфельса. Если же ты,
мой кумир, не сдержишь своего обещания, я умру в тот же день, как ты
проговоришься.
Ребенок глядел на нее со страхом и удивлением. Бледное, изменившееся лицо
матери, ее пылающий и странный взгляд
дали ему понять, несмотря на его неопытность, что произошло нечто
необыкновенное, и, разражаясь рыданиями, он кинулся
на шею матери с криком:
- Никогда, никогда, клянусь тебе, не скажу ни слова, только живи!
Поглощенные своим волнением, ни мать, ни сын не слышали, что в соседней
комнате отворилась дверь и вошел
Готфрид. При словах Танкреда, которые Веренфельс ясно слышал, он остановился, и
сердце его болезненно сжалось; он
думал, что графиня требовала от сына, чтобы он не говорил об их помолвке, так
скоро расстроенной. Затем подойдя к
чемодану, он с шумом закрыл его.
Габриэль вздрогнула и тотчас встала; еще раз прижала Танкреда к своей
груди с уверенностью, что он будет молчать;
затем, шатаясь,. вернулась к себе. Случай благоприятствовал ей, никто из слуг не
встретил ее, и даже Сицилия не
подозревала, что госпожа ее уходила из своих комнат. Когда она вошла к себе, ей
прежде всего бросилось в глаза письмо
Серрати, упавшее на ковер. Она подняла его и тщательно сожгла на свечке. Затем
упала на кушетку; силы ее истощились.
Когда час спустя Сицилия, удивленная, что графиня так долго не зовет ее, вошла
спросить приказаний насчет обеда, она была
испугана состоянием, в котором нашла Габриэль и тотчас оказала ей нужную помощь,
не изменяя при этом своей обычной
сдержанности.
Хитрая камеристка только что узнала, что Веренфельс оставляет замок, и
этот неожиданный отъезд в связи с
отчаянием, упадком сил графини, открыл Сицилии почти всю правду.
С полнейшей апатией Габриэль дала себя раздеть и уложить в постель, причем
сказала утомленным голосом:
- Завтра вечером мы едем в Берлин. Позаботься, Сицилия, чтобы все было
уложено и готово и скажи экономке, что
она должна отправиться раньше меня, с утренним одиннадцатичасовым поездом.
- Все будет сделано, как вы приказали, дорогая графиня. Примите только
успокоительных капель и постарайтесь
заснуть. Я пойду распоряжусь кое-чем и сейчас вернусь к вам.
Но Габриэль не могла уснуть. Несмотря на сцену, которая разыгралась
сегодня утром, несмотря на ненависть и
гнусную месть, мысль, что Готфрид оставляет замок, что никогда, конечно, она его
не увидит, мучительно разрывала ей
сердце. Все ее чувства, болезненно напряженные, сосредоточились в слухе; впрочем
не столько ухом, сколько сердцем она
уловила шум экипажа, остановившегося у главного подъезда, затем глухой стук
колес, который мало-помалу замирал в
отдалении.
Когда пришла Сицилия и осторожно наклонилась над кроватью, холодные пальцы
сжали ее руку и Габриэль спросила
разбитым голосом:
- Он уже уехал?
- Да, графиня, десять минут тому назад, - отвечала камеристка, ни секунды
не сомневаясь о ком шла речь.
С помощью наркотических капель, которые ей дала Сицилия, Габриэль заснула
на несколько часов.
Под предлогом, что хочет сама наблюдать за приготовлениями к отъезду
графиня встала рано утром, отдала
подробные приказания камеристке и экономке, затем велела позвать к себе в будуар
управляющего, чтобы дать ему
некоторые предписания.
Петрис был нездоров, и вместо него пришел его помощник Лаубе. Когда
деловой разговор был окончен, Габриэль
подошла к бюро, чтобы достать деньги, которые назначала для помощи бедных и для
других надобностей; но вложив ключ в
замок, она вскрикнула от удивления и констатировала вместе с Лаубе, что замок
был сломан и портфель с тридцатью
тысячами талеров похищен.
- Я ни на кого не имею подозрения, но кража так велика, что не знаю, можно
ли не сделать заявления, - сказала
молодая женщина с некоторым колебанием.
- Ах, графиня, нельзя и подумать оставить без расследования подобное
преступление. Я сейчас пошлю за
комиссаром, чтобы произвести следствие и подвергнуть обыску весь ваш служебный
персонал.
- Но это будет скверная история; и потом, погодите, Лаубе, я не хочу,
чтобы мой сын был свидетелем скандала. Я
отправлю его с мадам Стейжер, которая во всяком случае непричастна к делу, так
как она провела три дня у своей больной
сестры и вернулась только сегодня утром, как мне сказала Сицилия, а вчера перед
обедом у меня еще был в руках портфель.
Ничто, впрочем, не мешает наблюдать за ней в городе. Так пошлите же за
комиссаром, пока я буду отправлять сына.
Она велела позвать Танкреда, сообщила ему, что так как ее задерживает до
утра одно дело, то она отправляет его в
город с экономкой. Мальчик не противился этому. Он был печален и задумчив и
перед тем, как уйти, спросил вдруг:
- Мама, разве ты поссорилась с Веренфельсом? Вчера вечером, после того как
ты ушла, он сказал мне, что уезжает и
никогда не вернется. Он был добр, как никогда, и казался таким несчастным. Мы
оба плакали.
- Не говори мне о нем. Никогда больше не произноси его имени, - сказала
Габриэль, бледнея. - Помни, мой кумир,
что этот человек причинил страшное зло твоей матери и сделал ее несчастной.
Ни следствие, ни обыск, произведенный комиссаром, не привели ни к какому
результату.
- Графиня, - сказал Лаубе, - крупная цифра похищенной суммы и неуспешность
наших поисков принуждают меня
выразить подозрение против бывшего воспитателя маленького графа. Несмотря на
приличный вид месье Веренфельса,
некоторые указания говорят против него. Известно, что он провел послеобеденную
пору в будуаре, что его отъезд более чем
неожидан, так как сам он мне сказал вчера утром, что останется здесь еще
несколько дней; наконец, судья,, которого я видел
сегодня, сообщил мне, что Веренфельс снова посватался за мадемуазель Жизель -
что, нахожу, не делает ему чести - и что
он намеревается купить имение; а это более чем подозрительно, так как известно,
что у него нет никаких средств.
Габриэль слушала, опустив голову. Несмотря ни на что, сердце ее трепетало,
но отступить было трудно, и дерзкие
слова "я не хочу дать тебе мое честное имя" снова звучали в ее ушах. Бледная, но
непоколебимая, она встала и сказала
спокойно:
- Как ни кажется неправдоподобным ваше предположение, месье Лаубе, я не
считаю себя вправе пренебрегать каким
бы то ни было указанием и должна вам признаться, что видела, как месье
Веренфельс рассматривал вчера маленький кинжал,
которым, как кажется, и совершен взлом. Предоставляю действовать властям, не
мешая ни в чем, что они признают
необходимым для уяснения дела.
Гражданская смерть
Не подозревая, какая гроза собирается над его головой, Готфрид был весь
погружен в свои печальные думы. Поезд
быстро уносил его далеко от места, где осталась половина его сердца. Мрачный,
исполненный тоски, молодой человек
сторонился своих спутников, ни с кем не говорил и выходил из купе только, чтобы
поесть.
Было часов шесть, когда поезд остановился на станции большого города; и
так как это была остановка на час времени,
то Готфрид вышел на вокзал и стал ходить взад и вперед. Он не заметил, что
начальник станции и господин в партикулярном
платье, пробиравшиеся сквозь толпу, как бы разыскивая кого-то, остановились,
увидев его, внимательно его осмотрели,
затем после короткого совещания подошли к нему.
- Извините, но позвольте вас спросить, не с бароном ли Готфридом
Веренфельсом я имею удовольствие говорить? -
спросил начальник станции с легким поклоном.
- Да, это я. Что вам угодно?
- Я попрошу вас войти на минутку ко мне в кабинет по важному делу.
Удивленный и недовольный, Веренфельс пошел вслед за ним; но как только
дверь заперлась позади их, господин в
партикулярном платье подошел к Готфриду и подал ему карточку.
- Я агент охранной полиции и должен, к моему сожалению, барон, подвергнуть
обыску ваши вещи и вашу особу в
виду имеющегося на вас важного обвинения.
- Обвинения на меня? - спросил Готфрид, краснея от досады. - Недоразумение
более чем странное! Вот мои
ключи и билет от багажа, - присовокупил он, бросая то и другое на стол. - Могу
ли я узнать, по крайней мере, кто меня
обвиняет? - спросил он с раздражением минуту спустя.
- Никто - прямо. Но крупная кража совершена в Рекенштейнском замке, и ваше
имя находится в числе
подозреваемых лиц, - отвечал полицейский, всматриваясь в него пытливым взглядом.
Как громом пораженный, Готфрид отступил и, шатаясь, прислонился к стене.
Если Габриэль вмешалась в обвинение,
что-нибудь ужасное угрожало ему. В глазах у него потемнело; и оба свидетеля
этого страшного волнения обменялись
значительным взглядом. В эту минуту принесли вещи, и начался обыск. Осмотр обоих
мешков и шкатулки не дал никакого
результата. Бледный, с пылающим взглядом молодой человек следил глазами за
каждым движением полицейского; он сам
теперь ожидал, что найдется что-нибудь, что именно - он не знал. Но вдруг
припомнил, что во время его отсутствия
Габриэль приходила к сыну, а раньше, быть может,
...Закладка в соц.сетях
