Жанр: Любовные романы
Рекенштейны
... разразилась рыданиями. Было ли то искреннее раскаяние, или напряжение
нервов - трудно сказать, но этот поток
слез испугал графа; ласково и нежно он старался успокоить ее, уверяя, что
прошлое сглажено и позабыто.
Мало-помалу графиня успокоилась, и, когда муж ушел, уговорив ее отдохнуть
до обеда, она отерла последние слезы и
с любопытством стала осматривать все сделанные для нее приготовления и сюрпризы.
Кончив осмотр, которым осталась
вполне довольна, она свернулась клубком на диване и, полузакрыв глаза, с
торжествующей улыбкой на устах предалась
мечтам.
Габриэль не была грубой кокеткой, которая легко увлекается и не дорожит
своей честью. От такого унижения ее
ограждали гордость и эгоизм. Но крайне пылкая и страстная, она порывисто и
всецело отдавалась своим ощущениям; как
любовь, так и ненависть, возбужденная в ее сердце, не умирали никогда.
Обстоятельства еще более развили в ней некоторые
врожденные недостатки. Выйдя замуж в неполные шестнадцать лет за человека на
двадцать три года старше ее, который
боготворил ее и предупреждал все ее капризы, окружал ее роскошью и почетом, она
избаловалась, привыкла швырять
деньги, покорять сердца и не выносила никакого соперничества. Ее дивная красота
сделалась ее кумиром; в поклонении
самой себе она видела цель своей жизни. Поражать женщин своими туалетами, мужчин
своими чарами было единственной ее
заботой. Каждый мужчина, который к ней приближался, должен был делаться ее
рабом; искусным кокетством она его
привлекала, очаровывала; но едва победа была одержана, интерес пропадал, и
взгляд ненасытной сирены искал новой
жертвы. Эта опасная игра была началом несогласий графа с женой; напрасно он
увещевал и запрещал, ревновал и наблюдал,
- страсть покорять мужчин, заставлять их трепетать от ее взгляда сделалась
потребностью Габриэли. Новая неосторожность
подобного рода с молодым офицером вызвала дуэль и затем разрыв между супругами.
Цирцея
Готфрид весь день производил осмотр. Усталый, он приехал к семи часам
вечера в дом судьи. Принятый, как всегда, с
распростертыми объятиями и окруженный дружеским вниманием Жизели, молодой
человек чувствовал себя так хорошо, что
вечер пролетел с быстротой молнии. Был двенадцатый час, когда они расстались.
Медленным шагом и тихо напевая, Готфрид направился к замку. Ночь была
великолепная: теплая, спокойная; полная
луна заливала серебристым светом тенистые аллеи парка. Торжественная тишина
природы действовала благотворно на душу
молодого человека. Он думал о Жизели, теряясь в мечтах о будущем. Представлял
себе эту милую, скромную девочку
хозяйкой своего дома, ухаживающей за его матерью, за его маленькой Лилией и
вполне счастливую с ним в скромной
обстановке. Готфрид приближался к большому пруду, мимо которого ему нужно было
проходить, и хотел отдохнуть на
своем любимом месте у воды, на скамье под вековым дубом. Как вдруг внимание его
было привлечено глухим рычанием. Он
остановился. Послышался треск ветвей под чьими-то шагами и снова чье-то рычание.
- Это, должно быть, Али-Баба; верно, этот негодный Танкред опять выпустил
его, чтобы пугать служанок скотного
двора, - прошептал с неудовольствием Готфрид.
Али-Баба был медвежонок, которого граф купил в прошлом году, уступая
просьбам сына. Он жил в конце парка, в
шалаше, окруженном забором, и хотя не был опасен, но его все-таки держали на
цепи. Два раза Танкред спускал его,
забавляясь криками служанок и шумом, который поднимали птицы и дворовые звери.
Собираясь отвести медвежонка в его шалаш, молодой человек ускорил шаг и
вышел на прогалину, окружающую пруд.
Медведь опередил его и, освещенный луной, направлялся рысцой к скамье, скрытой в
тени, где Готфрид намеревался
отдохнуть.
В эту минуту раздался крик и женщина в белом показалась между деревьев;
обезумев от страха, она кидалась во все
стороны, преследуемая медведем, которого забавляла эта импровизированная охота.
Увидев, что незнакомка направляется,
как стрела, к пруду, куда неизбежно должна была упасть, Веренфельс кинулся за
ней, чтобы ее удержать; но ноги ее,
вероятно, запутались в платье, она вдруг пошатнулась и упала на траву в двух
шагах от воды.
- Куш! Али-Баба! - крикнул Готфрид, подняв трость. Медвежонок, увидев его,
направился к нему, радостно рыча,
послушно лег и стал лизать свои лапы. Молодой человек наклонился к даме,
которая, казалось, была в обмороке. "Это,
должно быть, графиня", - говорил он себе, поднимая молодую женщину и
всматриваясь с любопытством и восхищением в
ее прелестное лицо. В ту же минуту она открыла глаза и с испугом взглянула на
него.
- Графиня, позвольте мне довести вас до скамьи и позвать вашу камеристку,
- сказал почтительно Готфрид.
Но в этот момент взгляд ее упал на медведя и, ухватясь за руку молодого
человека, она вскрикнула в нервном
волнении:
- Нет-нет, не уходите! Я боюсь! Ужели вы оставите меня одну с этим хищным
зверем! С каких пор Вилибальд
придумал такое нововведение, чтобы медведи гуляли у него по парку?
- Медвежонок не опасен, графиня; не бойтесь и позвольте предложить вам
руку.
Графиня согласилась, однако при первом шаге пошатнулась, вскрикнула и чуть
не упала, но Готфрид поддержал ее.
- Я, кажется, вывихнула ногу и не могу идти, - проговорила она ослабевшим
голосом. - Как быть теперь?
- В таком случае прикажите мне, графиня, отнести вас домой; тут несколько
минут ходьбы. Габриэль смерила его
быстрым взглядом.
- Я согласна, если это не очень утомит вас. Но скажите, кому я обязана
такой услугой?
- Я Готфрид Веренфельс, воспитатель маленького графа Танкреда, - отвечал
молодой человек, поднимая ее, как
ребенка, своими сильными руками.
Странные чувства волновали Готфрида, пока он быстро направлялся к замку со
своей легкой ношей. Нервная дрожь,
вызванная испугом, все еще пробегала по телу графини; и эта дрожь как бы
сообщалась сердцу молодого человека,
пробуждая в нем попеременно то восхищение, то враждебную ненависть, которую он
ощущал, прежде чем увидел ее; и
беленькая ручка, блестевшая бриллиантами, покоясь на его плече, казалась ему
тяжелой, как свинец.
Он почувствовал душевное облегчение, когда положил, наконец, графиню на
один из диванов в ее будуаре.
Эта прелестная комната, освещенная лампами с розовыми стеклами, казалась
созданной для Габриэли. Освещенная
этим магическим светом, молодая женщина казалась Готфриду неотразимой
красавицей; он говорил себе, что никогда в
жизни не видал таких идеальных черт, такого нежного цвета лица и таких блестящих
ясных глаз с длинными изогнутыми
ресницами.
Габриэль со своей стороны только теперь увидела ясно лицо своего
импровизированного кавалера. С минуту ее глаза
глядели на него со странным выражением, но одумавшись тотчас, она протянула ему
руку и выразила живейшую
благодарность.
- Я сейчас сообщу о случившемся графу, - сказал Готфрид, почтительно целуя
пальцы молодой женщины.
- Нет, нет. Вилибальд весь вечер страдал сильной мигренью; ему необходим
отдых. Не беспокойте его.
- Графу Арно, в таком случае.
- И ему не надо. При своей пылкости он всполошил бы весь замок. Я не хочу,
чтобы раньше утра посылали за
доктором, так как не думаю, чтобы тут было что-нибудь опасное, и могу потерпеть.
Молодой человек, оставив графиню, пошел к кастеляну и велел ему послать
нарочного в город, чтобы доктор мог
приехать утром в замок; приказал также распорядиться, чтобы Али-Баба был снова
посажен в свой шалаш. Сделав это, он
вернулся к себе, чтобы лечь спать, но образ Габриэли не покидал его. "Она,
действительно, красива так, что каждый может
сойти с ума, - говорил себе Готфрид. - Бедный Арно, я понимаю, какая опасность
угрожает твоему сердцу".
Наутро, пока Танкреда одевали, Веренфельс пошел к Арно и сообщил ему о
случившемся ночью. Молодой граф был
очень этим встревожен и поспешил кончить свой туалет, чтобы скорей пойти к своей
мачехе.
- Я готов держать пари, что это опять Танкред выпустил Али-Бабу. Гадкий
мальчик. Какое бы от этого могло выйти
несчастье! - воскликнул в сердцах Арно. Затем, глядя в сторону, он спросил
нерешительно:
- Вы видели Габриэль; не правда ли, что она очаровательно красива?
- Красива, как сказочная фея, но едва ли подобно ей благодетельная, -
медленно отвечал Готфрид. - Если бы я
смел сделать сравнение, я бы скорее уподобил графиню сирене, прелестной и
обворожительной, но табельной для каждого,
кто, не обладая мудростью Улиса, приблизится к чернокудрой обольстительнице.
Молодой граф сильно покраснел.
- Я понимаю тонкость и глубину вашего замечания, Готфрид. Оно сделало бы
честь мудрому Улису, на которого вы
ссылаетесь. Но теперь пойдемте скорей. Быть может, она чувствует себя хуже.
В вестибюле молодые люди встретили доктора, возвращавшегося от графини. Он
успокоил Арно, сказав, что нет
ничего серьезного в ушибе, что опухоль на ноге исчезнет через несколько дней, а
что вообще молодая женщина совершенно
здорова. Графиня велела отнести себя на террасу, чтобы пить утренний кофе с
семьей.
Когда Веренфельс пришел на террасу со своим воспитанником, графиня была
уже там; она лежала на диване и
отвечала, улыбаясь, на вопросы Арно. Готфрид взглянул на нее и убедился, что,
несмотря на нездоровье, графиня была
хороша: ее дивная красота не боялась дневного света и сапфировый цвет ее ясных
глаз являлся во всем своем блеске. Туалет
графини, изысканно-простой, шел к ней великолепно.
Танкред кинулся к матери, обнял ее и с жаром поцеловал. Габриэль тоже
поцеловала его; но затем, слегка отстраняя
его и отвечая легким наклоном головы на глубокий поклон наставника, сказала:
- Какой ты порывистый, дитя мое, ты совсем измял меня.
Арно привлек к себе брата и сказал, смеясь:
- Вот я поймал вашего преследователя и не выпущу его.
Но мальчик вырвался от него и стал на колени возле матери.
В эту минуту на террасе показался граф и, видимо взволнованный, подошел к
жене.
- Как ты себя чувствуешь, моя дорогая? Ты очень страдаешь? Я сейчас только
узнал о несчастии с тобой и очень
недоволен, что мне этого тотчас не сообщили.
- Успокойся, Вилибальд, это я запретила тревожить тебя. Доктор уверяет,
что через несколько дней я совсем
поправлюсь.
- Но я все же должен разузнать, кто выпустил медведя.
При этих словах густой румянец покрыл щеки Танкреда. Графиня заметила это
и, подняв глаза на мужа, сказала с
очаровательной улыбкой, пожимая его руку.
- Я уверена, что медведь вырвался сам. А если и есть тут виновный, то
умоляю - не ищи его; я была бы в отчаянии,
если бы тебе пришлось наказать кого-нибудь в первый день моего приезда. Не могу
не упрекать себя за мой глупый испуг;
мне бы следовало понять, что медвежонок ручной. Но нет ничего хуже, как
потеряешь голову. Месье Веренфельс спас меня
не столько от медведя, сколько от самой себя.
Граф улыбнулся и, подойдя к доктору и к Готфриду, поздоровался с ними и
поблагодарил последнего за оказанную
услугу. Затем, взяв из рук лакея подносик с завтраком графини, стал сам
прислуживать ей с помощью Арно. Последний не
сводил глаз с мачехи.
Веренфельс завтракал молча, вовсе не вмешиваясь в разговор.
Воспользовавшись минутой, когда граф встал, он
подошел к нему, чтобы дать отчет в произведенном накануне осмотре. Между ними
завязался оживленный разговор. В это
время Арно обратился к доктору, прося его приехать завтра, чтобы переменить
повязку на ноге больной. Графиня на минуту
осталась одна.
Она прислонилась к подушкам, полу-закрыв глаза, и из-под своих черных
длинных ресниц бросила пытливый взгляд
на воспитателя, с которым ее муж разговаривал так дружески. Еще накануне она
заметила могущественную красоту
молодого человека; теперь она могла еще свободней разглядеть его характерное
лицо, изящную непринужденность манер и
энергичное спокойствие всей его фигуры, свидетельствовавшее, что он больше
привык повелевать, чем повиноваться.
Взгляд ее встретился со взглядом Готфрида, но большие черные глаза
молодого человека скользнули по ней с
холодным равнодушием. Габриэль покраснела до корней волос, и ее тонкие брови
сдвинулись. Это равнодушие поразило ее,
как оскорбление. Она привыкла видеть, что глаза мужчин всякого возраста
устремляются на нее с восторгом; что все, хотя
бы и безмолвно, преклоняются перед ее царственной красотой. "Как же этот,
подчиненный человек, осмеливается быть
слепым? - спрашивала она себя с досадой. - Он даже не воспользовался оказанной
им услугой, чтобы попытаться занять
положение менее подвластное".
Ее размышления были прерваны Танкредом, который, кончив завтракать, опять
пришел, стал на колени возле нее и с
выражением отчаяния припал к ее подушкам.
- Отчего ты такой грустный, мой кумир? И что значит эта морщина? -
спросила Графиня, проводя пальцем по его
лбу.
- Я не хочу уходить от тебя и не хочу учиться, - шептал он. - Если б ты
знала, как много я должен заниматься, как
он мучает меня; и если я тотчас не послушаюсь его, он бьет меня.
- Что ты говоришь! Может ли это быть! - И Габриэль порывисто приподнялась.
В эту минуту Готфрид, кончив разговор, взглянул на часы и позвал Танкреда:
- Танкред! пора заниматься.
Мальчик не шевелился; но Габриэль, бросив чарующий взгляд на молодого
человека, проговорила с улыбкой:
- Я кладу маленькое veto на ваше решение; мне кажется жестоким заставлять
учиться ребенка в такую чудную погоду
и прошу дать ему каникулы.
Готфрид взглянул на графа, который стоял за креслом графини; но тот
покачал отрицательно головой.
- Я очень сожалею, графиня, что должен воспротивиться вашему желанию; но
граф, поручая мне воспитание
Танкреда, дал мне право распределять его занятия. Я нахожу, что даю ему довольно
времени для игр и отдыха; но ввиду его
непомерной лености не могу согласиться прервать его занятия.
Габриэль, закусив губы и с холодным презрением смерив Готфрида взглядом,
отвернулась и сказала небрежно:
- Я полагаю, Вилибальд, ты не отказался от права изменять распоряжения
воспитателя твоего сына, особенно когда
они налагают на ребенка непосильный труд.
- Графиня, - сказал Веренфельс, слегка бледнея, - Танкред пользовался
такими вакациями до моего поступления,
что по своим познаниям не может сравниться и с семилетним ребенком. Впрочем, все
что я делаю, то делал с согласия и
одобрения графа. Но если мои распоряжения не нравятся вам, графиня, то я готов
сегодня отказаться от места.
Граф сдвинул брови.
- Перестаньте, Веренфельс; вы знаете, что я не потерплю, чтобы вы нас
оставили. А тебя, милая Габриэль, я буду
просить не вмешиваться в то, что касается воспитания Танкреда. Я одобряю
полезные и разумные меры месье Веренфельса и
надеюсь, что ты тоже будешь благоразумной матерью.
Танкред встал, покраснев от злости и готовясь возражать; но Готфрид не дал
ему на то времени:
- Ступай в свою комнату, - сказал он строго. - Ты слышал, что сказал твой
отец; так принимайся за занятия без
всяких рассуждений.
- Но ведь это грубиян! И ты позволяешь служащему у тебя говорить таким
тоном с графом Рекенштейном! -
воскликнула Габриэль настолько громко, что Готфрид, уходя, мог слышать ее. - Ах,
бедный мой Танкред!
Лицо се пылало от гнева, и губы дрожали.
При виде завязавшегося скандала Арно побледнел и с душевной тревогой
глядел на мачеху.
Но граф, привыкший с давних пор к бурным сценам и к капризам жены, как
скоро ей что-нибудь не нравилось,
нисколько не смутился. Он пододвинул стул. к дивану, поцеловал ее руку и
дружески серьезным тоном сказал:
- Дорогая моя Габриэль, Бог свидетель, как я счастлив нашим примирением;
моя первая забота доставлять тебе
счастье и удовлетворять твои желания. Ты не можешь думать, что я стал равнодушен
к ребенку, которым ты меня подарила и
что я отдал его с непростительной небрежностью в распоряжение человека грубого и
жестокого, который мучил бы его без
причины. Не в упрек тебе, так как прошлое сглажено и забыто, но я должен
напомнить, что когда ты мне возвратила
Танкреда, это был мальчик с отвратительными замашками, и потом лентяй и
невероятный неуч. Молодая мать, слабая и
любящая, как ты, не может управлять таким характером, как у него. Для этого
нужен мужчина энергичный и основательный,
словом, такой человек, как Готфрид, который обуздал Танкреда и заставил его
сделать удивительные успехи. А потому,
прошу тебя, не расстраивай плана его занятий, вполне мною одобренного, и не
препятствуй власти, которую я ему дал.
- Я не могу выносить, чтобы он бил моего ребенка, моего кумира, к которому
до сих пор никто не прикоснулся
пальцем.
- Если кумир заслуживает, чтобы его били и иначе не покоряется, то что же
делать, - заметил граф, улыбаясь. -
Впрочем, будь спокойна, незначительное число наказаний, весьма заслуженных, не
повредило ни здоровью, ни красоте
Танкреда. Ты сама нашла, что он похорошел, и видишь при этом, что он окреп и
проворен, как кошка. Когда ты узнаешь
короче Веренфельса, то будешь питать к нему такое же уважение и доверие, как и
я. Так прошу тебя, не держись с ним так
оскорбительно, не относись к нему, как к подчиненному. Это человек самого
лучшего общества, дворянин такого же
древнего рода, как и мы; лишь превратности судьбы и необходимость доставлять
средства жизни матери и своему ребенку
заставили его принять на себя обязанность воспитателя.
- Он женат! - воскликнула Габриэль, не поднимая глаз.
- Вдовец. Старый барон, отец его, лишился своего состояния; но так как
Готфрид сам был землевладельцем, то имеет
большие сведения по этой части, и его опытный взгляд открыл множество
злоупотреблений в Рекенштейне, которые я не мог
констатировать по причине моей болезни. Этот человек с неутомимой деятельностью,
с беспримерным усердием привел все
в порядок, сберег таким образом значительные суммы денег, словом, сделался моей
правой рукой.
- Это правда, maman, месье Веренфельс человек весьма достойный и
справедливый, несмотря на свою строгость к
Танкреду. Своевольный мальчик только его и боится, - вмешался Арно, счастливый
водворяющимся соглашением.
- Я вижу, что должна сдаться на ваши доводы, господа, - промолвила с
усилием Габриэль, принужденно улыбаясь.
- Благодарю тебя, моя дорогая, что соглашаешься со мной и нисходишь к моим
желаниям, - сказал граф, целуя ее в
лоб. - Теперь я тебя оставлю, так как мне нужно сделать кое-какие распоряжения,
а ты, Арно, замени меня; старайся
развлечь Габриэль и будь любезным, услужливым сыном.
После ухода графа Арно предложил мачехе прогуляться по саду и велел
привезти кресло на колесах, которое было в
употреблении у отца во время его болезни. Когда вскоре лакей подвел кресло к
террасе, Габриэль сказала со вздохом:
- Экипаж мой готов, но как я доберусь до него с моим увечьем?
- Надеюсь, вы позволите мне донести вас до кресла? - спросил, краснея,
молодой граф.
Очаровательная улыбка озарила лицо молодой женщины.
- Конечно, не откажу моему сыну в том, что позволяла слуге. Только умоляю
вас, Арно, не говорите мне больше о
грубияне, - прибавила графиня, когда он усаживал ее в кресло.
Отослав лакея, молодой человек сам повез Габриэль, и, весело разговаривая,
они углубились в тенистые аллеи парка.
Эта прогулка вдвоем приводила в восторг Арно; он бы хотел нескончаемо
продлить ее и остановился лишь близ своего
любимого искусственного грота. Дверь из коры, покрытой мхом, вела в обширный зал
из каменных глыб и сталактитов. Два
окна со стрельчатыми сводами распространяли таинственный полусвет в этом
убежище, исполненном прохладой. В одном из
углублений грота журчал фонтан, падая в бассейн, над которым стояла прекрасная
мраморная группа, изображающая Эроса
и Психею. Посреди редких деревьев, образующих рощу, была расставлена прелестная
мебель в виде раковин, окружавших
соломенные столики; с потолка спускались лампы.
Не без труда Арно вкатил кресло в грот и, сбросив свою соломенную шляпу,
вытер лоб. Затем обошел зал и нарвал
букет алых роз.
- Не правда ли, здесь хорошо; воздух такой свежий, ароматный? - сказал он,
подходя к Габриэли. Молодая
женщина, откинув голову на спинку, сложив на колени руки, устремила взгляд с
каким-то странным выражением на одну
группу деревьев и, казалось, забыла все окружение.
- О чем вы так задумались, Габриэль? - Он вложил ей в руку цветы. Она
вздрогнула.
- Я думала, - отвечала она, - о том дне моей молодости, который мне
напомнило это место.
- Вашей молодости! Вы - олицетворенная молодость и красота! - И Арно
залился веселым смехом.
- А между тем это так. Я думала о давнем времени, более десяти лет тому
назад, - отвечала Габриэль с тяжелым
вздохом. - Мне было тогда пятнадцать лет и три месяца. Я приехала в Рекенштейн
провести каникулы у моего опекуна с
моей преданной Люси, родственницей, которую вы видели у меня в Париже. И в этом
самом гроте, на том самом месте, где
вы сидите в эту минуту, Вилибальд сделал мне предложение. Тогда я мечтала о
совсем иной для себя жизни.
И она снова вздохнула.
- То, что вы говорите, делает для меня это место вдвойне дорогим, - сказал
Арно, слегка краснея. - От отчего,
милая Габриэль, вы вздохнули? Не был ли то вздох сожаления? Разве вы не
чувствуете себя счастливой?
- И да, и нет. Ваш отец был всегда добр, очень добр ко мне, и конечно, моя
вина, что я не дала ему счастья. При виде
этого грота меня охватывают воспоминания. Я помню каждое слово, каждую мысль,
наполнявшую тогда мое сердце. Но
оставим это; будущее светло и ясно, меня так любят и балуют. Чего я могу желать
более? - Она взяла букет и стала вдыхать
его аромат. Затем выбрала две алые розы и приколола их себе на грудь.
- Жаль, что у меня нет здесь зеркала; мне бы хотелось вколоть цветок в
волосы; я это очень люблю.
- Я принесу сейчас из замка, - заявил поспешно молодой человек.
- Нет, нет, это пустая прихоть; остановитесь, Арно, и сами будьте моим
зеркалом: вколите мне розу: я доверяю
вашему вкусу.
Молодой человек поспешил исполнить ее желание, но когда пальцы его
коснулись шелковистых прядей, он побледнел
и рука его задрожала.
- Жалею, что я не художник, - сказал он, стараясь скрыть свое волнение.
Молодая женщина, казалось, ничего не заметила:
- Мне остается еще одна. Это для вас, моего доброго, великодушного сына,
которому я столь многим обязана.
Она взяла последнюю розу и коснулась ее губами; затем, с доброй дружеской
улыбкой и чарующим взглядом
увлажненных глаз, сама вдела ее в петлицу молодого человека.
Видя, что он взволнован и смущен, Габриэль, сделав небольшую паузу,
искусно переменила разговор. Они повели
речь о Париже, о празднествах, которые намеревался давать Арно, о приглашенных
друзьях, и время летело так быстро, что
Габриэль, по-видимому, была очень удивлена, когда на часах замка пробило
двенадцать.
- Ах, будем завтракать здесь. Тут так чудно - свежо, и мне не придется
передвигаться. Вот идет, кажется, садовник,
позовите его, Арно, и велите, чтобы завтрак подали сюда.
Вскоре пришла экономка в сопровождении двух лакеев с корзинами, и в одну
минуту был сервирован сытный и
прекрасный завтрак.
- Доложите графу и моему сыну, что кушать подано.
- И месье Веренфельсу, - поспешил прибавить Арно, поправляя забывчивость
графини.
Когда Готфрид вошел в грот, Габриэль сидела, небрежно откинувшись на
спинку кресла, Арно с безмолвным
восхищением обмахивал ее веером. Что-то шевельнулось в сердце Веренфельса против
этой легкомысленной женщины,
которая, пользуясь своей красотой, возбуждала чувства молодого человека,
отделенного от нее пропастью. Когда граф вошел
с Танкредом, Арно вез кресло к столу, и Габриэль, сияя улыбкой, поклонилась мужу
и сыну.
- Хорошо ли Арно исполнил должность рыцаря, - спросил граф, - не скучала
ли ты?
- Ах, скорее он мог скучать, - ответила Габриэль, - но выказал идеальное
терпение и обмахивал меня с ловкостью
и неутомимостью римского невольника. Затем мы с ним много говорили; я
рассказывала ему, что в этом гроте ты сделал мне
предложение. Но, Боже мой, я теперь припоминаю, что именно здесь мы заметили
первый зуб у Танкреда.
Граф улыбнулся.
- Да, это место полно воспоминаний.
- А я за это украсила его. Тебе, мой милый Вилибальд, я также сохранила
одну из моих роз и после завтрака сама
вдену ее в твою петлицу.
Она продолжала болтать и шутить, вполне игнорируя Готфрида, который молча
сел к столу и не вмешивался в
разговор. Это недоброжелательное презрение Габриэли к воспитателю Танкреда
смущало обоих графов, и они старались
окружать его усиленной приветливостью. Не раз взгляд графини скользил по лицу
молодого человека, который с холодным
бесстрастием, казалось, ничего не замечал.
В ту минуту, как Арно наливал вино в рюмку, которую графиня с кокетливой
улыбкой протянула ему, взгляд ее
встретился со взглядом Готфрида. Темные глаза молодого человека не выражали
восхищения, скорее, они были холодны, и
под этим строгим, пытливым взглядом она опустила ресницы.
- Месье Веренфельс, строгий спартанец, должно быть не одобряет, чтобы
женщины пили вино. Если бы я поднесла
моему пасынку кубок, наполненный ядом, вы не могли бы бросить на меня более
грозного взгляда.
Готфрид улыбнулся, и его холодный, насмешливый взор устремился на красивое
лицо врага:
- Мне очень жаль, графиня, что мой безобидный взгляд не понравился вам.
Впрочем, я полагаю, что такая прелестная
и нежная рука не способна подать яд в рюмке вина.
- Тогда как же она поднесет его?
Габриэль улыбнулась, но ее пылающие глаза пожирали дерзкого молодого
человека. Он нагнулся и, понизив голос,
спросил:
- Вы хотите знать, как?
- Да.
- Например, в благоухании розы. Аромат цветка, говорят, тоже смертельный
яд.
Габриэль, побледнев, отвернула голову; но так как завтрак кончился, то все
встали, и слуги проворно убрали со стола.
- Поди сюда, Танкред, - позвала графиня. Мальчик стремительно прибежал и с
жаром обнял ее.
- Ах, мой кумир, ты слишком пылок. И потом нехорошо, что ты так растешь. Я
бы должна не признавать тебя: такой
большой мальчик старит меня преждевременно. Кончится тем, что скоро ты будешь
называться лишь папиным сыном.
Говоря это, она привлекла к себе голову ребенка и по
...Закладка в соц.сетях
