Жанр: Любовные романы
Рекенштейны
...щий день Готфрид, в сопровождении Серрати, отправился к судье.
Художник хотел сам просить молодую
девушку служить ему моделью. Жизель покраснела и заметно смутилась от такой
неожиданной просьбы.
- Я недостойна изображать Пресвятую Матерь Божию, но если Готфрид
позволяет и я могу быть вам полезна, то я
согласна, - сказала она, подняв на жениха свои чудные синие глаза.
- Месье Веренфельс уже дал свое разрешение, - сказал радостно Серрати.
- Но только я не могу служить вам моделью ни в одном из моих платьев, -
заметила молодая девушка.
- И это затруднение устранено. Мадам де Рекенштейн сказала мне сегодня
утром, что она велит своей горничной
сшить простую белую шерстяную тунику и вуаль, который мне необходим. И вам,
мадемуазель Жизель, останется только
быть готовой завтра к одиннадцати часам; графиня заедет за вами, чтобы вместе
отправиться в Арнобург.
Когда на следующий день граф с обоими сыновьями, его жена и Серрати вышли
на крыльцо, их ожидали два экипажа.
- Папа, - сказал весело Арно, - я полагаю, что великодушие требует не
разлучать Танкреда с наставником и
Веренфельса с невестой; так оставим для них коляску, а ты и Серрати сядьте в
кабриолет, которым я сам буду править. Мы
приедем в Арнобург раньше Габриэли, так как она должна сделать маленький крюк, и
успеем встретить дам.
Без всякого возражения Габриэль села с Танкре-дом, который, сияя
удовольствием, болтал без умолку, и минут через
десять щегольской экипаж остановился у дома судьи. Готфрид был уже там. Бледная,
собрав все силы, чтобы не выдать своей
слабости, Габриэль сидела прислоняясь к подушкам, но ее огненный взгляд был
прикован к дверям, откуда должна была
появиться молодая чета. Ей не пришлось долго ждать; почти тотчас на крыльцо
вышла мадам Линднер и за ней невеста со
своим женихом. Жизель была в белом кисейном платье и в соломенной шляпе с
незабудками; но этот простой туалет дивно
шел к ее чистой девственной красоте. В глазах графини потемнело; она не думала,
что молодая девушка так пленительно
хороша, и тотчас перевела свой взор на Готфрида, жадно ища на его лице выражения
чувств, которые внушала ему его
избранница, желая видеть, горит ли огонь любви в его спокойных строгих глазах.
Бесстрастный, как всегда, Готфрид подошел и, почтительно кланяясь, сказал:
- Позвольте, графиня, представить вам мою невесту Жизель Линднер и просить
вас не отказать ей в таком же добром
расположении, каким я всегда имел честь пользоваться в вашем доме.
- Поздравляю вас, мадемуазель Жизель, и прошу верить моим наилучшим к вам
чувствам, - ответила Габриэль
глухим голосом, подавляя свое волнение.
Смущенная и пораженная гордой, ослепительной красотой молодой женщины,
Жизель сделала глубокий реверанс и,
наклоняясь, почтительно поцеловала руку в перчатке, протянутую ей.
Лицо Готфрида вспыхнуло. Это проявление почтительности его будущей жены не
понравилось ему, оскорбило его
гордость. Причем сравнение, сделанное между этими двумя женщинами, на этот раз
не было в пользу Жизели.
Графиня с живостью отдернула руку и предложила молодой девушке сесть возле
нее; и между тем как Готфрид с
Танкредом усаживались на передней скамейке, она сказала несколько любезных слов
мадам Линднер.
Едва экипаж тронулся с места, мальчик наклонился к Жизели, притянул ее к
себе и, крепко целуя, воскликнул:
- Боже мой! Как я рад, что месье Веренфельс женится на вас. Вы такая
добрая, не позволите ему быть строгим ко
мне, упросите его дать мне каникулы. Маме и Арно он отказывает, но вам не
посмеет отказать.
Жизель, смеясь, отвечала ему, и тягостное молчание нарушалось лишь этой
невинной болтовней. Устремив взор на
дорогу, Габриэль не произнесла ни слова; Готфрид тоже был подавлен каким-то
тягостным гнетом.
- Мама, какая ты бледная! Ты больна? - спросил вдруг Танкред.
Нет, я здорова, - отвечала молодая женщина, с усилием преодолевая себя, но
в эту минуту встретила озабоченный
взгляд Готфрида. Она вздрогнула и выпрямилась, затем тотчас, обращаясь к Жизели,
завела с ней незначительный разговор о
ее родителях, ее занятиях и образовании.
Тем не менее графиня и Веренфельс почувствовали, что у них отлегло от
сердца, когда коляска остановилась у
крыльца замка. Арно выбежал сам, чтобы помочь мачехе выйти из экипажа.
Отчаянное покушение
С этого дня все сеансы продолжались регулярно в Арнобурге. Гвидо Серрати
деятельно работал как над портретом,
так и над картиной.
Граф Вилибальд, которого утомляли эти постоянные поездки, отказался
присутствовать на каждом сеансе. Зная
восторженное рвение, с каким Арно заботился о Габриэли, отец охотно предоставил
ему развлекать свою прихотливую
супругу. Но он не подозревал, что преступная страсть охватила душу его сына,
отнимала у него покой и подтачивала его
здоровье. Как был бы он несчастлив, если бы знал, какие муки ревности, любви и
угрызения совести Арно скрывал в своей
душе. Граф не придавал большого значения легкому кокетству Габриэли; он знал ее
слишком хорошо, чтобы понимать, что
она любила в пасынке лишь раба своих прихотей, руку, всегда готовую сыпать
деньгами для удовлетворения ее требований;
но что Арно служит ей забавой и что она убивает покой его души, этого он не
предполагал.
Все мысли Габриэли были теперь поглощены Го-фридом и ее положением
относительно него. Почти каждый день она
видела невесту с женихом, и каждый взгляд, каждая улыбка, которыми они
обменивались, поднимала в ней бешеную
ревность. Жизель в простоте своих чувств часто увлекалась планами будущего, и
уже один ласковый, фамильярный тон,
каким она говорила ему "Готфрид", поражал, как кинжалом, сердце Габриэли. Но
кроме терзаний ревности, гордость
графини терпела страшные муки; несмотря на умение владеть собой, она не могла
сгладить предательских следов своих
тайных мучений, и тот, который менее всех должен был подозревать их, читал в ее
взгляде, понимал значение ее внезапной
бледности, внезапного трепета ее руки. И это доказывало ей, что ему известна ее
тайна: его сдержанность с Жизель,
тягостное стеснение, которое замечалось в нем при малейшей невинной
фамильярности молодой девушки, и его старание не
подавать никакого повода к ревности. Эта заботливость оберегать ее чувства
оскорбляла самолюбие Габриэли, и сна
изнемогала под тяжестью своего унижения.
Оставаясь одна у себя в комнатах, графиня предавалась порывам бессильного
бешенства; по целым часам она ходила
взад и вперед, и глухие стоны надрывали ей грудь. "О, если б я могла ненавидеть
его, уничтожить, убить, - твердила она, -
или умереть самой, чтоб не выносить этого сострадания, этого унизительного
снисхождения к моей слабости".
Более двух недель прошло таким образом. Однажды адмирал Виддерс пригласил
все семейство Рекенштейнов к себе
на целый день. Праздновался день рождения его невестки, так как танцы могли
кончиться далеко за полночь, то хозяин дома
и предложил свои гостям остаться у него ночевать, с тем чтобы разъехаться на
следующий день после завтрака. Графиня
положительно отказалась ехать на этот праздник, а так как она была бледна и как
бы не совсем здорова, муж не настаивал, и
было решено, что лишь он с Арно поедут к адмиралу.
После их отъезда день тянулся весьма скучно. Серрати был в Арнобурге, где
он работал, а графиня послала сказать
Готфриду, что если он хочет, то может обедать и провести вечер у своей невесты,
так как сама графиня будет кушать у себя в
комнатах и желает, чтобы Танкред обедал с нею, но что затем она пришлет мальчика
к судье. Молодой человек исполнил
предписание, но был грустен, задумчив, какая-то неопределенная тоска теснила ему
грудь и отнимала аппетит; он сидел
молчаливый, рассеянно отвечал на оживленный говор своей невесты и почувствовал
облегчение, когда слуга привел
Танкреда, и он, в качестве воспитателя, вмешался в шумные игры детей.
Солнце садилось, когда Готфрид объявил, что пора идти домой, так как
Танкред должен готовить уроки, а ему самому
нужно писать письма.
Жизель проводила их до парка, и Готфрид, возвратясь к себе, тотчас сел к
своему бюро, так как действительно ему
надо было заняться важным делом для графа; что касается Танкреда, он попросил и
получил позволение пойти на минуту
поцеловать свою мать.
Прошло не более четверти часа, как мальчик бледный и весь в слезах вбежал
в комнату, кинулся на шею Готфриду и,
дрожа всем телом, прижался к его груди.
- Что с тобой, Танкред, не ушибся ли ты?
- Нет. Но я боюсь, не умерла ли мама, - прошептал ребенок.
Сердце молодого человека замерло, и на лбу его выступил холодный пот.
- Какой вздор ты говоришь! И откуда у тебя могла взяться такая мысль, -
спросил он, приподнимая голову Танкреда
и стараясь прочесть в его глазах, наполненных слезами.
- Мама была такая странная сегодня; она даже не оделась к обеду и ничего
не ела. Потом в будуаре она вдруг стала
целовать меня как никогда, прижала меня к себе, и слезы ручьем лились из ее
глаз. Потом она мне говорит: "Танкред, если я
умру, ты не забудешь меня? Когда ты вырастешь, будешь ты иногда вспоминать свою
бедную маму?" Конечно, я стал
плакать; тоща она отерла мои слезы, рассмеялась и сказала: "Я пошутила и,
смотри, не рассказывай никому, что я тебе
говорила. Будь спокоен, я увижу тебя красивым офицером, мой кумир", как она
всегда говорит, - заключил мальчик с
некоторым смущением.
- Но где теперь твоя мама? - спросил Готфрид, дрожа от нетерпения.
- Оттого я и боюсь, что ее нигде нет. Когда я увидел, что ее комнаты
пусты, я побежал в гардеробную, но там, кроме
глупой Трины, которая гладила белье, никого не было. Сицилия и Гертруда пошли в
Арнольду, старшему садовнику: сегодня
у него парадные крестины, и мама позволила им остаться там до одиннадцати часов.
Трина сказала мне только, что мама
пошла в сад. Я побежал ее искать, но ни в гроте, ни около бассейна нигде не
нашел. Но мне попался навстречу маленький
садовник Шарло и сказал, что видел маму в аллее, которая ведет в теплицу, только
туда нельзя войти, дверь заперта, как я ни
стучал, никто не ответил.
Встревоженный этим рассказом, заставившим его заподозрить покушение на
самоубийство, Готфрид, целуя Танкреда,
сказал:
- Успокойся, дитя мое, твои опасения напрасны. Мама, конечно, где-нибудь в
парке читает или гуляет, но чтоб тебя
успокоить, я пойду погляжу, где она, и за чаем ты увидишь свою маму. Садись без
всякого смущения за уроки и будь умным
мальчиком.
Веренфельс кинулся стремглав к оранжерее; он почти не сомневался более,
что Габриэль хотела лишить себя жизни
удушающей атмосферой ароматных цветов. И если ей удалось это сделать, какое горе
для обоих графов, какая нравственная
вина ложилась на него самого! В несколько минут он добежал до оранжереи и
толкнул дверь; она была заперта. Он сильно
стучал, но ничего не шевельнулось. Рекенштейнские теплицы, обширные и богатые,
состояли из нескольких зданий; но если
подозрение Готфрида было основательно, то графиня должна была находиться в
оранжерее экзотических цветов.
Мучимый страхом и нетерпением, Веренфельс нажал дверь плечом, и, уступая
атлетическому напору, она с треском
отворилась. В оранжерее пальм, папоротников и пр. никого не было; в следующей за
ней, где находились померанцевые
деревья в цвету, розы, магнолии и другие душистые цветы, атмосфера была крайне
удушлива. Все окна оказались
закрытыми, и при слабом, тусклом вечернем свете он скоро увидел Габриэль.
Полулежа на деревянном стуле, она не
шевелилась, глаза ее были закрыты.
Готфрид коснулся ее рук, они были влажны и холодны, голова безжизненно
откинулась, и на губах не было заметно ни
малейшего дыхания. Подняв графиню на руки, как ребенка, Веренфельс вынес ее на
воздух. Если он не опоздал, то чистый
воздух мог ее оживить. С мучительным беспокойством молодой человек прижал ухо к
ее груди; ему показалось, что слышно
легкое биение сердца. И, не теряя ни минуты времени, он понес ее в замок.
Трудно описать, что происходило в душе Готфрида в течение этого пути.
Уверенность, что графиня хотела лишить
себя жизни из-за него, наполняло его сердце жалостью, сожалением и сверх того
каким-то неизъяснимым чувством, весьма
близким, но не тождественным любви. В эту минуту Жизель и все остальное было
забыто; он видел и чувствовал лишь ношу,
лежащую на его руках.
Двери террасы были открыты настежь, и в комнатах никого не было. Это
давало молодому человеку возможность
оказать Габриэли помощь и, быть может, привести ее в чувство, прежде чем он
позовет слуг и пошлет за доктором.
Положив графиню на диван в ее будуаре, Готфрид открыл все окна, зажег
лампу, затем взял с туалетного стола
флаконы с солями, с уксусом и принес с постели подушечку, чтоб подложить под
голову Габриэли.
Сначала все его старания оставались безуспешными. Напрасно он тер ей
эссенциями виски, руки, давал нюхать соли,
тряс ее в отчаянии, - Габриэль оставалась недвижимой. Дрожа, как в лихорадке,
Готфрид провел рукой по ее лбу. Ужели в
самом деле умерла эта пылкая молодая женщина, красивая, как спящая Психея? Но
виноват ли он в этой смерти? Что он мог
тут сделать? Ничего.
В эту минуту едва заметный румянец показался на бледном лице графини.
Молодой человек вздрогнул и поспешно
прижал ухо к ее груди. Он расслышал биение ее сердца, и легкое дыхание появилось
на ее губах. "Габриэль!" - крикнул он,
наклоняясь к ней.
Имя ее, как мучительный стон сорвавшееся с уст человека, так страстно ею
любимого, казалось, пробудило жизненные
силы молодой женщины; она протяжно вздохнула и открыла свои синие глаза. При
виде Гот-фрида луч счастья озарил ее
бледное лицо, но угас в то же мгновение.
- Габриэль, Габриэль, что вы сделали? Что вы хотели сделать? - шептал
Готфрид с упреком. И, не получая ответа,
присовокупил:
- Я сейчас принесу вам немного вина, и, умоляю вас, успокойтесь.
Необходимо, чтобы слуги ничего не подозревали;
я сейчас вернусь.
Он прикрыл ей ноги плюшевой шалью, которую нашел на кресле, и поспешно
направился к себе.
- Ну что, нашли маму? - спросил Танкред, как только увидел его.
- Да, я пришел тебе сказать, что мама у себя в будуаре, но ей немного
нездоровится и она просила меня почитать ей.
Будь же добрым мальчиком, вели Осипу зажечь лампы и займись без меня.
- Я буду умен. Но отчего вы так бледны? - спросил он, глядя на него с
беспокойством.
- Это тебе так кажется. Я надеюсь на твое обещание и скоро вернусь.
Готфрид прошел поспешно в столовую, взял из буфета полрюмки вина и
вернулся в будуар. Никто его не видел, так
как большая часть слуг была на крестинах.
Габриэль все еще лежала с закрытыми глазами в смертельном изнурении; тихие
слезы катились по ее щекам. С
неописуемым волнением Готфрид наклонился к ней; слезы ее, казалось, падали ему
на сердце и жгли его, как огонь. Он
чувствовал себя размягченным, обезоруженным и понял в эту минуту, что сам он
неравнодушен, что для него было бы
упоительным счастьем любить, назвать своею эту обворожительную женщину. И он
знал, что ему стоит только протянуть
руку, чтобы воспользоваться ее преступной страстью, заставить ее бросить дом и
следовать за ним, куда бы он ни пожелал.
Но снова честный порыв победил искушение. Чувство долга требовало, чтобы он
преодолел свою слабость и употребил все
свое влияние, чтобы и Габриэль поставить на путь долга, внушить ей силу и
позабыть свою несчастную страсть и самому
быть для молодой женщины не любовником, но ее душевным врачом.
- Графиня, выпейте вина, оно подкрепит вас, - сказал он, приподнимая ее.
Габриэль выпила без сопротивления, но зубы ее стучали по хрусталю, и
нервная дрожь сотрясала ее нежное тело.
Готфрид придвинул стул и, прижав к своим губам руку Габриэли, сказал с
грустью:
- Мы одни, и так как случай дает нам возможность переговорить свободно,
надо разъяснить тайну, которая тяготеет
над нами. И так уже произошло слишком много, чтобы мешкать еще более, и я умоляю
вас сказать откровенно, что понудило
вас, замужнюю женщину и мать, покуситься на самоубийство.
- Я хотела положить конец моему унижению, - прошептала она прерывающимся
голосом.
- Унижение можно чувствовать только перед врагом, но никак не перед
другом, преданным всей душой. Или вы
считаете меня пошлым фатом, способным гордиться злополучной любовью, которую я
внушил вам совершенно невольно -
Бог мне в этом свидетель! - и надеюсь, Он научит меня и поможет мне возвратить
вам утраченное спокойствие, вырвать
горечь из вашего гордого сердца. Я понимаю, Габриэль, как вы страдаете, но вы
простите, быть может, другу, каким я желаю
быть для вас, что он угадал вашу тайну, в которой желал бы сомневаться.
Графиня закрыла лицо руками и разразилась судорожными рыданиями.
- Не плачьте так; вы приводите меня в отчаяние. А между тем, что могу я
иное, как только стараться поддержать вас
в нравственной борьбе, которой я невольная причина... Нас разделяет пропасть. -
Он наклонился и, заглянув блестящим,
глубоким взглядом в глаза молодой женщины, спросил: - Разве бы вы хотели
замарать ваше чувство ко мне связью, которая
бы стоила вам чести и уважения даже того человека, который был бы так низок и
воспользовался бы вашей любовью к нему.
Поверьте, где нет уважения, там нет и настоящей любви. Обладать вами как
законной женой, любить вас и быть вами
любимым неразделенным чувством, должно быть упоительным счастьем для того, кто
мог бы этого достичь. - Последние
слова он произнес глухим голосом. - Но мы с вами должны жить каждый в тех
условиях, в какие Бог поставил нас.
Габриэль быстро приподнялась, губы ее дрожали, и голосом, исполненным
горечи, она воскликнула:
- Разве думают о последствиях, когда любят? Разве не вменяют себе в
заслугу своего равнодушия ко всему? Я не
краснея созналась бы в любви к человеку, который отвечал бы моей страсти, но
когда знаешь, что служишь лишь предметом
сострадания, то нет другого средства залечить рану самолюбия, кроме
самоубийства.
- Вы ошибаетесь, Габриэль, истинная привязанность доказывается
сопротивлением искушению. Не трудно
наслаждаться, когда не несешь даже ответственности, так как главная тяжесть
позора ложится на обманутого мужа и на
семью. А женщину, послужившую игрушкой, нравственно погубленную, можно
оттолкнуть, бросить, когда она надоест,
когда угаснет пламень этой минутной страсти. Я знаю, многие найдут меня
безумным, но я имею свой взгляд на вещи. Я
докажу вам мою глубокую дружбу и уважение, которое вы мне внушаете, спасая вас
от самой себя, а не злоупотребляя вашей
слабостью. Я знаю, что вы предпочли бы мою любовь и все ее гибельные последствия
жестоким словам, которые я вам
говорю, но настанет время - вы отдадите мне справедливость и будете мне
благодарны.
Габриэль слушала, вздрагивая при каждом слове, как от удара ножом. Вдруг
глаза ее загорелись.
- Хорошо, - воскликнула она с жаром, - я не имею для вас никакого значения
и не нахожу никакой заслуги в том,
что вы так упорно отталкиваете то, чем не желаете обладать. Но в таком случае я
спрашиваю вас, по какому праву вы
вырвали меня у смерти, добровольно мной избранной и которая уже почти избавила
меня от всего этого стыда и унижения,
от этой адской, проклятой страсти, пока она не довела меня до преступления?
Сжимая на груди руки и трепеща от бешенства, она продолжала:
- Бывали минуты, я придумывала, какою бы смертью уничтожить вас, которого
я желала бы ненавидеть, но обречена
любить. Ах, в этой мысли мой приговор, мое унижение, которое подавляет, убивает
меня. Наслаждайтесь теперь вашей
победой и презирайте меня: я это заслужила.
Голос ее оборвался; она хотела вскочить с дивана, но не имела на то сил.
Испуганный ее порывом, Готфрид встал.
- Вы искажаете смысл моих слов и не хотите понять меня, Габриэль. Я вижу,
что не могу благотворно влиять на вас и
быть вашим другом; но так как мое присутствие унижает вас, роняет вас в ваших
собственных глазах до того, что вы
решились на самоубийство, то мне остается только избавить вас от тягостного вам
свидетеля вашей слабости. Я оставлю на
днях ваш дом. И да хранит вас Бог, да поможет вам стать снова спокойной и
счастливой. Прощайте.
Он взял ее руку, поцеловал и повернулся, чтобы уйти, но едва сделал
несколько шагов, Габриэль вскрикнула глухим
голосом. Взволнованный, не зная, что делать, он снова подошел к дивану.
- Готфрид, останьтесь, я сделаю все по вашему указанию, только не
уезжайте. А еще, - молвила она, сжимая крепко
горячей ручкой руку молодого человека, - поклянитесь честью ответить откровенно
на мой вопрос.
- Обещаю.
- Скажите, любили ли бы вы меня, если бы я была свободна, если бы честь и
долг не становились между нами?
Лицо Готфрнда вспыхнуло, на мгновение прошлое и будущее исчезло для него.
Он чувствовал, он видел лишь чудный
влажный взор, устремленный на него с выражением любви и мучительной скорби.
- Да, Габриэль, если бы я мог, не краснея, не делаясь бесчестным, обладать
вами как своей законной супругой, я бы
любил вас всеми силами своей души.
С улыбкой счастья на устах графиня упала на подушки и закрыла глаза.
Румянец на щеках, ровное дыхание успокоили
Веренфельса и дали ему надежду, что злополучное приключение не будет иметь
дурных последствий. Он придвинул к дивану
столик, поставил на него колокольчик так, чтобы графиня могла его достать, и
ушел. Но голова его горела, и множество
тяжелых мыслей бушевало в ней.
Уложив после чая Танкреда, он намеревался выйти в сад, чтоб посмотреть
оранжерею и придумать, если окажется
нужным, какое-нибудь благовидное объяснение, как вдруг Сицилия, вся
взволнованная, вбежала в его комнату.
- Ах, господин Веренфельс, что такое случилось? Мне кажется, графиня
умирает: надо позвать доктора и дать знать
графу.
- Что такое? Этого не может быть, - возразил Готфрид. - С графиней,
действительно, произошел несчастный
случай, но нет и часу, как я видел ее, и она чувствовала себя хорошо.
- А я покоя не имела на крестинах, что-то толкало меня вернуться домой, -
говорила со слезами камеристка. - В
половине десятого я уже возвратилась. Найдя графиню уснувшей на диване, я ушла
из комнаты, но так как затем долго не
было звонка, я вошла, чтобы узнать, не желает ли графиня чаю. И тут я заметила,
что она в каком-то необыкновенном
состоянии. Глаза были полуоткрыты, она мне не отвечала и, казалось, не слышала
моих слов, а когда мы с Триной
переносили ее на постель, тело ее казалось совсем бесчувственным. Лишь бы она не
отравилась, я давно этого боюсь.
- Нет, нет, причина такого состояния, вероятно, слишком сильный запах в
оранжерее. Вернитесь к больной, а я пойду
велю послать верхом одного гонца к графу, а другого к доктору.
- Бога ради, месье Веренфельс, придите на одну минуту взглянуть на
графиню. Быть может, вы знаете, что делать в
таком страшном состоянии до приезда доктора, - умоляла горничная.
- Хорошо, я приду, как только сделаю нужные распоряжения.
Десять минут спустя Готфрид снова наклонился над Габриэлью. Она лежала на
постели в полном упадке сил,
сменившем нервное возбуждение. Была минута, он сам думал, что она умирает, и
сердце его мучительно сжалось. Что
делать? Как помочь?
- Графиня, Бога ради, скажите, что вы чувствуете? - проговорил он с
волнением. Его голос имел магическую силу и,
казалось, вывел Габриэль из летаргии; веки ее медленно поднялись, и голосом
слабым, как легкое дуновение, она
прошептала:
- Ничего; слабость.
Мучимый беспокойством и страхом, Готфрид вышел в сад и, пытаясь справиться
с волнением, стал ходить взад и
вперед. Он желал, чтобы доктор и граф приехали скорей, и вместе с тем боялся,
чтобы Габриэль в бреду не выдала своей
несчастной тайны. Какое тяжелое осложнение! Он прошел в оранжерею и осмотрел
сломанную дверь. К своему крайнему
удивлению, он увидел, что она была заперта снаружи садовником, который,
вероятно, не подозревал, что графиня находится
там. Это обстоятельство могло быть благоприятно для объяснения случившегося.
В своем нетерпении Готфрид пошел ждать доктора и графов на дворе и вскоре
увидел всадника, который мчался во
весь опор на взмыленном коне. То был Арно, бледный и запыхавшийся от быстрой
езды.
- Ну что, жива она? - спросил он, соскакивая с лошади. - Скажите, Бога
ради, Готфрид. Я вижу по вашему лицу,
что произошло нечто ужасное.
В коротких словах и держась насколько возможно правды, Веренфельс
рассказал, что графиня пошла в оранжерею и
была заперта там, вероятно, одним из садовников, конечно, не с намерением.
А когда по возвращении от судьи Танкред искал свою мать и не мог ее нигде
найти, то он, Готфрид, боясь, не
случилось ли что-нибудь, пошел в сад и, проходя мимо оранжереи (куда, как
видели, направилась графиня), ему показалось,
что он слышит слабый стон; тогда он выломал дверь и нашел молодую женщину в
бессознательном состоянии. Но так как
она скоро пришла в себя, то он не полагал, что это может принять серьезный
оборот.
- Какая невероятная ветреность! - воскликнул Арно, стремительно
направляясь в комнаты Габриэли.
Полчаса спустя приехал в карете граф и вскоре за ним доктор. Осмотрев
больную, которая оставалась неподвижна,
безмолвна и, казалось, не видела и не слышала ничего, он сделал некоторые
предписания, сказал, что останется до
следующего дня, и настоял, чтобы граф лег уснуть, так как он очень ослабел от
вынесенного потрясения. Затем, оставив
Арно около больной, доктор пошел в залу, где Готфрид, бледный и встревоженный,
ждал его, мучимый нетерпением узнать,
что он нашел.
- Это вы вынесли графиню из оранжереи? - спросил его старый доктор,
окидывая пытливым взглядом красивого
изящного молодого человека.
- Да.
- Так скажите мне, в каком состоянии вы ее нашли и не было ли какогонибудь
сильного потрясения до или после
удушения.
Заметив, что его собеседник колеблется, он присовокупил:
- С доктором вы можете говорить так же откровенно, как с духовником; чтобы
спасти эту молодую женщину,
состояние которой очень серьезно, я должен знать правду.
С тяжелым волнением Готфрид заявил, что душевное состояние графини внушало
опасения, что нервы ее были сильно
возбуждены до и после
...Закладка в соц.сетях
