Жанр: Любовные романы
Рекенштейны
...требляет доверием женщины,
рассчитывающей, вероятно, выйти за него замуж. И
она, его жена, не могла стать перед ним, снять с него маску и крикнуть ему
"обманщик!". Горячие слезы орошали ее лицо.
Неведомое ей доселе чувство, едкое и такое мучительное, что она готова была
вскрикнуть, терзало ее сердце, потрясало все
ее существо. В эту минуту ей хотелось бы уничтожить Элеонору и его, этого
изменника, который, несмотря ни на что, все же
был ее собственностью. Эта буря чувств стихла быстро, как всякое сильное
возбуждение. "Что со мною? Я сама себя не
понимаю, - шептала она, утирая свое воспаленное лицо. - Не безумно ли с моей
стороны считать утраченным то, чем я не
обладала? Я должна победить в себе недостойное, необъяснимое чувство; должна
быть твердой, так как еще многое ожидает
меня".
Лилия встала и хотела приняться за предположенное занятие, но почти тотчас
должна была отказаться от этого, так
как чувствовала себя нехорошо. В висках стучало; горячая голова, казалось,
готова была разлететься.
Тяжело дыша, молодая девушка прошла в спальню и легла в постель. Она
хотела уснуть, надеясь, что час отдыха
подкрепит ее силы, ослабевшие от нравственного потрясения. Вскоре она впала в
тяжелый сон; но когда пришли звать ее к
обеду, она почувствовала, что положительно не может сойти вниз, и велела просить
извинения у баронессы.
После обеда Элеонора пришла узнать, что случилось с ее компаньонкой. Не
действительное участие заставило ее это
сделать, а скорее желание показать Танкреду, как она добра ко всем, ее
окружающим.
- Что с вами, моя милая Нора? - спросила она, наклоняясь к ней и
дотрагиваясь до ее руки. - От вас пышет жаром.
Я сейчас пошлю за доктором.
- Нет, нет, баронесса, Бога ради не беспокойтесь, - отвечала Лилия, с
трудом скрывая отвращение и ненависть,
снова закипевшие в ее груди. - Это просто нервная головная боль, которая к
завтрашнему дню пройдет сама собою, если вы
позволите мне остаться весь вечер у себя в комнате.
- Конечно, оставайтесь в постели. Только разденьтесь и распустите волосы,
это вас облегчит. Как можно оставлять
на больной голове такую тяжесть, как ваши косы! До свидания; я сейчас пришлю вам
прохладительного.
Когда баронесса вернулась на террасу, Танкред сидевший с сигарой за чашкой
кофе, спросил небрежным тоном:
- Ну, что случилось с вашей таинственной компаньонкой?
- Бедная девушка, кажется, очень больна, и я не знаю, не послать ли за
доктором.
- Пошлите ей Фолькмара. Я видел его вчера; он хотел быть сегодня у вас. В
силу того впечатления, которое он
производит на своих клиентов, быть может, он своим видом принесет не менее
пользы больной, чем его микстуры.
- Перестаньте, Танкред, вы невыносимы. Я, право, была бы очень довольна,
если бы Фолькмар приехал.
- Да вот он, кажется, идет, - заметил граф. - У него удивительное чутье!
Как только где-нибудь заболеет
хорошенькая женщина, он тут как тут.
По аллее, ведущей к террасе, поспешно шел молодой человек высокого роста и
щегольски одетый. Его умное, с
тонкими чертами лицо внушало симпатию; но большие темные глаза, холодные и
ясные, обличали наблюдателя и ученого.
Молодой доктор поцеловал руку баронессы, затем дружески поздоровался с товарищем
детства, с которым сохранил самые
лучшие отношения.
- Здравствуй, Евгений! Много ли ты вылечил сегодня припадков меланхолии,
мигреней, бессонниц и, главное,
сердцебиений? И твое присутствие вызывало или исцеляло их?
- Достаточно, чтобы возбудить ревность в тебе, который причиняет
пальпитации такому множеству сердец, не
исцеляя ни одного из них, - ответил весело Фолькмар.
- Конечно, он завидует привилегиям, какие дает вам ваша профессия, и общей
симпатии, которую высказывают вам
дамы. Но довольно об этом. Скажите лучше, доктор, обедали ли вы? Мы только что
встали из-за стола, но через четверть
часа все будет вам подано, если вы, как добрый друг, скажете мне правду.
- С благодарностью принимаю ваше предложение, баронесса. Меня задержала
одна больная, и... я страшно
проголодался.
По уходе Элеоноры, вышедшей, чтобы распорядиться насчет обеда, на террасе
некоторое время царило молчание.
Граф был задумчив, озабочен как будто и вертел в руках сигару, не замечая, что
она погасла.
- Что с тобой, Танкред? Ты бледен и дремлешь среди белого дня. Не могу
предположить, чтобы ты скучал здесь, -
присовокупил он лукаво. - Так что же с тобой?
- Ничего. Только жизнь так пошла, что порой становится невыносимо, -
сказал граф, зевая, и нервным движением
бросил сигару за балкон.
- Ты томишься жизнью, когда природа и судьба так щедро наделили тебя
своими дарами. Это показывает, что ты
нуждаешься в радикальном лечении.. Послушайся меня, Танкред, и женись. Тебе
двадцать восемь лет, пора тебе
пристроиться. Слава Богу, ты довольно покутил на своем веку, и теперь на тебе
лежит обязательство иметь двух сыновей,
чтобы продолжить род Рекенштейнов и род Девеляров.
- Черт тебя подери с твоим советом! Он хуже болезни. Я признаю лишь одно
обязательство, а именно: жить как
можно приятней. Но вот Элеонора. Ни слова об этом, прошу тебя.
Во время обеда доктор рассказывал множество юмористических случаев,
действительно комичных, бывавших в его
медицинской практике. После кофе, когда стало темнеть, Элеонора воскликнула
вдруг:
- Ах, доктор, я забыла попросить вас взглянуть на больную в моем доме, мою
новую компаньонку.
- Ах, у вас новая? Так ли она очаровательна, как эта добрая мадемуазель
Штребер?
- Гм... она не представляет собой вполне типа старой девы, как мадемуазель
Генриетта, но она все же очень
оригинальная и рыжая к тому же, - сказал Танкред, бросая на кузину
многозначительный взгляд.
Доктор скорчил гримасу.
- Делать нечего, моя профессия не позволяет мне быть разборчивым.
Следуя доброму совету баронессы, Лилия разделась и совсем распустила
волосы; затем, надев легкий белый пеньюар,
легла на кушетку. Нани, ее камеристка, очень ей преданная, подложила под голову
подушку, спустила занавески, подвинула к
ней стол, на котором поставила стакан с лимонадом и лампу под зеленым абажуром.
И когда больная задремала, Нани ушла.
Не спеша Фолькмар вошел в комнату, следом за баронессой, и первую минуту
ничего не мог различить в полумраке.
- Она спит, - сказала мадам Зибах, указывая на диван.
Доктор спокойно надел пенсне, но вдруг он остановился, как вкопанный,
взгляд его упал на Лилию, которая, закинув
голову на подушку, спала глубоким, но тревожным сном. В этом неподвижном
состоянии ее тонкие, классические черты
лица выделялись, как черты камеи. Масса роскошных золотистых волос покрывала ее
всю шелковистыми прядями.
Лицо молодого доктора мгновенно вспыхнуло. Взглянув на баронессу, которая
кусала платок, чтобы не расхохотаться,
он с живостью подошел к кушетке и наклонился над спящей красавицей; с минуту
глядел на нее как очарованный, наконец
взял ее руку. Лилия вдруг проснулась, и ее большие глаза, горевшие лихорадочным
огнем, остановились с испугом на
незнакомом человеке, склоненном над нею.
- Успокойтесь, я доктор. Будьте добры, скажите мне, что вы чувствуете?
- Да, мадемуазель Берг, наш друг, доктор Фолькмар тотчас поможет вам, я
уверена.
- Ах, баронесса, зачем беспокоить доктора из-за такого незначительного
нездоровья, - отвечала молодая девушка с
легким неудовольствием, стараясь отнять руку. Но Фолькмар удержал ее с
авторитетом, не допускавшим возражения.
- Позвольте мне самому судить о вашем состоянии, - сказал он своим звучным
и приятным голосом и в то же время
повернулся к столу и снял абажур.
- Извините, но полусвет мешает мне вас видеть, - присовокупил он, заметив,
что Лилия закрыла глаза.
Задав ей несколько вопросов и пощупав пульс, он попросил ее откинуть
пеньюар, чтобы позволить ему послушать ее
сердце; молодая девушка сильно покраснела, но ничего не сказала, когда он прижал
ухо к ее груди.
- Вы, должно быть, вынесли какое-нибудь сильное нравственное потрясение,
сильное волнение.
- Нет, нет, доктор, это просто нервная головная боль, какая у меня часто
бывает.
Фолькмар улыбнулся.
- Я ни на чем не настаиваю, а только констатирую, что у вас сильное биение
сердца, тревожный и неправильный
пульс и высокая температура. Я пропишу вам капли; вы будете принимать их каждые
два часа; а завтра навещу вас. И,
надеюсь, вам будет лучше. Тем не менее попрошу вас не выходить весь день, так
как вам нужен полный отдых.
Когда Фолькмар ушел, баронесса осталась еще несколько минут около Лилии,
сказала ей, что это один из лучших
докторов столицы, и к тому же очень милый молодой человек.
- Танкред, ты с ума сошел, или хотел посмеяться надо мной, рассказывая,
что это некрасивая старая дева, вроде
Штребер, - воскликнул доктор, врываясь на террасу, - тогда как это
обворожительная Лорелея!
Граф быстро повернулся к другу и устремил на него пытливый взгляд.
- Ого! уж загорелось! А ты еще всегда упрекаешь меня, что я вспыхиваю, как
порох, - сказал он насмешливо. - Но
я советую тебе быть осторожней. Это рыжая особа, которую ты находишь такой
красивой, чрезвычайно таинственна и в ней
есть что-то неприятное, вот посмотришь.
- Я знаю, что она красива так, что может свести с ума. И если бы ты видел
ее такой, как видел ее сейчас я, с
лихорадочным блеском черных глаз и распущенными золотистыми волосами, которые,
как царская мантия, покрывали ее
всю, как знать, быть может и ты воспламенился бы, как я, - сказал Фолькмар,
запуская обе руки в свои густые темные
волосы. - Сознаюсь, что на этот раз твое отвращение к рыжим мне приятно, по
крайней мере, ты не будешь моим
конкурентом.
- О нет, нет, с моей стороны тебе нечего бояться; я никогда не буду твоим
конкурентом в твоих брачных намерениях,
- отвечал Танкред, смеясь. Но Фолькмар не заметил, что смех его был принужденный
и горькая улыбка скользила на его
губах.
На следующий день Элеонора, уезжая в город за покупками, поднялась к своей
компаньонке. Она хотела посоветовать
ей беречь себя и хорошенько отдохнуть и вместе с тем просить ее присмотреть за
маленьким Лотером.
- Оставьте сегодня всякую работу: доктор так просил, чтобы вы отдохнули; и
в силу участия, которое вы ему
внушили, он сделал бы мне сцену, если б узнал, что не исполняют его приказаний,
- сказала, смеясь, Элеонора.
- Ах, доктора всегда преувеличивают. Я чувствую себя вполне хорошо; и если
займусь рисованием, это меня
развлечет, - отвечала, улыбаясь, Лилия. - Только потрудитесь, баронесса,
выбрать, что вы желаете для медальонов: эти
группы Ватто, или эти пейзажи, или в последовательном порядке ряд сцен из
истории Психеи, например, или же из
волшебной сказки, или из басни...
- Ах, вот хорошая идея! Изобразите басню, или арабскую сказку. Это будет
очень оригинально. Сюжет выберите
сами; я знаю, что у вас вкус хорош.
Возвращаясь к тому, что ее более интересовало, баронесса опять стала
говорить о Фолькмаре; рассказывала о его
успехах в обществе, о его материальном обеспечении и лукаво советовала молодой
девушке не пренебрегать такой
блестящей победой.
- Доктор, кажется, слишком легко воспламеняется и, следовательно, способен
лишь на мимолетную вспышку; так
что гораздо благоразумней не основывать никаких надежд на этой минутной победе.
- Ну нет, вы ошибаетесь, считая Фолькмара ветреным. Хотя он и друг
Танкреда, он очень серьезный и
основательный человек. Но кстати, не правда ли, он замечательно красив?
- Да, он красив...
Так как Лилия ничего больше не прибавила, Элеонора воскликнула с
удивлением:
- Что вы хотите сказать вашим молчанием? Вы были бы первая женщина,
которая находит пятна у этого солнца
красоты.
- Нет, граф бесспорно красив, красив, как статуя, слишком красив, быть
может, для мужчины, но совсем не
симпатичен. Он, должно быть, ветрен, пресыщен и капризен, словом, слишком
проникнут сознанием своих преимуществ.
Женат ли он?
Элеонора, глядевшая на нее с удивлением, расхохоталась.
- Нет, он не женат. Но мне так смешно сходство ваших мнений друг о друге.
Вы находите его антипатичным, а ему
вы кажетесь неприятной и мрачной. Так что, конечно, вы с ним никогда не
сойдетесь. Впрочем, у Танкреда есть слабость
ненавидеть рыжеватых, за что над ним сильно подсмеиваются... Но мне пора ехать;
до свидания, милая Нора.
"Он ненавидит мое воспоминание во всех рыжих, - прошептала Лилия с горькой
усмешкой. - Впрочем, он не
находит меня больше некрасивой до отвращения, это я видела так же точно, как
видела его некрасивую душу из-под этой
обманчивой маски классической красоты". Она провела рукой по лбу, как бы желая
отогнать докучливые мысли; затем
взялась за кисть.
Мало-помалу она так углубилась в свою работу и в свои мысли, что
вздрогнула, как внезапно пробужденная, когда
Нани приподняла портьеру и доложила, что пришел доктор. Лилия тотчас встала.
- Позвольте поблагодарить вас, доктор, за ваш вчерашний визит и за
сегодняшний, - сказала она, протягивая ему
руку. - Прописанное вам лекарство мне очень помогло. Как видите, я совсем
поправилась.
- Я вижу только, что вы так же деятельны, как и энергичны, - отвечал
Фолькмар, садясь к столу и с восхищением
устремляя взор на прелестное лицо, которое при дневном свете еще более
выделялось нежностью и лилейной белизной. -
Вы так еще бледны и слабы, а уже на ногах и за работой. Нет, нет, я скажу
баронессе, что вам нужен покой на несколько
дней.
- Бога ради, доктор, не делайте этого, - перебила его Лилия, краснея. - Я
здесь не у себя, а на службе; баронесса
имеет право на мой труд, и я всегда чувствую себя хорошо, когда могу исполнить
обязанности, взятые мною на себя; тогда
как всякая излишняя любезность тягостна мне. Если же, однако, вы пропишите чтонибудь
для укрепления нервов, я буду вам
очень благодарна. В детстве я страдала малокровием, и это, должно быть, еще
отзывается во мне.
- Право! Я бы этого не подумал. Несмотря на прозрачную бледность вашего
лица, здоровье ваше мне кажется очень
хорошим, исключая нервы, которые надо серьезно лечить.
Она предложил ей несколько вопросов, касающихся ее положения настоящего и
прошлого. Затем, рассматривая
нарисованные ею на вазе цветы, сказал:
- Да вы настоящая художница! Кому вы предназначаете эту прекрасную работу?
Но, может быть, это нескромный
вопрос?
- Нисколько. Ваза принадлежит баронессе, и она ее готовит в подарок комуто.
И так как ей самой некогда рисовать,
то она просила меня сделать это. Но мало времени, и я должна спешить, чтобы
окончить к назначенному сроку.
- Если тот, кто получит этот дорогой подарок, никогда не видал работ
баронессы, то может подумать, что это она
рисовала, - заметил доктор, невольно смеясь. - Впрочем, у меня есть предложение.
К какому времени ваза должна быть
готова?
- К 25 сентября.
- Ну, так я угадал. Это подарок Рекенштейну; 25 сентября - день его
рождения. Только, пожалуйста, не выдайте
меня, - добавил он, заметив неприятное впечатление, произведенное этими словами.
- Конечно, не проговорюсь. Впрочем, не все ли мне равно, кому мадам Зибах
назначает эту работу, - ответила
Лилия, победив свое волнение.
- Но меня удивляет, - продолжал Фолькмар, - что баронесса хочет заставить
думать Танкреда, что она сделала
такие поразительные успехи. Граф сам прелестно рисует и большой знаток в этом
деле.
Когда доктор ушел, Лилия принялась за кисть, но вдруг, бросив ее на стол,
разразилась нервным смехом. "Я рисую
подарок Танкреду! Это, право, оригинально. Если бы я могла по крайней мере
ввернуть какой-нибудь острый намек в эти
картинки". Подумав немного, она поспешно подошла к этажерке и взяла оттуда книгу
со сказками в богатом переплете,
украшенную множеством гравюр, - воспоминание детства, которое она привезла с
собой. - Долго она перелистывала
книгу, вдруг насмешливая улыбка озарила ее лицо. "Вот, что мне надо. Калиф,
обращенный в аиста, как бы создан для этого
случая. Заколдованный калиф вынужден жениться на сове. Я придам ему черты графа;
сцены метаморфозы будут очень
забавны. Да, я нарисую эту сказку, так как баронесса предоставила мне выбор
картинок".
Элеонора была немного недовольна сюжетом медальонов, находя его странным;
но затем изменила свое мнение,
решив, что Танкред действительно может быть героем волшебной сказки, что
восточный костюм дивно идет ему и что все
это презабавная шутка.
В первых числах сентября баронесса оставила виллу и поселилась в
великолепной квартире, которую она занимала на
одной из лучших улиц столицы. Теперь у нее было забот более чем когда-нибудь:
она устраивала все для зимнего сезона,
бегала по магазинам и делала визиты.
Утром 25 сентября Танкред был у себя в уборной со своим другом доктором.
Последний, полулежа на диване, курил
сигару, следя глазами за графом, который в щегольском бархатном халате
гранатового цвета натирал ароматической пастой
свои розовые ногти.
- Что это ты, Евгений, онемел или мечтаешь о своей бесчувственной Лорелее?
- спросил Танкред, поворачиваясь к
другу.
- Нет, я глядел на тебя и меня забавляли твои мелочные заботы о своей
особе. Как можно быть таким
женоподобным? Ведь на твоем туалете такое множество флаконов, ящичков, щеточек,
паст и духов, как ни у одной из самых
кокетливых моих пациенток. Ты и так нравишься женщинам.
- Ах, мне надоело нравиться, но нельзя же, как дикарю, совсем не
заниматься собой.
Нервным движением он оттолкнул щетки и все принадлежности туалета и,
запустив руки в волосы, растрепал свою
прическу.
В эту минуту вошел камердинер и подал на маленьком серебряном подносе
раздушенную записку.
- От баронессы Зибах письмо, а подарок, присланный при этом, я поставил в
кабинете, - доложил он.
- Пойдем, Евгений, поглядим, какой новой мазней награждает меня Элеонора,
- сказал Танкред, пробежав глазами
записку. - И к чему такая хорошенькая женщина увлекается манией к искусствам?
В кабинете стояло что-то объемистое. Граф снял атласную бумагу, в которую
была завернута вещь, и при первом
взгляде на вазу с букетом редких цветов он воскликнул с удивлением:
- С каких пор баронесса сделала такие успехи! Посмотри, Евгений, эти
фантастические цветы нарисованы
замечательно хорошо.
Доктор, надев пенсне, рассматривал вазу все с большим и большим вниманием.
Вдруг он расхохотался и упал на стул
в припадке спазматического смеха.
- Что с тобой, Евгений? Что ты находишь смешного в подарке Элеоноры?
Доктор с трудом овладел собой.
- Во-первых, - сказал он, утирая глаза, - как можешь ты быть наивен, чтобы
думать, что баронесса сделалась
художницей в несколько месяцев. Но погляди, пожалуйста, на картинки в
медальонах. Ха, ха, ха! История калифа,
обращенного в аиста и обязанного жениться на сове, чтобы получить свободу. И у
калифа твое лицо. Ха, ха, ха!
И Фолькмар стал смеяться, как сумасшедший.
Крайне удивленный Танкред наклонился и стал рассматривать картинки,
прелестно нарисованные и исполненные
юмора. В них были переданы все перипетии этой интересной сказки.
Сначала был изображен калиф с визирем в момент, когда они покупают у
разносчика волшебную табакерку.
Метаморфоза, вследствие которой у визиря от человеческой фигуры осталась лишь
одна голова, а калиф важно выступал на
ногах аиста, - была полна комизма. Лицо Танкреда, прелестное под восточным
тюрбаном, передавало очень верно его
мины: небрежность пресыщенного человека, с какой он относился к покупке, его
насмешливость, когда он увидел
превращение визиря, и, наконец, самой забавное - выражение ужаса и отвращения,
внушенные молодому султану
необходимостью жениться на сове.
- Что значит эта глупая шутка? Что за идея была у Элеоноры нарисовать
такой вздор? - воскликнул Танкред
полусмеясь, полусердясь.
- Эту вазу разрисовала так неподражаемо хорошо не баронесса, а мадемуазель
Берг, - сказал Фолькмар, - я застал
ее за этой работой.
- Знала она, что ваза назначалась мне? - спросил граф, насупив брови и
кусая губы. И при этом говорил себе: "Разве
я не женат на сове? И это прямой намек. Но как может ей быть известна моя
тайна?"
- Да, - ответил доктор, - я думаю, она знала, тем более что придала герою
сказки твои черты.
- Вот я проучу ее невоспитанную, дерзкую и поставлю на надлежащее место. И
Элеонору тоже обличу, - говорил,
горячась, Танкред.
- Как это можно! - перебил его Фолькмар. - Ты хочешь скомпрометировать
меня перед баронессой. Она никогда
не простила бы мне, что я узнал случайно тайну ее быстрых успехов.
- Это правда. И не стоит труда терять хоть одно слово из-за такой глупой
шутки. Так пойдем ко мне в уборную; я
выкурю сигарету, чтобы привести в порядок мои нервы; затем надо будет одеваться:
скоро двенадцать часов, а в час придут
завтракать товарищи.
Едва молодые люди расположились на большом турецком диване, как подали
другое письмо; но в этот раз едва граф
бросил взгляд на адрес, как добрая улыбка озарила его лицо.
- От Сильвии, - сказал он, поспешно вскрывая конверт.
- Ну, как здоровье твоей сестры? - спросил доктор, когда Танкред прочитал
письмо.
- Хорошо, слава Богу. Она пишет, что скучает, жаждет жить наконец со мной
и приедет в Берлин 20 октября. Так что
надо озаботиться приготовлением всего необходимого для нее и для мадемуазель
Герберт. Конечно, бедная девочка с ее
любящим сердцем и меланхолическим характером чувствует себя одинокой вдали от
единственного родного существа.
- Графиня Сильвия прелестная девочка! И очень жаль, что ее здоровье такое
слабое. Внезапная смерть матери
должна была произвести на нее потрясающее впечатление.
Лицо Танкреда омрачилось.
- Да, бедняжечка вынесла тяжелые испытания. Не знаю, говорил ли я тебе,
что первым ударом для нее, сильно
отозвавшимся на ее здоровье, была смерть дона Рамона.
- Я знаю, что твой отчим застрелился, но ты никогда не говорил мне о
подробностях.
- Да, он застрелился, но к несчастью Сильвия из сада, где играла, услышала
выстрел; она кинулась в кабинет и нашла
отца, лежащим в луже крови и умирающим. Он жил, говорят, еще несколько минут, но
Сильвия одна присутствовала при его
агонии. Мамы не было дома, а когда они возвратилась, то нашла Сильвию возле тела
в состоянии какого-то отупения.
Бедный Рамон! Я сохранил о нем самое хорошее воспоминание. Это человек любил
меня как родного сына; что касается
Сильвии, он боготворил ее. Бедная девочка начинала только что поправляться от
этого ужасного потрясения, как внезапно
умерла мать. Это привело Сильвию в такое состояние, что я боялся за ее рассудок.
Тогда я поселил ее в Биркенвальдене.
Танкред остановился на минуту и с тяжелым вздохом провел рукой по волосам.
Но, стряхнув тяжелые мысли,
осаждавшие его, продолжал:
- Уединение только ухудшило ее состояние. По совету докторов я повез ее в
Швейцарию и поместил в пансион в
семействе пастора. В этой обстановке она почувствовала себя хорошо и прожила там
все время, за исключением коротких
наездов в Рекенштейн. Полгода тому назад, когда ее образование было окончено, я
отвез ее в Сорренто и оставил там с
мадам Герберт, нашей дальней родственницей, очень доброй старушкой.
- Теперь ты хочешь вывозить ее в свет и выдать замуж?
- Да, я хочу попробовать развлечь ее светскими удовольствиями, так как она
осталась нервной, дикой и склонной к
припадкам меланхолии. Ах, Евгений, если бы ты мог вылечить ее! Я был бы даже
очень доволен, если бы она поддалась
чарующему впечатление, какое ты производишь на своих пациенток, а ты изменил бы
свой вкус и воспылал любовью к ней.
- Как у тебя все скоро! Ты преувеличиваешь неотразимость моей
притягательной силы. Но обещаю тебе заняться
здоровьем твоей прелестной сестры.
- Благодарю тебя. Теперь пора позвать Осипа. Сейчас должны съехаться
товарищи.
Обдумав хорошенько, граф не подал виду, что открыл тайну и узнал, кто
рисовал вазу. Ограничился лишь тем, что
любезно поблагодарил свою красавицу-кузину и восхвалял ее прекрасную работу. Но
украдкой он наблюдал за Лилией, в
сердце его таилось чувство досады и недоверия к ней. В ее взгляде и улыбке он
улавливал порой нечто, возмущающее его, и
в редких словах, с которыми он обращался к ней, равно как и в ее коротких
возражениях, звучала почти нескрываемая
враждебность. Но что более всего раздражало Танкреда, это то, что он чувствовал
влечение к этому странному существу:
роскошная красота молодой девушки, несмотря ни на что, вызывала его восхищение.
Фолькмар, следивший за этой тайной враждой, рискнул однажды сказать Лилии:
- Я бы хотел вам предложить один вопрос, нескромный и даже дерзкий,
мадемуазель Нора, но вы ответите мне, если
сочтете меня достойным ответа.
- Спрашивайте, доктор, и если я могу, то охотно отвечу вам, - сказала с
улыбкой молодая девушка.
- Так скажите мне, за что вы ненавидите графа Рекенштейна? Он такой
красивый, так полон рыцарских чувств, что
сердца всех женщин покоряются его власти: всем по крайней мере он внушает
симпатию, исключая вас. И что всего
страннее, это то, что чувство враждебности кажется обоюдным между вами.
Лилия слушала, не обнаруживая ни малейшего смущения; затем, подняв глаза
на молодого человека, сказала
спокойно:
- Вы заблуждаетесь, месье Фолькмар. За что бы я могла ненавидеть графа
Рекенштейна? А он, полагаю, едва
удостаивает замечать мое существование. Но что мне действительно в нем не
нравится, это то, что он слишком занят собой,
словом, слишком много возлагает на свой алтарь.
Вследствие тех противоречивых чувств, которые ему внушала Лилия, Танкред
стал реже бывать у баронессы, ссылаясь
на приготовления к приезду сестры, требующие его наблюдений. Впрочем, дня за
три, за четыре до прибытия Сильвии граф и
Фолькмар приехали обедать к баронессе, которая открыто поощряла ухаживание
молодого доктора за ее компаньонкой и
очень часто приглашала его.
За обедом Элеонора вдруг спросила:
- Скажите, Танкред, что сделалось с бароном Фридбергом? Вот уже более
месяца его не видно. Не болен ли он? Я
давно хочу спросить вас об этом и все забываю.
Насмешливо и с любопытством Танкред взглянул на Лилию, но увидев, что она
с самым равнодушным спокойствием
продолжает разрезать жареного бекаса, он повернулся к кузине:
-
...Закладка в соц.сетях
