Жанр: Любовные романы
Рекенштейны
... Ах, Фридберг сделался героем трагикомического приключения. Во-первых,
сделался наследником, а во-вторых, с
ним стряслась большая беда.
- И вы называете это трагикомическим приключением?
- Подождите. Комическое вытекает из трагического. Во-первых, вот уже более
месяца, как он приходил, видимо
расстроенный, просить у своего командира трехмесячный отпуск и, получив его, он
уехал, и мы больше о нем не слыхали. Но
вот с неделю тому назад он прислал прошение об отставке; и через брата одного
нашего товарища, землевладельца в
Вестфалии, мы узнали, что с ним случилось. У Фридберга была очень богатая тетка,
от которой он надеялся получить
наследство, и в виду этого жил на широкую ногу и тратил деньги без счету.
Конечно, он был весь в долгах, но кредиторы
ждали терпеливо и любезно, так как тетушка с наследством была больна и со дня на
день должна была умереть. Но
представьте, что сталось с Фридбергом, когда он узнал, что проклятая старая дева
завещала весь свой капитал на
благотворительные дела, свой дом - крестнику, а ему - сумму денег, которой
хватило только, чтобы уплатить портному и
сапожнику. Бедный Карл думал, что сойдет с ума. И послав душу старухи ко всем
чертям, решил ехать в Гамбург, где жил
его главный кредитор, бывший пивовар, обладатель миллионов, но, несмотря на это,
скупой лихоимец. Бедный Фридберг
надеялся сговориться с этим мошенником, но тот принадлежит к такому роду людей,
которые умеют пользоваться
подобными случаями и, как Шейлок, заставляют расплачиваться кусками живого тела.
Вчера вечером мы сидим в
офицерском клубе, разговариваем, как вдруг к нам врывается Левенталь с криком:
"Знаете ли, что Фридберг возвратился
женатым!" Левенталя окружили, и он рассказал, что встретил барона выходящим из
своего дома под руку с дамой, которую
он отрекомендовал как свою жену. Новая баронесса была ни больше, ни меньше, как
дочь бывшего пивовара, некрасивая,
глупая, маленького роста, толстая и с веснушками по всему лицу. Левенталь
говорит, что она очень смешна, а Фридберг
имеет вид человека, который перенес тяжкую болезнь. Оно весьма понятно. Бедняга!
Ему и не снилось, что его принудят
идти на такую торговую сделку. Но как бы ни было, хотя и ценою счастья, честь
имени спасена, что все же утешительно.
При этом рассказе Лилия страшно побледнела, и сердце ее мучительно
сжалось. Хотя ее отец и был побуждаем совсем
иной причиной, но разве он тоже не воспользовался несчастьем человека, чтобы
связать ее судьбу с судьбою этого гордого
аристократа, который бежал от нее, пренебрег ею. Подняв глаза, она случайно
встретил насмешливый взгляд графа.
- Вы тоже, мадемуазель Берг, как я вижу, принимаете участие в судьбе
бедного барона. Это, правда, ужасно носить в
сердце своем идеал, мечтать о счастье и быть вынужденным соединить свою судьбу с
уродом и, как каторжному, видеть себя
прикованным к нему на всю жизнь.
- Если чья-нибудь участь внушает мне сожаление, то лишь участь этой бедной
женщины, которую отец принудил,
быть может, к этому супружеству, лестному для гордости бывшего коммерсанта. Что
же касается барона, который своими
увлечениями довел себя до необходимости торговать собой, я нахожу вполне
заслуженным наказанием его обязательство
дать этой несчастной право - дорогой ценой купленное - носить его имя и
неразлучно жить с ним. Впрочем, если эта
женщина ему так противна, он легко может избавиться от нее.
- Что вы говорите, Нора, разве каждый способен на убийство! - воскликнула
баронесса.
- К чему убийство? Есть средства более простые, - возразила Лилия, и
странное выражение насмешки скользнуло
на ее губах. - Например, можно поселить неподходящую супругу в каком-нибудь
отдаленном поместье. Или лучше еще
поселиться в городе, где никто на знает о совершившемся браке, скрыть, что
женат, даже снять с пальца кольца, этот
неприятный символ союза, которого стыдишься, и жить весело, выдавая себя за
холостого.
По мере того, как она говорила, густая краска залила лицо графа и тотчас
сменилась смертной бледностью.
- За кого вы считаете офицеров, мадемуазель Берг? - спросил он, задыхаясь
от бешенства, и так порывисто
поставил на стол стакан, который держал в руках, что тот разбился, и красное
вино разлилось по скатерти.
- Танкред! Танкред! Как можно так горячиться? Мадемуазель Нора пошутила, а
вы приходите в ярость, -
воскликнула баронесса, которая равно, как и доктор, ничего не могла понять из
этой сцены.
- Вы правы, кузина, я слишком вспыльчив. Но все же, мадемуазель Берг, я
советую вам быть осторожнее в словах и
не касаться так беспечно чести оскорбительными предположениями.
Лилия, ни мало не смущаясь, спокойно ответила на это:
- Извините, граф, если мои слова показались вам оскорбительными. Но я
иначе понимаю честь, иначе сужу о том,
какую цену имеет человек, который, будучи вынужден нести ответственность за свои
увлечения и неудачи на зеленом поле,
избирает не бедность и труд, а торговую брачную сделку и, совершив такую
спекуляцию, даже не покоряется честно судьбе,
но жалуется товарищам на свою горькую долю и стыдится показать ту, которую
назвал своей женой.
Насупив брови, Танкред отвернулся и, почти перебивая речь Лилии, обратился
к доктору:
- Поедешь ты сегодня на вечер к графине Фернер?
Фолькмар и Элеонора обменялись удивленными взглядами.
"Решительно эти двое для меня загадка", - сказал себе Фолькмар и стал
снова наблюдать за Танкредом.
После обеда баронесса и граф расположились в кабинете, а Лилия села за
рояль и с обычным искусством исполнила
фантазию Листа, которую мадам Зибах особенно любила. Фолькмар стоял за стулом
молодой девушки, как бы затем, чтобы
перевертывать листы, но в действительности, чтобы любоваться прелестным лицом и
золотистыми косами, чаровавшими его
с каждым днем все более и более.
Непредвиденное обстоятельство прервало игру. Лакей пробежал по комнате, и
по его докладу Элеонора вышла, чтобы
в дверях передней встретить входившего прелата.
- Ах, ваше преосвященство, какая неожиданная для меня радость видеть вас!
Я не знала, что вы возвратились из
Рима.
- Я всего несколько дней, как приехал. Но, пожалуйста, не стесняйтесь и
главное - не прерывайте артистической
игры, которую я слышал, входя к вам, - сказал приветливо прелат.
Это был человек средних лет, с бледным лицом и с той характерной складкой
губ, которая составляет как бы
неотъемлемую особенность каждого католического священника.
Прелат подошел к доктору и графу и дружески пожал им руки; затем его
глубокий и пытливый взгляд остановился на
Лилии, встретившей его низким поклоном. Когда баронесса представила ее, прелат
приветливо просил ее продолжать игру и
начать пьесу с начала, так как он очень любит музыку. Затем мадам Зибах увела
его к себе в кабинет.
Лилия послушно села за рояль; но играя, она прислушивалась к разговору,
который вели вполголоса за ее стулом
Фолькмар и Танкред.
- Не поедешь ли ты со мной? Я не выношу благочестивых разговоров, в какие
Элеонора вдается теперь, - говорил
граф.
- Поедем. Я тоже предпочитаю отдохнуть у тебя в кабинете. Как только
мадемуазель Берг кончит, я пойду
проститься с баронессой.
- Иди сейчас, я заменю тебя здесь.
Фолькмар уступил свое место и направился в кабинет.
Лилия сделала вид, что не заметила происшедшей смены, и, кончив пьесу,
встала.
- Ах, это вы, граф, благодарю вас, - сказала она с легким поклоном.
- Да, мадемуазель Берг, это я. Доктор пошел проститься с моей кузиной, так
как мы с ним сейчас уезжаем.
Лилия ничего не отвечала. Она собрала ноты и положила их на этажерку.
Танкред, следивший за ней молча, спросил
вдруг с некоторым колебанием:
- Мадемуазель Берг, вы говорите по-итальянски замечательно хорошо; где вы
учились этому языку? Не жили ли вы в
Монако?
Она повернулась к нему; ее большие глаза горели лукавством.
- Нет, граф, я никогда не была в Монако. Но отчего у вас такое
предположение? Разве мои неосторожные слова за
обедом заставили вас думать, что я в этом городе видела таких мужчин, о каких
говорила?
- Я вовсе не думал об этом разговоре, но начинаю предполагать, что вы
упорно ищете ссоры со мной, - сказал он с
досадой.
- Это было бы несовместимо с моим положением подчиненной и не имело бы ни
цели, ни причины, - заметила
Лилия холодно и направилась в маленький зал, где она вышивала экран.
Сильвия
Два дня спустя Танкред сидел со своей сестрой в будуаре, составляющем
часть помещения, которое в былое время
занимала Габриель. Молодая девушка была еще в дорожном платье и, положив голову
на плечо брата, нежно обвившего
рукой ее талию, улыбаясь, рассказывала ему подробности своего путешествия и не
могла не радоваться, что она снова в
родительском доме. Сильвия де Морейра была живым портретом своей матери, а
вместе с тем совсем иной. Глубокая грусть,
казалось, тяготела на всем ее существе, и в больших синих глазах не было того
пожирающего огня, помрачающего ум, того
демонического пыла, которые делали Габриэль столь опасной. В Сильвии все дышало
простотой, спокойствием и чистотой.
Это была идеализированная Габриель.
- Я тоже, дорогая моя, счастлива, что ты опять со мной, - говорил Танкред,
обнимая сестру. - Ты будешь душой
этого огромного пустого дома. Мы станем давать балы и пиры, так как я хочу,
чтобы ты развлекалась и чтобы к тебе снова
вернулась веселость, свойственная твоему возрасту.
Молодая девушка покачала головой.
- Нет, нет, я терпеть не могу шума и празднеств. Лишь бы ты был со мной в
дни тяжелого настроения моего духа,
когда картины прошлого осаждают, преследуют и терзают меня. И ты сам разве не
утомился рассеянной жизнью?
Она наклонилась и пытливым взглядом заглянула в глаза молодого человека.
- Ты не чувствуешь себя счастливым, Танкред. Ты можешь обмануть свет, но
не меня.
- Сильвия, если ты меня любишь, то клянись, что никогда не выдашь моей
тайны, никогда даже не намекнешь о ней,
- воскликнул граф с волнением.
- Что ты говоришь, Танкред? Разве ты можешь навсегда отказаться от
обязанностей, которые взял на себя? Ведь ты
клялся перед алтарем беречь и любить бедную девочку, которую наша мать лишила
честного имени. Мне часто во сне
является образ несчастного Веренфельса, и его слова осуждения звучат над моим
ухом. Вполне справедливо, что отец
потребовал, чтобы ты восстановил честное имя дочери. Быть может, он принудил ее
к этому браку. Ведь она бежала от тебя.
И это бегство доказывает, что она не глупа, а горда и чувствовала твое
отвращение к ней. И какое ее теперь положение: ни
девушка, ни замужняя женщина, ни вдова. Как и где скрывается она? Конечно, она
не носит твоего имени. Графиню
Рекенштейн заметили бы тотчас. Нет, нет, бросая таким образом свою жену, ты
поступаешь нечестно, Танкред. И имя Лилии
Веренфельс преследует меня как кошмар, как упрек совести.
- И меня тоже, - сказал граф, бледный от волнения. - Но ты требуешь
слишком многого, Сильвия. Неужели я
должен еще отыскивать эту безобразную, неуклюжую женщину, при воспоминании о
которой восстает все мое существо,
неужели должен привезти ее сюда и обречь себя на жизнь с нею, как с женой? Эта
жертва превосходит мои силы, несмотря
на упреки совести. Я предпочитаю не знать, что с нею сталось, и если она вдруг
вынырнет, предложу ей согласиться
дружелюбно на развод и обеспечу ее будущность. Если же она так и останется
исчезнувшей, то я буду нести, как наказание,
мое одиночество и в свете слыть за холостого. Только молю тебя, не напоминай мне
никогда того проклятого момента, когда
я навесил на себя ярмо каторжника.
Он вскочил с дивана и с отчаянием запустил обе руки в свои черные локоны,
но, встретив тревожный взгляд сестры,
постарался овладеть собой.
- Не огорчайся, Сильвия. Я буду жить для тебя, для твоего счастья: твоя
семья будет моей семьей. Я очень богат
теперь и могу дать тебе такое приданое, как принцессе. А до тех пор мы будем
веселиться. Завтра тебе надо отдыхать, но в в
четверг мы поедем к Элеоноре обедать запросто, а пятнадцатого ноября будет твой
первый выезд в свет. Это день рождения
кузины, и она дает бал. Затем мы будем устраивать празднества, и ты, моя
красавица-сестра, будешь изображать хозяйку
дома вместо совы, которая догадалась исчезнуть.
Он привлек к себе молодую девушку, поцеловал и стремительно вышел, чтобы
скрыть свое волнение. Но Сильвия
понимала состояние души брата и чувствовала, как его горячие губы нервно
дрожали, целуя ее. С тяжелым вздохом она
закрыла лицо руками, и тихие слезы полились из ее глаз.
Баронесса приняла графа и его сестру самым дружеским образом. Она была
одна и, усадив Сильвию около себя, стала
расспрашивать о ее пребывании в Сорренто. Танкред рассеянно шагал по комнате,
заглядывая украдкой в рабочий кабинет,
смежный с залом. Там обыкновенно сидела Лилия, работая над каким-нибудь
артистическим подарком и слушая при этом
бесконечные рассказы баронессы о ее успехах и ее туалетах. Но теперь комната
была пуста. У окна стояли пяльцы и корзины
с шерстью и шелками.
- Можно поглядеть вашу работу, кузина? - спросила Сильвия.
- О да, конечно. Пойдемте.
- Как это хорошо! Совсем как нарисовано, - воскликнула Сильвия при виде
бесподобно вышитого рисунка,
изображающего Афродиту, выходящую из вод.
- Правда, красиво? Это экран, который я делаю в подарок бабушке. Мне
помогает кончить его мадемуазель Берг, моя
компаньонка. Он вообще бесподобная особа, очень деятельная; и что важней всего -
умеет держаться на своем месте.
Пока дамы говорили, Танкред ходил молча по комнате.
- Фолькмар приедет сегодня? - спросил он, наконец.
- Конечно. Ведь вы знаете, какой магнит притягивает его сюда. Да вот он,
кажется, уже тут, - ответила лукаво
Элеонора.
Действительно, то был доктор, и с его приходом разговор сделался более
общим. Но, несмотря на оживленную беседу,
глаза молодого доктора беспрестанно обращались к дверям, откуда обыкновенно
входила Лилия.
- Ты прожжешь портьеры баронессы, - заметил Танкред.
- Я? Чем это? - спросил доктор с удивлением.
- Чем? Своими глазами, которые так и жгут эту дверь.
- Боже мой, какое бы это было несчастье, если бы вместо портьеры доктор
сгорел бы сам, - сказала, смеясь,
Элеонора. - Но ваша пытка сейчас кончится. Вот идет Лорелея.
Лилия, действительно, вошла в зал. В первый раз она была не в трауре, так
как баронесса сказала, что ее вечно черное
платье нагоняет сплин. Сильвия не могла оторвать глаз от красивой молодой
девушки, которую ей представили как
мадемуазель Берг, и сжала ей руку более дружески, чем это допускал этикет. Лилия
тоже всматривалась в мадемуазель де
Морейра с участием и любопытством. "Вот она, та Сильвия, о которой ей говорил
отец в день ее свадьбы - в самый
ужасный день ее жизни. Осталась ли она такой же любящей и кроткой, как обещала,
будучи ребенком?"
Тем не менее она была смущена, наконец, упорным вниманием, с каким молодая
графиня разглядывала ее. "Отчего
она так смотрит на меня?" - спрашивала себя Лилия, недоумевая.
После обеда Сильвия села возле Лилии и разговаривала с ней, оставив
остальное общество и не обращая внимание ни
на удивление Элеоноры, ни на неудовольствие своего брата.
- Ах, как мадемуазель Берг красива и симпатична! - воскликнула молодая
графиня, как только села с Танкредом в
карету.
- Она хорошенькая и приличная девушка, но тем не менее я должен тебе
заметить, что вовсе не идет, чтобы ты
искала исключительно ее общества.
Последующие дни были очень оживленными. Баронесса была вся поглощена
приготовлениями к балу. Танкред делал
визиты со своей сестрой, представляя ее во всех семьях, где он бывал; возил ее
по театрам, музеям. Молодой человек,
казалось, ненасытно жаждал развлечений и шумных удовольствий. Но Сильвия
угадывала сердцем, что скрытое раздражение
таилось под его наружным весельем. Действительно, граф чувствовал себя
несчастным.
Последнее время он был нервен более чем когда-нибудь.
Странные намеки, которые он подозревал в словах Лилии, привлекали его
внимание к молодой девушке и внушали
ему противоречивые чувства. Ее дивная красота очаровала его; мысль, что ей
известна его тайна, делала ее почти
ненавистной ему.
Сильвия со своей стороны чувствовала непобедимую симпатию к молчаливой и
скромной молодой девушке, глубокий
взгляд которой успокоительно действовал на нее. Не раз, когда она приходила и не
заставала баронессу дома, она шла к
Лилии и проводила с ней целые часы, меж тем как маленький Лотер играл у их ног с
хорошенькой болонкой графини.
Наконец настал день бала. Залы баронессы, артистически декорированные
цветами и освещенные а giorno, были уже
полны гостей, но Лилия все еще оставалась в своей комнате, чувствуя
непреодолимое отвращение к этому балу. Бледная,
сдвинув брови, она стояла у окна, прижимая лоб к стеклу и погруженная в мрачные
мысли.
Перед тем молодая девушка долго смотрелась в зеркало, оценивая себя со
строгостью равнодушного критика.
- Стыдился ли бы он теперь вести меня под руку, этот тщеславный и
бессердечный человек? Нет, я заметила в его
взглядах, что он находит меня красивой, - прошептала она, и отойдя от зеркала,
подошла к окну.
Порывистое вторжение Нани вывело Лилию из задумчивости.
- Боже мой! Я уже третий раз, барышня, прихожу докладывать вам, что
баронесса зовет вас, а доктор Фолькмар
пришел узнать, отчего вы не идете. Он ждет вас в коридоре, - говорила,
запыхавшись, камеристка.
Ничего не отвечая, Лилия, взяв свое sortie de bal и веер, вышла из
комнаты.
Прислоняясь к двери, ведущей в столовую, стоял Фолькмар во фраке и белом
галстуке. Луч страстного восхищения
сверкнул в его глазах, когда он увидел входящую Лилию.
- Зачем вы избегаете людей и веселья? Должно ли тяжелое прошлое вечно
омрачать вашу душу, и разве искренняя
дружба не может посеять в ней новых зародышей жизни и надежд?
Лилия покраснела. Она поняла, что баронесса передала ему ее слова и что он
не хочет отказаться от своих намерений.
- Если обстоятельства таковы, что уничтожают навсегда всякий зародыш
жизни, - возрождение невозможно.
- Нет, нет, молодое человеческое сердце неисчерпаемо-плодотворно. Надо
быть только терпеливым и дать прошлому
порасти травой, - возразил Фолькмар с веселой улыбкой. - А пока, мадемуазель
Нора, позвольте ангажировать вас на
следующий вальс.
Войдя в большой зал, Лилия искала глазами баронессу и не находила ее. Но
она тотчас увидела Сильвию: бледная и
видимо утомленная, молодая графиня направлялась в соседнее зал. Лилия поспешила
подойти к ней, и они обе сели на
маленький диванчик, скрытый в цветах.
- Если бы вы знали, мадемуазель Берг, как этот шум, эта музыка и особенно
танцы действуют мне на нервы. А
Танкред находит, что это такое удовольствие, к которому я должна привыкнуть.
Буду стараться исполнить его желание, но
это нелегко дается.
Затем окинув взглядом Лилию, она сказала улыбаясь:
- Вы восхитительны сегодня, милая Нора. Я поражена - что же будет с
мужчинами? А ваши глаза, ах, ваши глаза! Я
не могу на них наглядеться.
- Я очень рада, что они вам так нравится.
- Да, они мне нравятся и напоминают кого-то...
Сильвия вздрогнула, но не окончила фразы, так как в эту минуту доктор и
кирасирский офицер вошли в комнату
искать своих дам на вальс, который уже начали играть.
Лилия никогда не бывала на балах и не привыкла к танцам, а потому после
нескольких туров с доктором так
запыхалась, что попросила его отвести ее отдохнуть немного. Фолькмар был очень
рад случаю и повел ее в маленькое зал,
приготовленное для карточной игры и никем еще не занятое. Едва они успели сесть,
как вошел Танкред, вытирая лицо,
разгоряченное танцами. Увидев Лилию, он остановился и окинул пламенным взглядом
прелестную молодую девушку. Он не
ожидал, что она могла быть до такой степени хороша.
- Я ищу тебя, Евгений. Графиня Фернер желает говорить с тобой, - сказал
он, затем, подойдя к Лилии, проговорил,
кланяясь ей: - Позвольте просить вас на тур вальса.
Лицо Лилии приняло тотчас выражение холодности и враждебности, как бывало
всегда, когда она имела дело с
Танкредом. Но граф не обратил на это внимания и, не дожидаясь согласия, подал ей
руку и увел в зал. Сердце молодой
девушки билось так сильно, что, казалось, готово было разорваться. Странное
чувство счастья, смешанного с горькой
скорбью, теснило ей душу Она бы желала вырваться из обвивавшей ее руки и бежать,
бежать далеко от того, кому никогда не
хотела сознаться, кто она. На мгновение глаза их встретились; взгляд графа
выражал такое искреннее восхищение и так
смело впивался в глаза, что она отвернулась, смущенная и взволнованная.
Красота молодой девушки, танцующей с графом Рекенштейном, обратила на себя
общее внимание, и Лилия вскоре
была окружена танцорами, несмотря на все свои старания скрыться и не быть
вынужденной танцевать. Баронесса заметила
ее, проходя мимо, лукаво улыбнулась, увидев Фолькмара, стоявшего позади ее
стула, затем затерялась в толпе.
Кончалась очередная кадриль, когда Лилия услышала какое-то шумное волнение
в конце зала. Она поспешила туда. В
то же мгновение толпа расступилась и она увидела, что доктор с другим молодым
человеком уносили Сильвию, упавшую в
обморок.
- Боже мой! Что случилось? - с тревогой спросила Лилия.
- Ничего серьезного, надеюсь, - отвечал Фолькмар. - Пожалуйста, помогите
мне оказать первую помощь графине.
Сильвию отнесли в спальню баронессы, где камеристка помогла расшнуровать
ее. Лилия натерла ей виски
ароматическим уксусом, в то время как доктор давал ей нюхать соли.
- Это ничего. Она слишком много танцевала для первого раза, и шум бала
подействовал на ее слабое здоровье.
Будьте так добры, мадемуазель Нора, сообщите графу, что его сестра чувствует
себя дурно.
Лилия поспешила исполнить поручение, но она тщетно обошла все комнаты:
Танкреда нигде не было. Не зная, что
делать, она пошла заглянуть в комнату возле столовой, куда складывали в этот
день все лишнее из других мест. Но едва она
приподняла портьеру, как увидела баронессу и Танкреда, который стоял возле нее,
обвив рукой ее талию; затем он вдруг
наклонился к ней, и звук поцелуя коснулся слуха Лилии. Побледнев, как смерть,
молодая девушка замерла на месте.
Баронесса не оказывала ни малейшего сопротивления и с увлечением отвечала на его
поцелуй. Вдруг граф заметил
сверкающий и враждебный взгляд, устремленный на него, и выпрямился, бледнея, меж
тем как Элеонора глухо вскрикнула.
- Мадемуазель де Морейра сделалось дурно, и доктор просит вас прийти к ней
немедленно в спальню баронессы, -
поспешила сказать Лилия, устраняя таким образом всякое объяснение и, не
дожидаясь ответа, выбежала из комнаты.
Молодая девушка задыхалась от волнения. Она не давала себе отчета, что
источником ненависти, бешенства и
презрения, которые кипели в ее сердце, была ревность. Она чувствовала лишь
неодолимую потребность уединиться, но это
желание не могло быть удовлетворено. Она почти бежала по коридору, ведущему в ее
комнату, как вдруг едва не столкнулась
с доктором, который выходил из комнаты баронессы.
- Нашли ли вы графа, мадемуазель Берг? Его сестра пришла в себя. Но, Боже
мой! Что с вами? - воскликнул он
вдруг и подвел ее к лампе, висевшей на потолке. - Вы тоже больны? Позвольте мне
дать вам успокоительных капель, так
как у вас вид, будто вынесли какое-нибудь потрясение, - добавил он, покачивая
головой.
Эти слова тотчас возвратили Лилии присутствие духа. Подавив энергично
бурю, бушевавшую в ней, она отвечала,
улыбаясь:
- У вас странное воображение для человека науки. Я просто устала, так как
никогда в жизни не танцевала так много.
Тем не менее приму успокоительных капель; непривычный шум бала вызвал у меня
сердцебиение. Но я совершенно здорова.
- В таком случае, побудьте немного около графини Сильвии; она должна
полежать час или два, прежде чем уехать,
- сказал Фолькмар, всматриваясь в лицо Лилии долгим, пытливым взглядом.
Сильвия лежала на кушетке, на подложенной под голову подушке. Ее лицо было
смертельно бледно, но оно оживилось
улыбкой, когда Лилия подошла к ней и сказала:
- Я побуду около вас, графиня, чтобы наблюдать за вами и развлекать вас,
если позволите.
- Конечно, я буду вам очень благодарна, мадемуазель Нора, но могу ли я
принять такую жертву и лишить вас бала, -
отвечала Сильвия, удерживая дружески ее руку.
- Ах, не бойтесь лишить меня удовольствия, от которого я сама рада
избавиться, - отвечала Лилия, едва сдерживая
свое волнение. Но в ту же минуту отдернула руки и отступила на несколько шагов.
Она увидела, или вернее почувствовала,
что в комнату вошли граф и баронесса.
- Что с тобой, дорогая моя? Как ты себя чувствуешь? - спросил Танкред с
беспокойством, меж тем как Элеонора
наклонилась к молодой девушке и поцеловала ее.
- Мне лучше. Я чувствую себя даже совсем хорошо и только устала. У меня
закружилась голова от непривычки к
шуму. Но, пожалуйста, кузина, вернитесь в зал; вам нельзя не быть там. И ты,
Танкред, иди и веселись. Мадемуазель Нора
добра, хочет побыть со мной.
Поговорив немного с Сильвией и сказав несколько любезных слов компаньонке,
баронесса исчезла. Но Танкред сел на
край дивана и продолжал беседовать с сестрой.
Лилия подошла к столу и, приготовляя себе прием успокоительных капель,
украдкой наблюдала за мужем, удивляясь
сердечной нежности, которая звучала в его голосе и отражалась в каждом его
движении. Она считала неспособным на такие
чувства этого пресыщенного и беспечного человека.
- Хочешь, я останусь с тобой? Право, я боюсь уйти, ты так бледна, - сказал
граф, целуя лоб и губы сестры, меж тем
как она гладила рукой его густые черные локоны.
- Нет, нет, не хочу, чтобы ты оставался. Иди танцевать. А мы с мадемуазель
Норой будем развлекать друг друга, она
тоже не любит балов.
- Да, слышал... - сказал граф, вставая. - Странная фантазия двух девушек
избегать удовольствий свойственных их
летам.
- Что делать, граф, для всего нужно призвание, даже для того, чтобы
наслаждаться случайными радостями, -
заметила Лилия, глядя на Танкреда. При этих словах молодой девушки в глазах его
сверкнула досада;
...Закладка в соц.сетях
