Жанр: Любовные романы
Золотой сон
...не, предлагая
переехать в самую, на его взгляд, спокойную страну — Канаду, и в ожидании ее
ответа он выбросил проблемы истории из головы, и задумался о Григ, пытаясь
понять, действительно ли она так много для него значила, или весь этот роман
с самого начала был для него большой ошибкой, так и не давшей никакой пищи
его разуму.
Единственное, что он понял навсегда — роман закончен. Осталось от него
немного — лишь загадочные строки стихотворения, да мистическая прядь волос в
кармане — он достал ее и снова повертел в руках, снова возникло ощущение,
что он держит в руках какую-то святыню. Для него теперь любые сердечные
проблемы нежелательны — ведь его предназначение выше, серьезнее, дальше, чем
у большинства остальных людей — Человек не должен тратить невосполнимого
времени на бренную любовь. Ему подобает, слушая море, размышлять о
Сибелиусе, глядя на камни, думать об Эпштейне, а слушая шум ветра,
вспоминать Данте, тогда люди смогут понять и простить друг друга. В то же
время он чувствовал, что без любви к осознанию этого прийти нельзя, она —
необходимое испытание на пути к совершенству, и, преодолев ее, человек может
устремиться к вершинам мироздания, посягнуть на незыблемость Пространства и
Времени. Он часто и надолго ходил к морю, понимая инстинктивно, что его
время—это время моря, у моря многому можно научиться. Ему нужно вернуться к
истокам Человека и понять его предназначение.
Вскоре он получил письмо от Грейс, она сообщала ему, что у них скоро будет
ребенок.
Он отложил письмо в сторону и посмотрел на море. Единственная отчетливая
мысль, которая пришла ему в голову — с Григ у него еще далеко не все
закончилось. В тишине его разума шумело море. Он подумал, что чувствовал,
что Грейс понесет от его яростной любви сразу после примирения, а она не
сразу сообразила предохраниться.
Он перечитал письмо. Она очень сердилась на него, но в то же время ничего не
могла поделать, чувствовала себя ему обузой, что было правдой, ведь теперь
все его планы сдвигались. Он отправил ей телеграмму, которая, по его мнению,
Должна была развеселить Грейс и сильно озадачить почтовые службы.
Потом он пошел на берег, и там понял, что не сможет начать работу до
рождения ребенка, и тут же в голове стала сама собой складываться в слова
новелла, которую он давно вынашивал, но все не решался начать, история
идиллической жизни на острове двух влюбленных. Он решил, что это будет его
прощанием с беллетристикой, эта вещь обязательно должна стать шедевром,
Кельвин прибежал в дом и написал Грейс ответ:
— Не волнуйся и ни о чем не думай. Меня это устраивает. Я сажусь писать
новеллу о влюбленных и радуге — помнишь, я тебе рассказывал, это как раз
займет все время до рождения ребенка, а потом мы купим домик в Канаде и я
смогу начать большую работу. А сейчас, я прямо сейчас сажусь за новеллу.
И он действительно набросился на рассказ и не заметил, как зима перешла в
весну, а весна в лето, он буквально зарылся в свою историю. Наконец июльским
утром он поставил последнюю точку в повествовании — за окном пели жаворонки,
чайки плавно планировали над морскими волнами. Он порадовался за ребенка,
который позволил ему написать такую замечательную вещь, он видел, что эту
новеллу нескоро забудут, она вызовет яростные споры и читатели будут
требовать продолжения. Он глубоко вздохнул и решил пойти искупаться, а потом
неделю повалять дурака перед отъездом в Розхэвен. Последние дни беременности
он рассчитывал провести с Грейс. Он поднялся наверх, взял полотенце и плавки
и отправился к пляжу, насвистывая ирландскую мелодию. По дороге он встретил
почтальона, вручившего ему телеграмму из Колдминстера. Кельвин прочел ее и
побледнел. Потом он бегом вернулся на почту, набрал номер в Кройдоне и
попросил как можно скорее отправить его частным самолетом в Англию.
Пока самолет снижался, он в который раз удивился, видимо, в его отсутствие
над Англией всегда ярко сияло солнце и стояла отличная погода. На летном
поле Кельвина ждал автомобиль — по дороге в Колдминстер он пытался
сосредоточиться, но не смог, и только чуть не плакал от досады и горечи.
Машина остановилась перед воротами больницы. Вышедший врач протянул Кельвину
руку и даже не притворялся, что рад его видеть. Потом он посмотрел на небо,
и Кельвин подумал, что вот сейчас он скажет:
Погожий сегодня денек
.
Кельвину всегда казалось, что Кавердейл, так звали врача, выглядит старше
своих тридцати пяти, и сейчас он начал понимать, почему.
Давайте присядем
, — показал врач на маленькую скамейку у входа в
больницу.
У вашей жены произошел выкидыш, она случайно поскользнулась и
упала. Я принимал роды, ребенок родился мертвым и...
— Она умрет?
— Да.
— Сколько ей осталось жить?
— Недолго. Я дал ей одно сильное лекарство, и его я смогу дать еще
только один раз. Может быть, она захочет с вами поговорить. — Кавердейл
помедлил.
Я сказал сестре, чтобы она вашей жене прямо сейчас лекарство
дала. Курить будете?
— Нет, спасибо. — Кельвин помолчал. — Сколько ей осталось?
— Час, может меньше. Если бы я не знал, что вы придете, я бы вообще не
стал этого лекарства давать, и ее бы уже не было.
— Ей можно увидеться с детьми? — Лучше не надо. — Кавердейл
взглянул на часы. — Они же в Розхэвене. Боюсь, они просто не успеют...
Кавердейл замолчал, вышел в боковую дверь и скоро вернулся со стаканом воды
и таблеткой — Кельвин проглотил успокоительное, запил водой и спросил:
А
она все знает?
— Да. — Кавердейл помолчал.
Ей так плохо было, что она уже давно
сама обо всем догадалась.
Лицо Кавердейла сразу посерело.
Мы сделали все,
что могли, но...
Он уже начал говорить сам с собой.
Боже мой, неужели это
все, что мы могли сделать?
Кавердейл весь покрылся потом. Кельвин сказал ему:
Я знаю, вы действительно
сделали все, что могли.
Лицо его тоже было мятым и серым от усталости.
Когда мне можно будет... к ней?
— Скоро. Посидите пока здесь. — Кавердейл открыл окно.
Она
совершенно спокойна, и вы постарайтесь не волновать ее.
— Хорошо.
Кавердейл посмотрел ему в глаза.
— Сейчас я вас к ней отведу.
В палате царил полумрак. Сидевшая у изголовья кровати сестра встала,
почтительно поклонилась и вышла. Кавердейл подвел Кельвина к кровати.
— К вам Кельвин пришел. Он наклонился к умирающей. — Как вы себя
чувствуете?
— Покойно, спасибо вам.
— Хорошо.
Кавердейл подержал ее руку, отпустил и тихо вышел, затворив за собой дверь.
После долгого молчания Кельвин наконец выдавил из себя:
Здравствуй.
Она, казалось, не услышала, но потом слабым голосом почти прошептала:
Ты не
поднимешь немного занавеску? Я тебя не вижу.
Он подошел к окну и поднял тяжелую гардину — в палату проник слабый
солнечный луч, некоторое время блуждавший по кровати, но, наконец,
остановившийся на лице Грейс.
Он снова подошел к кровати, достал небольшой пакетик из кармана и сказал:
Я
там на пляже кое-что нашел для тебя
— тут он с ужасом увидел, что у нее нет
сил даже для того, чтобы поднять руку и принять подарок — ему пришлось
положить его на подушку так, чтобы она, открыв глаза, смогла его увидеть.
— Веки ее дрогнули, и она едва слышно прошептала:
Моя маленькая
голубая ракушка!
— тень улыбки озарила ее изможденное лицо.
— Я знал, что тебе понравится. Она точно такая же.
— И я знала, что когда-нибудь она обязательно ко мне вернется.
— Конечно. — Он вложил ракушку в ее ладонь. — Она уже
вернулась.
Она перевела затуманенный взгляд на окно, как бы пытаясь заглянуть куда-то
далеко, куда только она одна могла заглянуть.
— Жаль, папы сейчас здесь нет, он бы порадовался, что моя ракушка снова
со мной.
Он терпеливо ждал, пока она вернется к нему из своего детства.
Помолчав, он спросил:
Ты счастлива?
— Да.
— Видишь, чтобы снова найти тебя, мне пришлось уехать.
— Я знаю.
Ему стало ясно — она поняла, что для того, чтобы понять истинную цену любви,
ему пришлось уйти к Григ, и только тогда он понял, что она на самом деле
значила для него. Он надолго замолчал.
— Я знала, что ты придешь.
— Да.
— Ты Майклу расскажешь, как все было?
— Что было?
— Ты же знаешь.
Некоторое время он боролся с собой, а потом накрыл ее руку своей и сказал:
Да.
— И еще передай Розмери мою голубую ракушку.
— Хорошо.
— Какая я все-таки глупая, храню всякую чушь.
— Я знаю.
— А что с тем локоном?
— Я его тоже храню.
— И ты до сих пор не знаешь, чьи это волосы?
— Нет.
— Может, тебе скоро откроется.
— Что ты имеешь в виду? — как мог мягко спросил Кельвин, ему
действительно нужно было это знать.
— Не знаю. Просто, мне что-то привиделось. — Лицо ее, казалось уже
доживало последние минуты на этой земле.
Мне сейчас много что открывается.
— Она пришла в себя и спросила:
А новеллу ты дописал?
— Да, этим утром.
— Этим утром.
Этим утром
для нее прозвучало как любым утром во Времени. Она снова
заговорила:
Ты помнишь тот день у замка?
— Да.
— А озеро вечером?
— Да.
Он взял ее руку — она была почти невесома. Лицо ее уже ушло в другой мир,
оно сейчас было вовлечено в какой-то потусторонний хоровод.
— Я скоро уйду.
— Да.
— Но я очень тебя люблю и мне не будет одиноко.
— Нет.
Он понял что-то новое, протянул руку и тронул колокольчик на стене. Потом он
вложил голубую ракушку в ее руку и сомкнул пальцы.
Беззвучно вошел Кавердейл. Он положил руку ей на сердце, минуту подождал,
прислушиваясь, и сказал Кельвину:
Попрощайтесь.
Когда Кавердейл вышел из палаты, Кельвин положил голову на грудь Грейс и с
рыданиями прошептал:
Прощай.
Долго еще в комнату никто не заходил, но наконец Кельвин разжал пальцы ее
руки, взял ракушку для Розмери, вышел из палаты и увидел, что Кавердейл
сидит в холле смертельно-бледный от усталости. Кельвин подошел к нему и
положил руку на плечо, доктор поднял голову и спросил:
Она уснула?
— Да. — Кельвин отошел на шаг и посмотрел в маленькое оконце на
Колдминстер, освещенный бледным солнечным светом.
Она что, действительно
заснула?
— Да, именно так, — ответил Кавердейл. — Вы сейчас домой?
— Да.
— Вы сможете сказать обо всем Майклу?
— Да. — Кельвин задумался. — Я все могу сказать Майклу. Я
подумал, я даже смогу его сюда привезти, чтобы он на мать посмотрел.
Он взглянул на Кавердейла, тот после паузы сказал:
Да, вы правы, так
действительно будет лучше для Майкла. Только не затягивайте.
Эта разумная мысль как будто окатила Кельвина холодной водой. Кавердейл
сидел совершенно серый от недосыпания.
— Вам бы надо немного поспать, — предложил Кельвин. — Вы на
износ работаете последнее время.
— Да. Ее я хотел спасти больше, чем кого-нибудь на свете. Невидящими
глазами он посмотрел на Кельвина. Самое главное для меня было, чтобы вы
успели пожелать ей
доброй ночи.
Впервые за все время Кельвин почувствовал, что у него подкашиваются колени.
— Спасибо вам за эту возможность, доктор. Повернувшись, Кельвин не
оглядываясь вышел.
ГЛАВА 24
Маргарет смотрела на мужа и на Григ и понимала, что сидит в одной комнате с
чужими для нее людьми в чужом для нее доме на Блэнфорд Роу.
Ричард вяло листал страницы какого-то военного наставления. Даже мягкая
куртка сидела на нем, как военный мундир, и на пляже он все равно выглядел
выпускником военной академии в Сандхерсте. Иногда Маргарет задумывалась, а
какие мысли скользят у него в голове, когда он вот так молча сидит в кресле
после ужина, а недавно поняла, что мыслей вообще нет. Когда-то в его карих
глазах ей виделся шум пальм у ленты прибоя, но сейчас в них отражался только
плац с марширующими по нему солдатами. Он для нее ничего уже не значил, и
все же через неделю ей предстояло уехать с ним в Индию. Теперь ей уже стало
ясно, что и она для него значила очень немного. Последние две недели он
пребывал в мрачном состоянии духа, и иногда ей казалось, что вот сейчас он
подойдет и скажет:
Ладно, хватит, давай разведемся, сколько можно тянуть
,
но он все не подходил, а теперь они едут в Индию, и Генри едет с ними —
ничего не случится, просто не может случиться до конца жизни, в Индии будет
то же, что в Колдминстере.
Маргарет захотелось поднять голову и завыть, а за окном светило яркое
солнце, его лучи играли на шпиле церкви на Блэнфорд Маунт и забегали
поплясать на каштановых прядях волос Григ, склонившейся в кресле над книгой.
В Ричарде не было ничего поэтичного, зато в Григ его было в избытке, но вся
ее поэзия — это только напоминание о Кельвине, его отражение на ее лице.
Маргарет любила тень Кельвина на лице девушки, но саму Григ она ненавидела.
Снова ей захотелось завыть, завыть от одиночества в набитой людьми комнате.
В мыслях она всегда была с Кельвином, когда ей было одиноко, а одиноко ей
было всегда. Кельвин был так далеко, так давно, хотя она его не видела всего
восемь месяцев, за это время она страшно постарела.
Ей стало интересно, а что сейчас делает Кельвин — ей не дано было знать, что
в этот самый момент Кельвин закутывает в одеяло маленького Майкла, потому
что его жена три часа назад умерла в Колдминстерской больнице.
Ричард пошевелился в кресле, отложил воинское наставление и сказал:
Пойду-
ка я наверх, мне там кое-что надо сделать.
— Мы через пятнадцать минут должны выходить, если ты хочешь прийти к
Мортонам вовремя, — сказала Маргарет, глядя на часы.
— Хорошо, я буду внизу через десять минут.
Григ лениво посмотрела на Ричарда, он неприязненно окинул ее взглядом, он
ничего не мог с собой поделать, Григ ответила ему столь нескрываемо
презрительным взглядом, что ему оставалось только хлопнуть дверью.
Она перевела взгляд на Маргарет и заметила:
Опять не в настроении.
Маргарет вернула взгляд Григ и с сожалением заметила, что порочная красота
Григ никак не меркнет — по-прежнему ее губы ярки, а кожа бела и нежна.
— А ты чем собираешься заняться?
— Не знаю, наверное, немного поиграю на пианино. — Григ посмотрела
в книгу и зевнула. — Мне еще чуть-чуть осталось. Неинтересная книга.
Маргарет даже ногой притопнула от возмущения и сказала:
Бог ты мой, я
вообще не понимаю, как ты можешь читать эту книгу, если знаешь, что он ее
написал в этом своем пансионе!
Григ со скучным видом ответила:
Ну, это было так давно.
Маргарет даже подскочила в кресле и заговорила с холодной яростью:
Ты что —
думаешь, все прошло?
Григ смотрела на нее с выражением вежливого изумления
на лице.
Хотя бы себе-то не лги!
— Ты имеешь в виду, что у тебя это еще продолжается, да?
Маргарет посмотрела в пустые глаза сестры, сама почувствовала холод и
сказала:
Не могу понять, как ты можешь спокойно здесь сидеть и все это
обсуждать.
Она зарделась.
Конечно, у меня все это продолжается, и будет
длиться вечно, если хочешь знать, я же женщина, мне не стыдно себе
признаться, что когда-то я любила мужчину!
Маргарет смотрела на Григ до тех
пор, пока та не опустила взгляд.
Но я тебе и передать не могу, как ты себя
ведешь
.
— И как же, интересно, я себя веду? — полным иронии голосом
спросила Григ.
Маргарет поднялась из кресла и, глядя сверху вниз на сестру, спокойно
сказала:
Я скажу тебе, только ты не обижайся. Ты себя ведешь так, как будто
ты... призрак.
Маргарет развернулась на каблуках и подошла к окну.
Она долго смотрела на прекрасный день за окнами, потом повернулась к Григ и
сказала:
Могу себе представить, чем ты занималась в Лондоне на рождество и
пасху.
Она говорила со все нарастающей яростью.
Только не лги мне. Не
знаю, в чьи постели ты залезала, но просыпалась ты всегда в объятиях
Кельвина, и так будет всегда.
Лицо ее побледнело, глаза горели.
Минуту
назад я видела — он сидел на подлокотнике твоего кресла, и если бы ты этого
не знала, ты бы давно уже умерла от ужаса. Боже мой, мне страшно подумать,
что нас с тобой родила одна мать!
— Ты меня ненавидишь, да?
— Нет, это не ненависть. Я тебя презираю. Ты только и можешь — брать,
дать-то тебе нечего. — Ее губы скривились. — Не знаю, что ты
сделала с Кельвином, я знаю только одно — ты не женщина.
— Ты не слишком много себе позволяешь?
Маргарет перегнулась через кресло и закатила Григ звонкую пощечину.
— Замолчи, и не строй из себя Джульетту!
Фраза эта испугала обеих сестер. Круг замкнулся. Григ покраснела и сказала
полным горечи голосом:
Тебе, наверное, Кельвин это сказал?
Маргарет посмотрела за окно, на синий предвечерний свет, и заговорила чужим
голосом:
Нет, хотя сейчас мне показалось, что он мне это говорил.
Григ поднялась и враждебно прошипела:
Не надо бы тебе так убиваться по
Кельвину. Пусть мертвые спят в могилах.
— Да что ты такое говоришь? — Силы оставили Маргарет. — Не
знаю, как ты можешь оставаться в Колдминстере... Слава богу, мы уезжаем в
Индию.
Вошедший Ричард имел озабоченный вид, как будто только что подумал о чем-то
серьезном.
Он сказал:
У меня голова болит. Мне никуда не хочется сегодня идти.
Маргарет в гневе посмотрела на него и спросила:
Ты что, хочешь сказать, мы не идем играть в бридж?
— Не могу я. Извинись перед ними за меня.
— Так ты же сам предложил пойти к Мортонам. Я их вообще терпеть не
могу, а теперь мне туда одной идти? Ну ты и придумал?
Она вышла из комнаты. Ричард ошалело смотрел на Григ.
— Не надо, я ни в чем не виновата, — проговорила Григ.
Она испытующе посмотрела на него, потом опустила взгляд в книгу, но скоро
подняла глаза, улыбнулась, как будто раскусила его. Он уже уселся в кресло.
Вскоре за стеной хлопнула дверь — Маргарет ушла.
Тогда он поднялся, налил себе виски и спросил:
Налить тебе выпить?
— Мне этого не надо, — ответила Григ, не поднимая головы, а через
минуту добавила:
Я бы с удовольствием закурила.
Она так и не поднимая
головы дождалась, пока он прикурит ей сигарету, а потом сказала:
Что это у
тебя руки подрагивают, Ричард?
Она улыбнулась, а он тут же уткнулся в свое воинское наставление.
Григ прочла до конца роман Кельвина, отложила книгу и прикурила еще одну
сигарету. Она вальяжно развалилась в кресле, разглядывая сидящего рядом
мужчину, сравнивая его с Оливером, Филиппом, другими любовниками... Мужчина
— это что-то в темноте, после того, как погасили свет.
Она вспомнила Оливера, когда, едва приехав в Лондон, она позвонила ему в
десять вечера, он уже засыпал.
Он воскликнул:
А, ты в Лондоне?
— Да.
— Боже мой. Я уже лег. У меня завтра игра, мне надо выспаться.
— Лежи, лежи, я сейчас приеду.
И она приехала. Оливер действительно лежал в постели, деловито раздел ее и
заключил в объятия своих мохнатых рук. Когда в два ночи она от него уезжала,
жизнь больше не казалась ей загадкой, сердце было открыто для мужчин, все
казалось легким и доступным. Через пару дней вечером он повел ее в клуб в
Челси, там она встретила Филиппа, бледного, дурно одетого художника, но ей
понравилось, как он издевался над мохнатым кретином, который только и умеет,
что шпынять мячик. Она договорилась с ним о встрече на следующий день, он
страшно опоздал, она уже стонала от нетерпения, наконец он пришел, и все
встало на свои места. Она прожила с ним неделю, но потом ему нечего стало
отдать ей, и она ушла, и тут же попала в крепкие руки какого-то матроса, но
в ту же ночь снова оказалась у Оливера. Она знала, что рано или поздно все
равно ей суждено возвращаться к Оливеру, только с ним она могла забыться в
любви, потеряться в джунглях страсти. Для него она была просто женщиной,
иногда он называл ее Соней, иногда Гвен, и в тисках его объятий она каждый
раз чувствовала себя другим человеком. Ей был нужен мужчина, который бы ей
позволил найти себя, а не раствориться в нем. Приехав в Лондон на пасху, она
лишь ускорила свои упражнения в любви, сменила гораздо больше мужчин, но
избавлялась от всех еще до рассвета, и просыпалась она всегда с Кельвином,
всегда хватала его за руку и снова засыпала умиротворенная, и снова
просыпалась, кляня Бога. Она никак не могла насытиться, и пожирала своих
мужчин в темноте, без света.
Несколько раз она чувствовала, что сходит с ума, тогда-то она и открыла для
себя прелесть виски, и нежный аромат сигарет. Вот музыка больше не
доставляла ей удовольствия, и поэзию читать она больше не могла — это
слишком отчетливо напоминало ей о тех вечерах, что она провела с Кельвином,
когда они оба слышали чарующие звуки несуществующих флейт и труб. Интересно,
что это неоднократно случалось в ее комнате в этом доме, но сейчас таинство
Времени уводило ее дальше и дальше, и вот уже ей стало казаться, что все это
было совсем давно, и в совершенно ином месте. Ведь с Кельвином она бывала в
другом доме, не в этом, где так спокойно может сидеть в кресле Ричард и
смотреть в воинское наставление, ни черта в нем не понимая.
Неделю назад она заметила, что и с Ричардом может случиться то же, что до
этого случалось с остальными, хотя он не подавал виду. Ричард вообще был
существом, который всегда старался избежать любых событий в жизни, чего бы
ему это ни стоило. Он сжимал свою брошюрку здоровенными руками так, как
будто она могла выпорхнуть из них и улететь. Григ закусила губу и вспомнила,
как Ричард схватил ее своей железной хваткой утром, когда они лазили по
скалам, и она поскользнулась, и неминуемо должна была сорваться вниз. Он
отшвырнул ее от края скалы с такой ненавистью, что она призадумалась, а
ненависть ли это вообще. Она разглядела зверя в Ричарде и подумала, почему
Маргарет никогда не выпускает этого зверя из клетки. Ричард вполне мог бы
заменить ей Оливера, и побороться с ней в дебрях любви в темноте...
Она снова закусила губу, вскочила с кресла и направилась к пианино. Проходя
мимо Ричарда, она чувствовала на себе его оценивающий взгляд поверх книжки —
она быстро уселась за пианино и, не обращая внимания на его шумное дыхание у
себя за спиной, забарабанила по клавишам. Воздух в комнате сгустился от
желаний двух людей. Она наигрывала глупую мелодию, повторяя много раз одни и
те же аккорды, с силой ударяя по клавишам.
Ричард долго терпел, наконец он не сдержался:
А ты не перестанешь играть
эту идиотскую мелодию?
Она на мгновение убрала руки с клавиш, а потом снова заиграла ту же самую
песню. Вскоре Ричард подошел к ней сзади и с грохотом опустил крышку
пианино, едва не прищемив ей пальцы. Лицо его побагровело от гнева:
Ты что
— нарочно?
— Может быть.
Она снова подняла крышку и продолжила упражнение.
Ричард посмотрел на нее, как будто хотел ударить, но неожиданно улыбнулся и
сказал:
Ах ты, маленькая глупышка.
К ее удивлению, он снова уселся в кресле и больше не обращал внимания на
музыку. Теперь ей пришлось иногда фальшивить — это должно было его
раздразнить, и точно — вскоре она услышала, как он захлопнул книжку и
направился к ней. Она перестала играть, развернулась на табурете и
улыбнулась:
— Ну что, я действительно маленькая глупышка? Ричард не отрываясь
смотрел на ее ноги, потом перевел взгляд на ее улыбающееся лицо, такое
незнакомое теперь и потому привлекательное.
Он раздельно произнес:
По-моему, тебе давно пора в постель
.
— Уже иду.
Она встала с табурета, подошла к Ричарду, взяла из коробки сигарету и, пока
он подавал ей огонь, наклонилась так, что ее колени коснулись его — рука у
него крупно задрожала.
Она улыбнулась и невинным голосом пропела:
Так я иду...
Она пошла к двери, но в проеме задержалась, бросила ему призывный взгляд и,
не оглядываясь, медленно стала подниматься по лестнице на второй этаж в
спальню. На площадке она на секунду задержалась — расчет ее оказался точен,
Ричард, думая, что она уже поднялась гораздо выше, с выражением упоения на
лице выбежал из комнаты, но под ее взглядом потупился и сделал вид, что
хотел что-то найти. Она поднял
...Закладка в соц.сетях
