Жанр: Любовные романы
Золотой сон
...ицо
композитора, понял, что попал в точку — Адриан теперь его надежный друг и
партнер. Под влиянием нахлынувших чувств Кельвин вдруг понял, что в глубине
его души рождается какая-то торжественная музыка, и он не может больше
носить ее в себе. Он набрал полную грудь воздуха, и неожиданно для себя
запел мелодию, которая, как он думал, точно отражает его состояние. Мистраль
подхватил песнь, потом выхватил из футляра скрипку и яростно заиграл, с
огромной скоростью водя смычком по струнам.
Так продолжалось минут десять, а потом вдруг волшебство прошло, и два
человека на берегу еще некоторое время стояли, не в силах поверить тому, что
только сейчас произошло.
После этого, не сговариваясь, они развернулись и отправились в обратный
путь, истощенные, но необычайно богатые духом. Адриан отказался ехать в
Розхэвен, Кельвин посадил его в проезжавшее такси и отправил назад в
Колдминстер, а сам отправился пешком к жене и детям.
Придя туда, он неожиданно почувствовал сильную усталость, едва успел
рассказать жене о случившемся и тут же заснул.
ГЛАВА 9
Наутро Кельвин проснулся не сразу, некоторое время он пребывал в полудреме,
из которой его вытащили дети, требовавшие заслуженного внимания. Кельвин с
удовольствием повозился с детьми после завтрака, а потом, оставив детей с
нанятой нянькой по имени Эйлин, ушел с Грейс к старому замку на холме у
берега моря, долго ходил с ней вокруг старинных башен у спокойного озера и
рассказывал жене о смутных ощущениях нового, бродивших в его голове под
впечатлением от встречи с Мистралем. Он чувствовал необходимость обновления,
ухода от ставших привычными успеха, почитания — он был очень доволен тем,
что приехал сюда, и даже не вспомнил ни разу, что ехал по совсем другому
поводу.
— Но, дорогой, что тебя не устраивает в тех романах, которые ты сейчас
пишешь? — недоуменно спросила Грейс.
— Да то, что никакой пользы для людей от этих романов я не вижу, то
есть мне казалось, что я — мудрый, я все знаю, а оказалось, что этого мало.
И знаешь, что, я думаю, мне надо уехать на время, разобраться и в себе, и в
своих отношениях с окружающими — тут он краем глаза увидел, как жена
нахмурилась, но ничем этому помочь не мог.
— Если ты так считаешь, то, конечно, я не могу тебя
отговаривать, — заметила Грейс, но если этот твой Замысел вдруг
окажется не тем, что ты о нем думаешь, ты не будешь жалеть, что даром
потратил время?
— Нет, — твердо ответил Кельвин, — не буду.
Проведя ночь в Розхэвене, Кельвин с утра уехал поездом в Колдминстер, а
оттуда, едва успев позвонить Григ и сказать ей, что его примерно неделю не
будет, уехал в Лондон, а оттуда катером на маленький пустынный остров Крок
Бэй, где поселился в единственной на острове гостинице. Первые два дня
Кельвин приходил в себя, принципиально не работал, только ходил по холмам,
которых было на острове в изобилии, распугивая чаек, считавших эти места
своей вотчиной. Постепенно он почувствовал, как напряжение последних недель
выходит из него, он обрел способность размышлять спокойно, лицо Григ уже не
виделось ему в каждом женском лице, поэтому Кельвин принялся за детальную
разработку того замысла, который в общих чертах задумал в разговоре с
Адрианом Мистралем.
Его очень заботила проблема Пространства и Времени, особенно после разговора
с Кристофером, когда ему показалось, что за его словами стоит что-то
огромное, непознанное, но тем не менее очень важное, и не только для него,
но и для всего человечества.
На этом безлюдном острове он вдруг более, чем где бы то ни было ощутил себя
частью огромной человеческой семьи, населяющей планету — он много думал об
эволюции людских рас, даже нашел в маленькой местной библиотеке несколько
томов исследований по проблемам антропологии, и пришел к выводу, что все
войны, столкновения и конфликты, которыми сопровождалась вся мировая
история, происходят от неумения и неспособности людей объяснить суть
переживаемых ими проблем, от недалекости правителей и покорности подданных.
И судьбу свою он теперь видел в воплощении своего Замысла, в том, чтобы
объяснить людям природу их бед, в том, чтобы раскрыть перед ними тайны
противоречий, раздирающих испокон веков все народы.
Больше десяти дней потребовалось ему на то, чтобы окончательно установить
очередность следования элементов его Работы, и основные черты каждого
раздела. Когда наконец, он сложил вместе все разрозненные страницы, то с
облегчением откинулся на спинку кресла и, увидев перед собой внушительную
пачку мелко исписанных листов бумаги, вдруг понял, что обрек себя на
каторжный труд до конца дней своих. Подумав, Кельвин решил, что, даже если
ему не суждено выполнить весь объем работы, и лишь часть Великого, как он
теперь понимал, замысла, ляжет на бумагу, его существование на Земле уже
будет оправдано. Он аккуратно сложил листы в чемодан и набрал номер порта.
Ближайшим катером он приехал в Лондон, откуда, ни минуты не задерживаясь,
поспешил в Колдминстер.
Добравшись до пансиона, он первым делом позвонил Григ, и, узнав, что она еще
не вернулась из Дорсета, погрустнел, но, быстро совладав с собой, набрал
номер Розхэвена. Подошедшая к телефону Эйлин сказала, что Грейс подойдет
через минуту — пока Кельвин ждал ответа Грейс, он сгорал от нетерпения.
Наконец Грейс ответила своим нежным голосом:
— Алло, Грейс Спринг слушает.
— Здравствуй, моя милая, я уже вернулся.
— Очень рада, надеюсь, ты не зря провел время в Крок Бэй.
— Что ты, конечно не зря, я столько всего придумал нового, мне теперь
работы хватит до конца жизни.
— Тогда возьми машину и скорее приезжай.
— Мне еще надо здесь кое-что сделать.
— Тогда зайди прямо сейчас к миссис Гэррик, тебя ждет сюрприз.
— Что ты говоришь? — радостно воскликнул Кельвин.
Повесив трубку, он спустился к миссис Гэррик — она молча ушла в свою комнату
и скоро вернулась с папкой из отличной кожи, на обложке которой была
прикреплена медная пластинка — на ней изящными буквами было выведено:
ЗАМЫСЕЛ.
Кельвин тут же кинулся наверх, набрал номер Грейс и, задыхаясь от любви,
прокричал:
Спасибо тебе, я тебя люблю. Еду прямо сейчас.
По пути в Розхэвен он радостно мечтал о встрече, и вдруг странное ощущение
кольнуло его в бок — он вспомнил про локон волос, достал его из кармана и
повертел на летнем солнце. Как странно, ведь эти волосы никогда не поседеют,
не рассыплются, не потеряют красоты и блеска. Удивляясь тому, что делает, он
покрыл волосы поцелуями — то, что сказал ему Кристофер, больше не было
тайной. Он бережно вложил прядь в записную книжку. Он уже понял, что прядь —
неизмеримо больше, чем просто талисман, это символ, значение которого он
только что понял, и он поведет его по дороге любви и красоты. Он посмотрел в
окно на солнце. Его больше не страшило время, которое отбивало свой такт в
смятенных сердцах местных жителей и меряло жизненный ход по воскресным
колоколам.
На побережье он всего себя посвятил детям, так в забавах и веселье незаметно
пролетели четыре дня, но однажды детей уже уложили спать, а Кельвин сидел у
окна и неспешно разговаривал с Грейс, которая лежала на кушетке под тонким
пледом.
— Дай мне, пожалуйста, сигарету, — попросила Грейс.
Он зажег сигарету и передал ее жене — курила она очень редко.
— Мы за сегодня ничего полезного не сделали. Он вздохнул:
Да, иногда
так приятно полениться вволю. Какой вечер сегодня. Вот бы поселиться в этих
местах навсегда.
Он надолго замолчал.
Мне надо уехать на время в
Колдминстер, привести мысли в порядок.
Жена заговорила тихим, умиротворенным голосом:
— Рано или поздно это должно было случиться, и я рада, что ты об этом
заговорил.
Мне нужно попробовать себя понять, во мне что-то в последнее время творится,
а я не могу понять, что именно. Там все очень просто, так что там мысли
должны в голову хрустальные приходить.
— Я как чувствовала, что ты именно туда поедешь. Я бы с тобой съездила,
хоть на денек. Ты когда поедешь?
— Я бы поехал прямо сейчас, только мне сначала надо понять, что я могу
тебя здесь оставить и больше не волноваться.
— Все будет в порядке.
— А ты что будешь делать — здесь останешься?
— Нет, я тоже куда-нибудь поеду. Наверное, в Касси, или еще куда-
нибудь, поработаю, хочу закончить несколько картин. Если я хоть на неделю
оставлю мозг без работы, я немедленно постарею. Возьму детей, снимем дом,
наймем француженку в няни, пусть дети учатся говорить по-французски. Мне так
хочется измазать руки краской в солнечный и ветреный день, ты же знаешь, как
я это люблю.
— Да, я знаю. — Он помолчал. — Краски — это плоть, а разум —
это кость. Сейчас мне нужны кости, надежный скелет и побольше гранита для
фундамента, тут он вздохнул — и тогда саму пирамиду можно начинать. Он
уронил голову в ладони. Я и так уже все непозволительно затянул.
— Не волнуйся, — она погладила его руку:
Все у тебя получится. На
такие серьезные вещи не один год уходит
. Она взвешивала каждую фразу:
А
все остальное — приложится. Тебе действительно надо уехать и начать строить
свою пирамиду на пустом месте, и если она у тебя получится, бог с ним,
разобьешь ты нам сердца, или нет, да хоть сто сердец разбей — главное — дело
сделать
. Он попытался заглянуть ей в глаза, но она упрямо смотрела в окно,
на закат.
— Так что — когда ты едешь — завтра?
— Наверное, в четверг.
— А сейчас, пора наверное, спать ложиться? Попроси Эйлин зайти.
Он заметил, как она покраснела при этих словах. Эйлин помогла помочь Грейс
раздеться. Потом он зашел и посмотрел на спящих детей. Майкл, как всегда во
сне, улыбался какой-то загадочной улыбкой, как будто знал что-то такое, чего
никто больше не знал. Розмери как и многие дети, выглядела совершенно чужой
в этом грязном мире, с невинной складкой на лбу. Кельвин наклонился и нежно
поцеловал спящих детей, потом пошел в свою комнату, переоделся в пижаму и
прокрался в комнату Грейс пожелать ей спокойной ночи. Она еще не заснула, он
сел на край ее постели и они немного поговорили о семейных мелочах.
Немного подумав, она сказала:
Мне очень неловко, что я такая.
Он не ответил, тогда она ласково коснулась рукой его тела.
Когда он выходил из ее спальни, в горле у него стоял комок, а на глаза
навернулись слезы. Что за женщина, как сильно, преданно и нежно она его
любит! Ей известно, в чем кроется истинная сила каждой женщины.
К началу сентября Кельвин почувствовал себя отдохнувшим, примирившимся со
своими мыслями — теперь он лучше понимал, что ему следовало делать в первую
очередь.
В Колдминстере так же грохотали трамваи, и все так же лил дождь.
Изобретенные человеком тяжелые машины с грохотом и лязгом развозили по
разным местам своих изобретателей, и все так же тускло горели лампочки в
витринах дешевых магазинов. Обрывки старых объявлений свешивались с
рекламных тумб, зазывая публику на представления уже умерших артистов,
калеки на углах делали вид, что продают газеты. Кельвин посмотрел сквозь
окно такси на привычные городские сценки и поежился — как здесь уныло и
неуютно.
Парк Джульетты казался выцветшим, потерявшим листву и былое очарование — в
таких местах обычно находишь дохлых ворон в опавших листьях и потерянную еще
в июле лайковую перчатку.
Боже мой
, — подумал Кельвин, —
если миссис Гэррик не догадалась
растопить камин, я сяду на ближайший поезд до Лондона — прочь, прочь из этой
дыры.
Ему вдруг показалось, что все здесь ему враждебно — даже водитель
такси, казалось, понял это, потому что не заводил обычных разговоров о
погоде и местных новостях, а молча доставил его на площадь короля Георга.
Миссис Гэррик услышала звонок и радостно улыбаясь, открыла ему дверь.
— Мистер Спринг, как я рада, что вы вернулись — вы отлично выглядите.
Хорошо отдохнули?
— Отлично. Он занес чемоданы в лифт, и пока они ехали на четвертый
этаж, он спросил:
Можно вас попросить принести прямо сейчас чашку чая?
— Да что там чашку, у меня все для вас готово. Войдя в комнату, он
обнаружил, что в камине весело потрескивают дрова, воздух тих и прозрачен, и
он почувствовал себя дома. Оглядевшись, Кельвин увидел, что ни одна из его
вещей не тронута, все лежит на прежних местах, даже маленький Будда покоится
на своем месте на углу письменного стола. А тут и миссис Гэррик внесла
поднос с дымящимся чаем.
Он сразу же выпил две чашки, и лишь после этого заметил, что уже без
четверти шесть. Он достал из записной книжки прядь волос, и, как всегда,
положил ее на ладонь, понимая, что для него и это важно — ведь мозг его не
принимал в этом никакого участия. За все время в Крок Бэй он ни разу не
достал прядь из кармана, и он знал почему — там он освободился от своих
страхов. Сейчас же волосы сияли перед ним в приглушенном свете камина, и он
снова почувствовал внутри знакомую дрожь.
Снизу загудело подъехавшее такси, Кельвин быстро спустился вниз, сел в
машину и назвал адрес шоферу:
В гостиницу Босуэлл
.
Кельвин пошел прямо в маленькую комнатку, в которой они с Григ так любили
посидеть после обеда — хотя сейчас он увидел, что комнатка была потрепанная,
с жесткими кожаными креслами и закопченной решеткой старинного камина,
поэтому постояльцы предпочитали отдыхать в более приятном холле гостиницы.
Сейчас в комнате царил мрак и запустенье — лишь Григ с мертвенно бледным
лицом, без движения сидела в углу. Огонь в камине не горел, свет погашен.
Кельвин не мог побороть чувства, что в комнате пусто.
Бесцветным голосом Григ пролепетала: Здравствуй
. При этом она не
пошевелилась, и приветствие в ее устах звучало как прощание. Он хотел было
подойти к ней и поцеловать, но сил не было, поэтому сначала он включил свет
и увидел, что она похожа на выпотрошенную раковину без моллюска. Кельвин
взял ее за руку, почувствовал могильный холод, отпустил руку и тяжело
опустился в кресло.
Он еще пытался разглядеть хоть что-нибудь в ее глазах, но на него смотрели
лишь пустые окна заброшенного дома, из которого давно выехали все жильцы.
— Ты не замерзла?
— Замерзла.
Он привстал, позвонил в колокольчик, появился официант.
— Принесите большой бокал портвейна и стакан лимонада.
Швейцар кивнул и вышел.
Григ сказала:
Я не люблю лимонад.
— Я тебе заказал портвейн, ты хотя бы согреешься. И надо бы огонь здесь
попросить развести. — Он снова посмотрел на нее. — Ты хоть рада
меня снова видеть?
— Рада.
Перед тем, как сказать
рада
, она долго размышляла, при этом уголки губ у
нее постоянно подергивались, как будто она собиралась что-нибудь сказать и
все не решалась. Как она сейчас похожа на Маргарет. Официант принес портвейн
и Кельвин передал ей бокал.
— Как Маргарет себя чувствует?
— Она в полном порядке, только ее сейчас нет, она будет только через
два дня.
— Ты, похоже, очень устала.
— Устала.
Он терялся в догадках, что же ему теперь делать, и вдруг понял, что самое
для него лучшее — сейчас встать, уйти и навсегда вычеркнуть ее из своей
жизни. Он только никак не мог понять, почему она выглядит такой потасканной,
выцветшей, поникшей, вялой. И волосы у нее растрепаны, и костюм не первой
свежести — обычная девчонка из Челси, каких тысячи, да, именно бедняцкий
немытый Челси.
Вслух он сказал:
Ты прямо как побитая. Что случилось?
— Я всю ночь не спала.
Тут он понял, что она просто в ужасе, и пожалел, что не понял этого раньше.
Он предложил:
Выпей вина.
Она послушалась и выпила портвейн одним долгим глотком. Вся комната от ее
присутствия казалась холодной, нежилой, так обычно выглядят трусливые люди в
минуты большой опасности. Цвет покинул ее щеки, жизнь в ней остановилась.
Он спросил:
Ты не пойдешь сегодня поужинать со мной?
— Не знаю.
— Почему?
— Не знаю. Люди вокруг говорят.
— Что люди говорят?
— Разное... и я обещала, что больше не буду с тобой видеться.
— Может, ты мне что-нибудь объяснишь?
— Все началось дома, в Дорсете. Маргарет все время трещала о тебе, мама
с папой сначала не придавали этому значения, но потом приехал Ричард, а он
страшно ревнивый, вот Маргарет и испугалась, и сказала ему, что на самом
деле это все у тебя со мной, тут Ричард надулся и все рассказал родителям, а
тут приехал еще и Эрик Джонс, и он всем растрезвонил, что весь Колдминстер
только о нас с тобой и говорит.
— Кто еще такой этот Эрик Джонс?
— Это дружок Маргарет, полное ничтожество, но родителям его рассказа
хватило. Тут еще моя тетя появилась, она замужем за одним человеком, у
которого сестра замужем за одним учителем из моего университета, они
услышали всю эту грязь и разнесли ее по всему городу. Теперь ты понимаешь?
— Понимаю.
— Поэтому я и пообещала, что больше не буду с тобой видеться.
В воздухе повисла мертвая тишина, он понял, что ему дают шанс встать и уйти,
но вдруг взгляд его упал на ее руки, нервно теребившие бахрому платья, а
потом на белое, без кровинки лицо. Полными слез глазами она посмотрела на
Кельвина, губы ее задрожали — он вскочил, наклонился к ней и стал покрывать
ее лицо поцелуями, но губы ее не ответили, она осталась холодна и
недоступна.
Он отшатнулся, сел в кресло и сказал:
Так что мне теперь делать?
— Не знаю. Вдруг он вспомнил, что она в сущности еще ребенок.
Мне
хотелось с тобой встретиться, потому что мне нужен был хоть кто-нибудь, кто
мог бы меня защитить.
Он вдруг увидел ее другими глазами. Уголки ее губ опустились еще ниже,
самообладание совсем покинуло ее. Он вспомнил, Кристофер говорил ему, что
иногда в разговорах с Григ ему казалось, что она вообще не слушает, ее как
бы даже и нет рядом. Вот и сейчас, он как будто остался наедине с собой в
этой комнате.
Неожиданно он спросил:
Ты любишь меня?
— Не знаю. Когда ты рядом, люблю.
Забыв о ее присутствии, он принялся размышлять над ее ответом. Нет, эта
женщина никому не принесет счастья. Она — это сосуд, который постоянно нужно
пополнять. Сейчас же она была переполнена ужасом, и судить ее за это нельзя.
Он спросил:
Не хочешь еще бокал портвейна?
— Если мне в голову не ударит, я бы выпила.
— Ты съешь печенья, и ничего не будет.
Он снова позвонил и заказал портвейна и печенья. Ему нужно было время, чтобы
все обдумать, да и ей не мешало побороть все свои страхи.
Она отпила из бокала и с надеждой спросила:
Тебе же не нравятся все эти
слухи?
— Нет.
— Тебе удалось поработать на острове?
— Да.
— Роман писал?
— Нет.
Снова установилась тишина. Его работа на острове не имела к ней никакого
отношения — девушка была совершенно в стороне от этого.
Резким голосом он сказал:
Почему на тебе лица нет от страха?
— Не знаю. Я осталась совсем одна. Я их всех ненавижу.
— Да ради бога, соберись же ты, наконец!
— Я постараюсь — просто они из меня все нервы вымотали, да они кого
хочешь съедят. Одной мне с ними не справиться. Кельвин, не бросай меня!
— Я тебе разве говорил, что собираюсь тебя бросать? Ты только не сиди в
своей меланхолии, не кутайся в нее — вот что мне в тебе сейчас больше всего
не нравится!
— А может, тебе действительно лучше бросить меня и начать новую жизнь!
— Может быть. Только мне невыносим вид любимого человека, который
умирает прямо у меня на глазах. Да в мире и без тебя полно отчаявшихся
людей. И я не позволю этим стервятникам заклевать тебя до смерти, я помогу
тебе — только веди себя, как взрослый человек, ты же не мешок с
костями! — Он встал и прошелся по комнате. — Не просто же так я
тебя встретил, во всяком случае не для того, чтобы ты тут умирала у меня на
руках. Из тебя же душа прочь летит, как дым из трубы!
Она вскочила, подошла к окну и заговорила:
— Конечно, я им не позволю себя растерзать! И никогда они меня не
убедят в том, что все прекрасное, что было между нами — это сплошной грех и
грязь! Если я им сейчас покорюсь, они меня на всю жизнь сломают... О боже,
да как же я устала! Я больше не могу!
Он тоже вскочил из кресла и резко заговорил:
— Пойдем сегодня поужинаем. В
Катти Грилл
всегда тепло и уютно.
Они вышли на улицу — дождь уже прекратился, они пошли пешком мимо
университета — он заметил, как она украдкой посмотрела на окна и сразу
осунулась и опустила голову.
Он проскрежетал:
Тебя что-то просто с ума сводит. Что теперь случилось?
Опять страшно?
— Мой преподаватель живет вон за теми окнами. Если он нас сейчас
увидит, мне конец.
— Ну знаешь, мне это совсем не нравится, мы еще ползком должны под
окнами просачиваться, и головы в грязь зарывать при малейшем шорохе, да?
Нет, это не для меня!
— Но я-то не могу иначе!
— Надо попытаться! Мне-то какое дело до всех этих мерзавцев?
— Зато я полностью у них в руках.
С кислой миной он пошел дальше, потом сказал, не оборачиваясь:
Я не позволю
себя вовлечь в ваши дикие провинциальные дрязги!
Григ не ответила. Кельвин очень надеялся, что когда они придут в ресторан,
она хотя бы пойдет причешет волосы.
Она выпила бокал кларета и цвет вернулся на ее лицо.
Она спросила:
А что ты писал в Крок Бэй?
— Ну... пока рано об этом говорить.
— Может, ты просто мне не хочешь ничего об этом рассказывать?
— Я об этом пока никому не хочу рассказывать.
Она вложила руку в его ладонь — теперь она уже потеплела.
— Но я хочу все знать о том, что ты делаешь.
— Когда-нибудь я тебе обязательно все расскажу.
Присмотревшись, он заметил, что на ее губах снова заиграла улыбка,
потусторонняя, как бы не принадлежащая ей, и преисполнился радостью, но
вспомнив о том, что скоро должен покинуть Колдминстер и оставить ее одну,
загрустил.
Она прошептала:
Нам скоро пора будет уходить. Я сегодня обещала пораньше
прийти домой. Маргарет будет звонить, и спросит, где я была, если к тому
времени меня еще не будет дома
.
— Так черт возьми, в чем же дело, ей-то ты можешь сказать, что была со
мной!
— Нет, теперь уже не могу.
Лицо ее посерьезнело.
— Это еще что? Мы что — и от Маргарет должны скрываться? Уж кому-кому,
а ей-то, мне казалось, мы всегда можем доверять.
— До недавнего времени я тоже так думала, только теперь и она больше
себе не принадлежит. Мама с папой очень на нее рассердились, вот она и
боится. И она не понимает, только она просто вне себя от ревности.
Слушая ее, он все еще размышлял.
— А где она сейчас?
— Дома. Она приехала забрать Генри. Мы же его здесь оставляли. А завтра
она поедет назад. Пойдем.
На улице снова пошел дождь, и они взяли такси. Григ не согласилась проехать
на такси за Блэнфорд Роу — соседи могли увидеть, и опять пошли бы разговоры,
что она позволяет себе разъезжать на машинах. Кельвин с трудом сдерживался,
чтобы не наговорить грубостей, но понимал, что Григ здесь ни при чем.
Она попросила:
Пожелай мне спокойной ночи
и прижалась губами к его губам —
он снова осознал, что вся ее любовь жила на губах. Она почувствовала его
грудь и его руки и сказала:
Ты как будто из стали.
Потом она еще и еще раз
поцеловала его, а он сжал ее так крепко, что ей стало больно, в нем
забурлила кровь, но она уже вырвалась из его объятий и выдохнула:
Завтра я
тебе позвоню. Боже мой, я как будто ожила! Ничего мне на свете не нужно —
только ты! Спокойной ночи!
Она выскользнула из машины и побежала к дому. Кельвин доехал до Крэнборн
Грин и дошел пешком до площади короля Георга. Поднявшись к себе в комнату,
он почувствовал, что дрожит. Тело его, подобно морю, не могло быстро
успокоиться после шторма. Вся его рассудочность кричала ему, что он
совершает огромную ошибку, но все было бессмысленно — он упал в постель и
провалился в сон.
Проснулся он в отвратительном состоянии и обнаружил все белье на полу. Он
все еще дрожал и не мог успокоиться. Он зажег свет и сел на постели в полном
отчаянии. Увидев коробку с сигаретами, он достал одну, прикурил и только
тогда снова смог заснуть тяжелым, полным кошмаров сном.
...Закладка в соц.сетях
