Жанр: Любовные романы
Странница
...ргии, без которых
невозможна жизнь одиноких странников. А главное — от этого мне уже никуда не
деться — бороться с одиночеством... А собственно, ради чего? Ради чего?
Когда я была маленькой, мне говорили:
Усилие уже само по себе награда
, и я
после каждого своего усилия ждала некой таинственной, необычайной награды,
своего рода Божьей милости, которая была бы для меня безмерно щедрой. Я и
теперь ещё жду её...
Звонок в дверь, который приглушённо доносится до спальни, и лай Фосетты
освобождают меня от горьких размышлений. Вот я уже на ногах, удивлённая тем,
что так легко вскочила с постели и, оказывается, готова продолжать жить...
— Мадам, — говорит Бландина вполголоса, — к вам господин Дюферейн-
Шотель. Можно его впустить?
— Нет... Минутку...
Напудрить щёки, накрасить губы, откинуть упавшие на лоб вьющиеся волосы —
это я делаю машинально, быстро, даже не глянув в зеркало, вроде того, как
мою ногти щёточкой — подстёгивает не кокетство, а, скорее, чувство приличия.
— Вы здесь, Дюферейн-Шотель? Входите. Сейчас я зажгу свет...
Я не чувствую никакой растерянности оттого, что вновь вижу его. То, что он
вчера так бездарно тыкнулся губами мне в губы, нимало не смущает меня
сейчас. В конце концов, неудачный поцелуй обязывает куда меньше, чем
заговорщицкий обмен взглядами... И я чуть ли не удивляюсь, что у него такой
несчастный и разочарованный вид. Я назвала его, как обычно, Дюферейн-Шотель,
словно у него нет имени... Я всегда обращаюсь к нему: либо
Вы
, либо
Дюферейн-
Шотель
... Быть может, мне надо позаботиться о том, чтобы он чувствовал себя
здесь менее скованным?
— Вы пришли... Как вы поживаете?
— Благодарю вас, хорошо.
— Что-то по вам этого не видно.
— Потому что я несчастен, — говорит он без обиняков.
Долговязый Мужлан, и всё тут!.. Я улыбаюсь его несчастью, его маленькому
несчастью мужчины, плохо поцеловавшего женщину, в которую влюблён. Я
улыбаюсь ему издалека, с того берега целомудренной тёмной реки, где я только
что купалась... Я протягиваю ему портсигар с его любимыми сигаретами —
светлый табак, пахнущий медовыми пряниками...
— Вы что, решили сегодня не курить?
— Почему? Курю... Но я всё равно несчастен.
Сидя на диване и опершись о подушки, он затягивается и выпускает из ноздрей
длинные струи дыма. Я тоже курю, чтобы чем-то заняться, чтобы делать то же
самое, что и он. С непокрытой головой он выглядит привлекательней. Цилиндр
уродует его, а мягкая фетровая шляпа ему, правда, идёт, но делает его
похожим на авантюриста. Он курит, уставившись в потолок, словно важность тех
слов, которые он, видимо, собирается произнести, не позволяет ему заниматься
мной. Длинные блестящие ресницы — единственная женственная и чувственная
деталь его ярко выраженного мужского лица — часто смыкаются, выдавая
волнение и нерешительность. Я слышу, как он дышит. А ещё я слышу тиканье
моих дорожных часов и тихое позвякивание каминной заслонки, которую колышет
ветер...
— Что, на улице дождь?
— Нет, — отвечает он, вздрогнув. — Почему вы об этом
спрашиваете?
— Просто так. Я не выходила после обеда из дому и не знаю, какая
погода.
— Какая вам разница... Рене!..
Он бросает сигарету в пепельницу и резко выпрямляется. Он берёт меня за руки
и придвигается так близко ко мне, что лицо его кажется мне огромным. Я
разглядываю его во всех подробностях — поры кожи, влажные пульсирующие
уголки его широко расставленных глаз... Сколько любви... да, именно любви в
этих глазах. До чего же они говорящие, и нежные, и совершенно влюблённые!
Его огромные руки сжимают мои с какой-то равномерной, передающейся мне
силой, и я чувствую, как они убедительны!..
Впервые я не высвобождаю своих рук. Сперва — чтобы укротить свою неприязнь,
а потом жар его ладоней одолевает меня, покоряет, и я уже больше не
сопротивляюсь так давно мне неведомой, братской, ни с чем не сравнимой
радости молча довериться другу, прижаться к нему на миг, чтобы набраться сил
у недвижимого, тёплого, ласкового, молчаливого существа... О, какое счастье
обхватить руками шею любимого живого существа, собаки или человека,
существа, которое меня любит!..
— Рене! Рене, вы плачете?
— Я плачу?
Да он прав! Ярчайший свет от множества преломлённых и перекрещенных лучиков
в моих наполненных слезами глазах. Я быстро смахиваю их уголком носового
платка. Но я и не думаю делать вид, что их нет. И улыбаюсь при мысли, что
чуть всерьёз не расплакалась. Когда же я плакала в последний раз? С тех пор
прошли... годы, годы!..
Мой друг потрясён, он привлекает меня к себе и усаживает — впрочем, я
особенно не сопротивляюсь — рядом с собой на диван. Его глаза тоже
увлажнились, ибо он всего лишь мужчина, а значит, может наигрывать чувства,
но скрывать их он не в силах.
— Что с вами, моё дорогое дитя?
Забудет ли он когда-нибудь мой вырвавшийся в ответ сдавленный крик и
охватившую меня дрожь? Надеюсь...
Моё дорогое дитя...
Вот первые ласковые
слова, которые он сказал мне:
Моё дорогое дитя!
Те же слова и та же
интонация, что и у того — другого!
Детский страх вырывает меня из его объятий, словно тот, другой, только что
появился в дверях, я вижу его усы а-ля Вильгельм II, его лживый томный
взгляд, его квадратные плечи и мускулистые крестьянские ляжки...
— Рене! Дорогая! Скажите хоть что-нибудь...
Мой друг стал бледным, как полотно, и не пытается привлечь меня к себе...
Пусть хоть не узнает, какую боль он мне только что причинил! Мне уже не
хочется плакать. Мои малодушные сладостные слёзы медленно откатываются
назад, к своему истоку, обжигая глаза и гортань... Чувствуя, что голос мне
ещё может изменить, я жестом успокаиваю моего друга...
— Я вас чем-нибудь огорчил, Рене?
— Нет, мой друг.
Я сама снова сажусь рядом с ним, но делаю это робко, боясь, что моё
движение, мои слова вызовут новое нежное, но слишком хорошо мне знакомое и
ненавистное слово.
Инстинкт подсказал ему не радоваться такой быстрой покорности. Рука, которая
меня поддерживает, больше не прижимает меня к себе, я больше не чувствую
всепроникающего, опасного и благотворного тепла... Он, видимо, достаточно
любит меня для того, чтобы догадаться, что если я смиренно склонила свою
голову к его сильному плечу, то это ещё не дар, но лишь попытка...
Мой лоб уткнулся в плечо мужчины!.. Быть может, мне это снится? Нет, я не
сплю и не грежу наяву. Ни моя голова, ни мои чувства не воспламенены, я
пребываю в каком-то мрачном покое. Однако в той вялости, которая удерживает
меня в этой позе, есть нечто большее, чем равнодушие, и если я рассеянно и
небрежно играю золотой цепочкой от часов, прикреплённой к петле его жилета,
то только потому, что чувствую себя вдруг защищённой, укрытой от опасности,
словно бездомный котёнок, которого подобрали и который умеет играть и спать,
только когда у него появляется дом.
Бедный мой поклонник... О чём он думает, сидя вот так неподвижно, уважая моё
молчание? Я запрокидываю голову, чтобы поглядеть на него, и тотчас же
зажмуриваюсь, смятенная, ослеплённая выражением лица этого человека. О, как
я завидую ему, что он может так сильно любить и становиться от этой страсти
таким красивым! Встретив мой взгляд, он героически улыбнулся.
— Рене... Как вы думаете, когда-нибудь вы сумеете меня полюбить, хоть
когда-нибудь?
— Полюбить вас? Как бы я этого хотела, мой друг! Мне кажется, что вы...
вы не злой... Неужто вы не чувствуете, что я привязываюсь к вам?
— Вы привязываетесь ко мне... Именно этого я и боюсь, Рене: это не путь
любви...
Он так глубоко прав, что я не пытаюсь возражать.
— Но... Повремените... Никому не дано знать... Быть может, когда я
вернусь после гастролей... А потом, в конце концов глубокая дружба...
— Когда вы вернётесь... Прежде всего, если бы вы в самом деле надеялись
меня когда-нибудь полюбить, Рене, вам бы не захотелось от меня уехать. Через
два месяца, как и сейчас, та же Рене протянет мне свои маленькие холодные
руки, глаза её так же не впустят мой взгляд, и у неё будут те же губы,
которые, даже предлагая себя, не отдаются...
— Я в этом не виновата... Но вот они, мои губы... Вот они...
Я вновь опускаю голову ему на плечо и прикрываю глаза, скорее с покорностью,
чем с любопытством, но через мгновение вновь открываю их, удивлённая тем,
что он не впивается в мои губы со вчерашней жадностью... Он только чуть
поворачивается и мягко полуобнимает меня правой рукой, а левой — сжимает обе
мои руки и наклоняется ко мне, — я вижу, как медленно приближается это
серьёзное чужое лицо, этот человек, которого я так мало знаю...
Уже почти нет ни расстояния, ни воздуха между нашими лицами, я порывисто
вздыхаю, будто тону, и делаю судорожное движение, чтобы освободиться. Но он
крепко держит мои руки и ещё сильнее сжимает мою талию. Я тщетно пытаюсь
откинуть голову в тот миг, когда губы Максима касаются моих губ...
Я не закрыла глаза. Я нахмурила брови, чтобы отпугнуть нависшие надо мной
зрачки, которые пытаются подчинить, поглотить мои. Губы, что целуют
меня, — мягкие, свежие, но какие-то безличные, те же губы, что вчера, и
их бесплотность приводит меня в ярость... Но вот они становятся другими, и я
уже не узнаю его поцелуя, — он оживает, упорствует, чуть гаснет и
вспыхивает с новой силой, становится инициативным, ритмичным, потом вдруг
замирает, словно ожидая ответа, но не получает его...
Я едва заметно отвожу голову — его усы, пахнущие ванилью, медовым табаком,
щекочут мне ноздри... Ой!.. И тут, помимо моей воли, губы мои, дрогнув,
начинают разжиматься... Вот они уже совсем раскрылись, — с той
неумолимостью, с какой лопается на солнце созревшая слива... От губ до чрева
и ниже, до колен, проносится судорожная волна, возрождается и охватывает всё
тело требовательная мука, нечто сродни набуханию бутона, который должен
лопнуть и расправить лепестки — забытое мною сладострастие...
Я позволяю мужчине, разбудившему меня, утолить свою жажду. Мои руки, только
что ещё такие напряжённые, стали в его руке тёплыми и мягкими, а моё
опрокинутое навзничь тело прильнуло к его телу. Изогнувшись на
поддерживающей меня руке, я удобнее умащиваюсь на его плече, теснее
прижимаюсь к нему, но слежу при этом, чтобы наши губы не разомкнулись, чтобы
не прервался наш поцелуй. Он понимает моё желание и отвечает мне счастливым
мычанием... Теперь уже уверенный, что я не убегу, он отодвигается от меня,
переводит дыханье и глядит на меня, чуть покусывая свои влажные губы. Я
опускаю веки, мне больше не нужно его видеть. Быть может, он меня разденет и
полностью овладеет мною... Но какое это имеет сейчас значение! Я исполнена
какой-то безответственной, ленивой радости... Спешить нам некуда, только бы
вновь соединил нас этот нескончаемый поцелуй. У нас ещё всё впереди...
Гордый своей победой, мой друг хватает меня поперёк туловища, как сноп,
укладывает на диван и устраивается рядом. Его губы имеют теперь вкус моих и
слегка пахнут моей пудрой... Эти умелые губы хотят показаться новыми,
стремятся разнообразить ласку, но я уже смею выказать своё предпочтение к
неподвижному, долгому, безотрывному поцелую. Неторопливое слияние двух
цветков, в сердцевине которых лишь вибрируют два пестика, касающихся друг
друга...
Теперь мы отдыхаем. Длинная пауза, чтобы отдышаться. На этот раз я
оторвалась от него. Я встала, испытывая потребность вытянуть руки,
потянуться, вырасти. Мне захотелось поправить волосы и посмотреть на своё
новое лицо, я взяла ручное зеркало и засмеялась, увидев, что у нас обоих
сонные глаза и вздрагивающие, блестящие, слегка припухшие губы. Максим
остался на диване, и его молчаливый призыв получает самый желанный для него
ответ: мой взгляд покорной собаки, несколько сконфуженной и готовой принять
всё: поводок так поводок, ошейник так ошейник, а главное — место у ног
хозяина...
Он ушёл. Мы поужинали вместе чем попало: Бландина подала котлеты с соусом и
корнишоны... Я умирала от голода.
Воистину, любовь вытесняет все желания,
кроме...
— пошутил он, показав к тому же, что читал Верлена.
После ужина мы не кинулись снова друг другу в объятия, не стали любовниками,
потому что он целомудренный, и экспромты мне не по душе... Но я радостно и
безо всякого кокетства всё ему обещала:
— Нам ведь некуда спешить, правда, Макс?
— Как сказать, дорогая! Я стал таким старым за то время, что вас ждал.
Таким старым!.. Он не знает, сколько мне лет!..
Он ушёл. Завтра он снова придёт... Он не мог от меня оторваться, я боялась,
что сдамся, я отталкивала его, вытянув руки... Мне было тепло, он в
запальчивости принюхивался ко мне, словно собираясь укусить... Наконец он
ушёл. Я говорю
наконец
, потому что смогу думать о нём, о нас...
Любовь...
— сказал он. Любовь ли это? Хотелось бы быть в этом уверенной.
Люблю ли я его? Моя чувственность меня испугала. Но, может, это лишь
вспышка, разгул той силы, которую я слишком долго обуздывала, а потом я,
скорее всего, пойму, что люблю его... Если бы он сейчас вернулся и постучал
в мою ставню... Да, конечно же, я его люблю. Я с волнением вспоминаю какие-
то его интонации, эхо его влюблённого гула ещё гудит во мне, и у меня
перехватывает дыхание, и ещё он добрый и сильный, он спас меня от
одиночества, когда я уткнулась в его плечо.
Да, да — я его люблю! Кто сделал меня такой пугливой? Я так долго не
колебалась, когда...
О какую могилу споткнулась моя мысль? Бежать уже поздно, я снова встретилась
с моей безжалостной наперсницей, с той, что следит за мной из Зазеркалья.
Ты так долго не колебалась, когда любовь, обрушившись на тебя, раскрыла всю
меру твоего безумия и твоей храбрости! В тот день ты не спрашивала себя,
Любовь ли это! Ты не могла ошибиться: это была она, Любовь, Первая Любовь.
Это была она, и больше её уже никогда не будет! В своём простодушии
маленькой девочки ты её сразу узнала и, не торгуясь, отдала ей своё тело и
своё детское сердце. Это была она — она не объявляет о себе, её не выбирают,
с ней не спорят. И она никогда больше не повторится. Он взял у тебя то, что
ты можешь отдать только единожды: доверие, религиозное изумление перед
первой лаской, новизну твоих слёз, цветок твоего первого страдания!.. Люби,
если тебе удастся, это тебе скорее всего ещё будет дано, но только для того,
чтобы в лучший час твоего бедного счастья ты бы помнила, что в любви
бесценна только первая любовь, чтобы ты ежеминутно терпела наказание,
вспоминая прежнее, и переживала бы ужас вечных сравнений! Даже когда ты
скажешь: Это лучшее из всего, что было!
, ты будешь страдать, понимая, что
ценно только единственное. Есть Бог, который говорит грешнику: Ты меня не
искал бы, если бы уже не нашёл..." Но Любовь не так милосердна. Ты, который
меня нашёл однажды, — говорит она, — теряешь меня навсегда!" Ты
думала, что, расставшись с одним, отстрадала своё? Увы, этому нет конца!
Смакуй, пытаясь воссоздать в своей памяти себя такой, какой ты была прежде,
свою деградацию! Осушай на каждом пиру твоей новой жизни бокал с ядом,
который будет тебе подливать твоя первая, твоя единственная любовь!..
Надо будет поговорить с Марго, признаться ей в том, что произошло,
рассказать про этот солнечный удар, который перевернул мою жизнь... Ибо всё
решилось — мы любим друг друга! Всё решилось, да, впрочем, я и сама полна
решимости. Я послала к чертям все свои воспоминания, и сожаления, и свою
манию плести, как я это называю, сентиментальную филигрань, все свои
если
,
потому что
,
но
,
тем не менее
...
Мы видимся ежедневно, постоянно, он увлекает меня за собой, ошеломляет своим
присутствием, мешает думать. Он всё решает сам, почти приказывает, и я кладу
к его ногам не только свободу, но и самолюбие, потому что позволяю сорить
ради меня деньгами, заваливать мой дом цветами и фруктами, привезёнными из
заморских стран, а ещё я ношу на шее сверкающую стрелочку — она как бы
впилась мне в горло, расцвеченная, словно моей кровью, шлифованными
рубинами.
Однако мы не стали ещё любовниками! Отныне, исполненный терпенья, Макс
обрекает себя и меня на пост помолвки, который нам обоим даётся совсем не
легко — меньше чем за неделю мы оба осунулись и истомились. У него это не
порок, но кокетство мужчины, которому хочется быть желанным и вместе с тем
дать мне то время, которое необходимо, чтобы я как бы сама приняла
решение...
Впрочем, мне и выжидать-то, собственно говоря, больше нечего... теперь я
опасаюсь только этой неведомой мне прежде страсти, вспыхнувшей при первом же
прикосновении к нему и готовой слепо повиноваться... Он, конечно, прав,
оттягивая час, который нас соединит до конца. Теперь я знаю, чего хочу,
знаю, что дар, ожидающий его, будет поистине великолепен. Я не сомневаюсь,
что превзойду все его самые дерзкие надежды! А пока пусть он понемногу
обрабатывает свой сад, если хочет...
А он это часто хочет. К моей радости и тревоге, случаю было угодно, чтобы
этот красивый рослый парень с простыми чертами лица оказался на редкость
проницательным любовником, просто созданным для женщин: он настолько
интуитивен, что его ласки всегда соответствуют всем моим желаниям. Мне
вспоминается — и я краснею — дурацкая фраза одной моей товарки по мюзик-
холлу, когда она расхваливала изощрённость своего нового кавалера:
Поверь,
дорогая, сама бы себе лучше не сделала!
Но... Во что бы то ни стало мне нужно поговорить с Марго! Бедная Марго,
которую я забываю... Что до Амона, то он исчез с моего горизонта. Он всё
знает от Макса и обходит мой дом, как тактичный родственник...
А Браг? Ой, ну и видик же был у него на нашей последней репетиции! Когда я
вышла из автомобиля Макса, он встретил меня своей самой горькой улыбкой
Пьеро, но промолчал. Он даже вёл себя с несвойственной ему и мною не
заслуженной любезностью, потому что в то утро мысли мои были заняты другим,
я всё время ошибалась и смущёно просила прощения. Наконец его всё-таки
прорвало:
— Убирайся! Возвращайся туда, откуда пришла. Натешься с ним вволю и не
появляйся мне на глаза, пока всё это тебе не осто..!
Чем больше я хохотала, тем больше он ярился, похожий на маленького
азиатского дьявола:
— Смейся, смейся! Лучше поглядела бы на свою рожу!
— Мою ро..!
— На ней же всё написано вот такими буквами! И не смотри на меня
глазами Мессалины!.. Вы только полюбуйтесь! — обращаясь к невидимым
богам, вопил он. — В полдень она является с такими вот зыркалами! А
когда я требую, чтобы она выложилась в любовной сцене Дриады, она, будто
назло, изображает из себя невинность.
— Это и в самом деле на мне видно? — спросила я Макса, когда он
вёз меня домой.
В то же зеркало заднего вида над ветровым стеклом, в котором тогда
отражалось моё разочарованное лицо, я вижу теперь свои чуть впалые щёки и
лукавую улыбку любезной лисички. Но словно отсвет какого-то бегущего пламени
то и дело озаряет мои черты, как бы гримируя их, если можно так выразиться,
под
измождённую юность
.
Итак, я во всём признаюсь Марго: расскажу ей, что снова попала в плен, что
счастлива, назову имя того, кого люблю... Мне это будет нелегко. Марго не из
тех, кто говорит:
Я это тебе предсказывала!
, но, думаю, я её огорчу и
разочарую, хотя она и виду не подаст.
Вот уж точно — семь шкур содрали, а
ты снова в живодёрку бежишь
. Ну конечно, бегу, да ещё с какой охотой!..
Я застаю Марго в её большой комнате-мастерской, где она и спит, и ест, и
выращивает своих собак брабантской породы. Она, как всегда, верна себе во
всём. Высокая, прямая, в неизменной вышитой московской косоворотке и длинном
чёрном жакете, с коротко подстриженными жёсткими седыми волосами,
обрамляющими её пергаментно-бледное лицо монахини, она склонилась над
корзинкой, где копошится маленький жёлтый недоносок — крошечная собачка в
фланелевой попонке, которая подымает к ней голову, — я вижу выпуклый,
как у бонзы, лоб и красивые умоляющие глаза белочки... Вокруг меня тявкают и
вертятся, как черти, ещё шесть наглых тварей, и только удар хлыста
заставляет их разбежаться по своим плетёным конуркам.
— Как, Марго, ещё один брабансон? Вот это настоящая страсть!
— Видит Бог, что нет, — говорит Марго и садится напротив меня,
баюкая на коленях больную собаку. — Эту бедняжку я совсем не люблю.
— Вам её подарили?
— Нет, я её, конечно, купила. Это послужит мне наукой, а теперь я буду
обходить лавку этого старого негодяя Артмана, который торгует собаками. Ты
бы только видела эту сучку в витрине — съёжившаяся, мордочка больной крысы и
позвонки, которые можно было перебирать, как чётки... Но главное — её
взгляд... Никто теперь меня не трогает, разве что глаза собаки, которую
продают... Вот я её и купила. Она полуживая — у неё тяжелейший энтерит. В
лавке этого нельзя заметить: им, как допинг, дают какодилат... Я тебя давно
не видела, дитя моё, скажи, ты работаешь?
— Да, Марго, я репетирую...
— Это видно, ты устала.
Привычным движением она берёт меня за подбородок, чтобы запрокинуть и
приблизить к себе моё лицо. Я с тревогой закрываю глаза.
— Да, ты устала, — говорит она серьёзным тоном, — ты
постарела.
— Постарела! Ой! Марго!..
Этим криком отчаяния и слезами, хлынувшими из глаз, я выдаю свой секрет. Я
припадаю к груди моей суровой подруги, которая гладит меня по плечу,
приговаривая:
Бедняжка, бедняжка!
, точно так, как она только что
успокаивала больную собачку.
— Ну, хватит, бедняжка, успокойся... На, это раствор борной кислоты,
промой глаза. Я его только что развела для Миретты. Нет, не платком, возьми
кусок ваты... Ну вот и хорошо... Тебе, видно, сейчас очень нужна твоя
красота, бедняжка?
— Да, да!.. Ой, Марго...
—
Ой, Марго!
Можно подумать, что я тебя била. Погляди, на меня! Ты
рассердилась, бедняжка?
— Нет, Марго...
— Ты же прекрасно знаешь, — продолжает она своим ровным и мягким
голосом, — что ты всегда найдёшь у меня любую помощь, даже самую
мучительную: правду... Что я такого тебе сказала? Я сказала: ты постарела...
— Да... О-ой, Марго!..
— Не начинай всё сначала. Ты постарела лишь за эту неделю! Ты постарела
лишь сегодня! Завтра или через час ты будешь снова на пять лет моложе, а
может, на десять... Пришла бы ты вчера или завтра, я бы, наверно, сказала
тебе:
Гляди-ка, а ты помолодела!
— Подумайте только, Марго, мне скоро исполнится тридцать четыре года!..
— Жалуйся! А мне пятьдесят два.
— Это не одно и то же. Мне сейчас просто необходимо, Марго, быть
красивой, молодой, счастливой... Я... Я...
— У тебя появился любовник?
Голос у неё по-прежнему мягкий, но выражение лица чуть-чуть изменилось.
— У меня нет любовника, Марго. Но несомненно, что... вскоре он будет...
Но... знаете, я его люблю!
Эта глупая попытка как бы оправдаться развеселила Марго.
— А-а! Ты, оказывается, его любишь?.. И он тебя тоже любит?..
— Так!
И горделивым жестом я заверяю подругу, что на этот счёт не может быть и тени
сомнений.
— Это хорошо. А... сколько ему лет?
— Мы ровесники, ему тоже скоро тридцать четыре.
— Это хорошо.
Мне больше нечего добавить. Я чувствую себя ужасно неловко. Я рассчитывала,
что после первого радостного смущения смогу не спеша выболтать ей свою
радость, рассказать всё о моём друге — и про цвет его волос, и про форму
рук, и про его доброту, и про его честность...
— Он... Вы знаете... он очень милый, Марго... — отважилась я сказать, хоть и очень робко.
— Тем лучше, дитя моё. У вас есть какие-либо планы?
— Планы?.. Нет, мы ещё ни о чём таком не думали... Время есть...
— Это верно, время у вас есть... А твои гастроли? Эти новые
обстоятельства им не помешают?
— Мои гастроли? Всё остаётся в силе.
— А твоего... этого самого... ты что, с собой берёшь?
Хотя слёзы мои ещё не высохли, я не могу не рассмеяться: Марго говорит о
моём друге с деликатным отвращением, как о чём-то грязном.
— Да, я его беру с собой... То есть, по правде говоря. Марго, я ещё не
знаю. Посмотрим...
Моя свояченица поднимает брови:
— Ты не знае
...Закладка в соц.сетях
