Жанр: Любовные романы
Странница
...ь на выход, и я совершаю над
собой усилие, чтобы не наклониться над ним, не приподнять его, не позвать на
помощь. Его товарищи и старый машинист сцены, стоя неподалёку, лишь
покачивают головами и говорят со значением:
Бути — из тех артистов, кто
выкладывается до конца
.
— Скорей, скорей, поезд отходит! Они там, в зале, не так уж бесятся из-
за отсутствия Жаден. Нам повезло!
Браг подталкивает меня вверх по железной лестнице. От пропылённой жары и
резкого цвета прожекторов у меня начинает кружиться голова. Утро пронеслось
словно беспокойный сон, я оглянуться не успела, как пролетела половина дня,
остался только нервический озноб и какое-то томление в желудке, которое
бывает, когда тебя вдруг резко будят посреди ночи. Через час уже время
обедать, а потом придётся брать такси, и всё начинать сначала... И так я
буду жить ещё целый месяц! Нынешний спектакль пользуется, можно сказать,
успехом, и его надо сохранить до обновления программы.
— Нам здесь хорошо, — говорит Браг. — Сорок дней можно ни о
чём не думать!
И он довольно потирает руки.
Ни о чём не думать... Если бы я могла, как он. А у меня и эти сорок дней, и
весь год, и вся жизнь — чтобы думать... Сколько ещё лет мне суждено
таскаться со своим
дарованием
, которое все в один голос вежливо именуют
интересным
, из мюзик-холла в театр, а из театра в казино. Кроме того, у
меня отмечают
выразительную мимику
,
чёткую дикцию
и
безупречную
пластику
. Это очень мило с их стороны. Это даже больше, чем можно было бы
желать. Но... куда это ведёт?
Ну вот! Я чувствую, что надвигается полоса мрачного настроения... Я жду его,
как чего-то привычного, со спокойным сердцем, заранее зная, что различу все
его обычные этапы и ещё раз сумею его одолеть. Никто ничего не узнает.
Сегодня вечером Браг сверлит меня своим проницательным глазом, но
ограничивается банальной фразой:
— Опять витаешь в облаках, да?..
Вернувшись в гримуборную, я смываю с рук смородинную кровь перед зеркалом, в
котором я и моя загримированная наперсница меряемся силами, как достойные
друг друга противники.
Страдать... Сожалеть... Продлевать бессонницей и всяким бредом самые
глубокие часы ночи — всего этого мне не избежать. Я шагаю навстречу этой
неизбежности в каком-то раже мрачной весёлости, со всем бесстрашием молодого
существа, способного ещё сопротивляться, видавшего и не такое... Две
привычки позволяют мне сдерживать слёзы: привычка таить свои мысли и
привычка красить ресницы...
— Войдите!
В дверь мою постучали, и я откликнулась машинально, целиком ушедшая в себя.
Это не Браг, не старая костюмерша, а какой-то незнакомец, высокий,
худощавый, темноволосый. Он склоняет голову и выпаливает на одном дыхании:
— Мадам, вот уже неделя, как я каждый вечер прихожу в
Ампире
, чтобы
аплодировать вам. Извините меня за то, что мой визит, быть может...
неуместен, но мне казалось, что восхищение вашим талантом... вашей
пластичностью, отчасти оправдывает такое... некорректное вторжение и что...
Я ничего не отвечаю этому идиоту. Ещё вся мокрая, в полурасстёгнутом платье,
я, тяжело дыша, смываю с рук красную краску и гляжу на него с таким
бешенством, что его красивая фраза испускает дух, так и не дойдя до конца...
Дать ему пощёчину? Отпечатать на его щеках мою мокрую, недомытую пятерню?
Или гневно крикнуть ему в лицо, так резко очерченное, костлявое,
перерезанное линией чёрных усов, слова, которым я обучилась за кулисами и на
улице?..
У этого захватчика угольно-чёрные печальные глаза... Уж не знаю, как он
понял мой взгляд и моё молчание, только выражение его лица вдруг изменилось.
— Простите, мадам, я повёл себя, как болван и грубый человек, но, увы,
слишком поздно это заметил. Выставите меня за дверь, я это заслужил. Но
только позвольте прежде выразить вам своё искреннее уважение.
И он поклонился, как бы собираясь уйти, но... не ушёл. С уличной мужской
наглостью выжидает он секунду-другую награду за то, что так повернул
разговор и — Бог ты мой, не такая уж я непреклонная! — получает её:
— В таком случае, мсье, я скажу вам любезно то, что сказала бы не щадя
вас: уходите!
Я с улыбкой, уже добродушно, указываю ему на дверь. Но он не улыбается. Он
стоит, упрямо склонив голову, и кисть его опущенной вдоль тела руки сжата в
кулак. В этой позе есть что-то почти угрожающее и вместе с тем неуклюжее — у
него сейчас нелепый вид дровосека в воскресном костюме. Свет лампы, висящей
под потолком, бликует в его чёрных, разделённых на пробор, гладких, словно
покрытых лаком, волосах. Но его глубоко посаженных глаз я не вижу...
Он не улыбается, потому что хочет мной обладать, это ясно.
Он не желает мне добра, этот человек, он желает меня. Ему сейчас не до
улыбок, даже двусмысленных. Меня это начинает тяготить, я предпочла бы,
чтобы он был весело возбуждён и чувствовал себя уверенно в роли мужчины,
который хорошо пообедал, а потом долго пялил глаза на сцену из первого ряда
партера...
Страстное желание отягощает его, словно тяжёлый меч.
— Чего же вы не уходите, мсье?
Он отвечает поспешно, словно я его разбудила:
— Ухожу, ухожу, мадам! Конечно, ухожу. Прошу вас принять мои извинения
и...
— ...выражение глубокого к вам почтения! — невольно подхватила я.
Ничего смешного здесь не было, но он смеётся, наконец смеётся, с его лица
слетело то упрямое выражение, от которого я терялась...
— Как мило вы мне подсказали, мадам. Я хотел у вас ещё спросить...
— Ну уж нет! Немедленно выметайтесь! Я и так проявила непонятное
долготерпение и рискую заболеть бронхитом, если тотчас не скину этого
платья, в котором мне было так жарко, как трём грузчикам вместе взятым.
Указательным пальцем я толкаю его к выходу, потому что едва я сказала, что
должна снять платье, как на его лице снова появилось мрачное,
сосредоточенное выражение... Уже затворив за ним дверь и задвинув задвижку,
я слышу его приглушённый, молящий голос:
— Мадам, мадам, я только хотел бы знать, любите ли вы цветы и какие?
— Мсье, мсье, оставьте меня в покое! Я ведь не спрашиваю вас, каких
поэтов вы любите и предпочитаете ли вы море горам! Уходите!
— Ухожу, мадам! Всего доброго!
Уф!.. Этот долговязый мужлан прервал мой приступ мрака. И за то спасибо.
Вот такие-то победы я и одерживаю последние три года... Господин с
одиннадцатого места в партере, господин с четвертого места ложи на
авансцене, сутенёр с галёрки. Записка, ещё одна записка, букет цветов, снова
записка — и всё! Моё молчание их быстро охлаждает, и я должна признаться,
что особенно они не упорствуют в своих домогательствах.
Судьба, которая отныне бережёт мои силы, как будто сама отводит от меня
упрямых обожателей, этих охотников, которые ни перед чем не отступают... Те,
кому я нравлюсь, не посылают мне любовных писем. Торопливые, грубые и
неуклюжие записки выдают их желания, но не мысли... Исключение составляет
лишь один бедный мальчик, который на двенадцати страницах излагал свою
болтливую и униженную любовь. Должно быть, он очень молод. Он воображал себя
этаким прекрасным принцем, бедняга, и богатым, и всемогущим:
Я пишу вам всё
это за стойкой у торговца вином, где я завтракаю, и всякий раз, когда я
поднимаю голову, я вижу в зеркале свою противную рожу...
И тем не менее этот поклонник с
противной рожей
о ком-то мечтал в своих
воздушных замках и заколдованных лесах.
А вот меня никто не ждёт на моём торном пути, который не ведёт ни к славе,
ни к богатству, ни к любви.
Впрочем, к любви, это я хорошо знаю, вообще не ведёт никакой путь. Это она
сама кидается вам наперерез. Она навсегда преграждает вам путь, а если почему-
либо сходит с него, то путь ваш оказывается перерытым, разрушенным.
То, что осталось от моей жизни, напоминает детскую игру, состоящую из
двухсот пятидесяти маленьких, пёстрых, неправильной формы кусочков фанеры...
Должна ли я терпеливо подбирать эти кусочки, прикладывая их один к другому,
чтобы составить в конце концов простенькую картинку: мирный домик,
окружённый густым лесом? Нет, нет, кто-то стёр все линии этого милого
пейзажа. Я не отыщу даже частичку синей крыши, расцвеченной жёлтым
лишайником, ни нетронутого виноградника, ни дремучего леса без птиц.
Восемь лет в браке и три года в разводе — вот что заполнило треть моей
жизни.
Мой бывший муж? Да вы все его знаете. Это Адольф Таиланди, художник,
прославившийся своими пастельными работами. Вот уже двадцать лет как он
пишет одни и те же портреты женщин: на дымно-золотистом фоне, заимствованном
у Леви-Дюрмера, стоит декольтированная дама; её волосы, будто драгоценная
вата, этаким нимбом окружают бархатистое лицо. Кожа у висков, на затенённой
шее, в округлости груди всё такая же немыслимо бархатистая, окрашена
радужным отливом, подобным голубоватой дымке на тёмном винограде, к которому
так и тянутся губы.
— Ни Потель, ни Шабо не написали бы лучше, — сказал однажды Форэн,
любуясь пастелью моего мужа.
Если не считать уменья изобразить эту пресловутую
бархатистость
, то у
Адольфа Таиланди, как мне кажется, нет таланта. Но я охотно признаю, что его
портреты на редкость привлекательны, особенно для тех женщин, которые ему
позируют.
Ну, прежде всего, в каждой своей модели он самым решительным образом
прозревает блондинку. Даже скудную шевелюру госпожи де Гюимон-Фотрю он
расцветил неизвестно откуда взявшимися ало-золотистыми отсветами, дающими
рефлексы на её матовых щеках и крыльях носа, превратив тем самым эту
худосочную брюнетку в блудливую златокудрую венецианку.
В своё время Таиланди сделал и мой портрет... Меня невозможно узнать в этой
маленькой вакханке с каким-то странно святящимся носом — солнечный блик
прикрыл моё лицо, словно перламутровая маска, — и я до сих пор помню,
как была удивлена, обнаружив себя яркой блондинкой. Помню также шумный
успех, который имела эта пастель и все последовавшие за ней. Это были
портреты госпожи де Гюимон-Фотрю, баронессы Авло, госпожи де Шалис, госпожи
Робер-Дюран, певицы Жанны Доре, а потом пошли модели менее прославленные,
поскольку их имена сохранились в тайне и обозначались инициалами:
мадемуазель Ж. Р., мадемуазель С. С, госпожа У., госпожа фон О., госпожа Ф.
В.
Это было уже в то время, когда Адольф Таиланди с цинизмом красивого мужчины,
который так ему шёл, заявлял:
— Моделями мне могут служить только любовницы, а любовницами — модели.
Что до меня, то я всё же обнаружила в нём настоящий талант — талант к
вранью. Ни одна женщина, ни одна из его женщин не могла так, как я. оценить
его исступлённую страсть к вранью, восхищаться ею, бояться и проклинать её.
Адольф Таиланди врал одержимо, сладострастно, неутомимо и почти невольно.
Для него адюльтер был лишь одной из форм, и вовсе не самой желанной, всё
того же вранья. Он буквально расцветал во вранье, врал с такой охотой,
разнообразием и щедростью, что годы не смогли этого исчерпать. В то время
как он, учитывая тысячи мелочей и предосторожностей, искусно плёл тончайшее
кружево своих тщательно продуманных предательств с изысканным рисунком,
сочинённым его коварством, этой основополагающей чертой его характера, он
без удержу тратил свой пыл на грубую, совершенно бессмысленную, хамскую
ложь, на глупые детские сказочки.
Я встретилась с ним, вышла за него замуж и прожила с ним больше восьми
лет... Что я о нём знаю? Что он рисует пастелью и имеет любовниц. А ещё я
знаю, что ему каждодневно удаётся являть себя разным людям в разных
обличиях: для одного он
работяга
, который думает только о своей профессии,
для другой — соблазнительный распутник без совести и чести, для третьей —
по-отечески заботливый любовник, который придаёт мимолётной связи острый
привкус кровосмесительства, для четвёртой — усталый разочарованный стареющий
мастер, украшающий свою осень изысканной идиллией. Есть и такая, для которой
он всего лишь ещё красивый мужчина, начисто лишенный предрассудков, готовый
на любую шалость, а ещё есть гусыня из хорошей семьи, влюблённая в него без
памяти, которую Адольф Таиланди хлещет наотмашь, терзает отвергает потом
снова приближает к себе со всей литературной жестокостью
художника из
светского романа
.
Тот же Таиланди безо всякого перехода появляется в не менее традиционной, но
куда более старомодной маске
художника
, который, чтобы побороть последнее
сопротивление семейной дамочки, матери двоих детей, крошит свои мелки, рвёт
в клочья набросок, проливает настоящие слёзы, от которых намокают его усы
а-ля Вильгельм II, и, схватив испанскую фетровую шляпу, очертя голову бежит
топиться в Сене.
Есть ещё и много других Таиланди, которых я так никогда и не узнаю. Впрочем,
ещё одного Таиланди я знаю, и, быть может, самого страшного: Таиланди —
делового человека, ловкого стяжателя, мошенника, циничного и грубого, то
неподвижного, то неуловимого, в соответствии с требованиями момента.
Кто же изо всех этих Таиланди настоящий? Откровенно скажу: не знаю. Я думаю,
что такового — настоящего — просто нет... Этот бальзаковский гений вранья
вдруг в один прекрасный день перестал приводить меня в отчаяние, даже
интересовать перестал. Но прежде он был для меня чем-то вроде ужасного
Макиавелли. А на самом деле он всего лишь Фреголи, виртуозный лицедей.
Между тем он продолжал жить как жил. Иногда я думаю с тепловатым сочувствием
о его второй жене... Торжествует ли она ещё, благодушная, влюблённая, то,
что называет своей победой надо мной? Нет, теперь она, испуганная и
бессильная, начинает узнавать того, за кого вышла замуж.
Господи! Как я была молода и как любила этого человека! И как страдала!..
Это не крик боли, не жалоба, не жажда возмездия, я иногда произношу эти
слова тем же тоном, как говорят:
Если бы вы только знали, как тяжело я
болела четыре года тому назад
. Когда я теперь признаюсь:
Я ревновала его
так, что хотела убить и самой умереть
, то это вроде того, как старики
рассказывают:
В семидесятом году мы ели крыс...
Они это помнят, но от тех
ужасных дней осталось лишь одно воспоминание. Они знают, что ели крыс, но не
могут оживить в себе ни дрожи отвращения, ни голодного озноба.
После его первых измен, после бунта и смирения молодой любви, которая так
упорствовала в своём желании надеяться и жить, я начала страдать, страдать
гордо и упрямо, и заниматься литературой.
Ради удовольствия снова найти себе прибежище в недавнем прошлом я написала
большой роман из провинциальной жизни
Плющ на стене
, безмятежный, плоский
и ясный, как озёра на моей родине, целомудренный роман о любви и замужестве,
довольно простодушный, милый, который имел неожиданный и ничему не
соответствующий успех. Во всех иллюстрированных журналах появилась моя
фотография, а
Современная жизнь
присудила мне свою ежегодную литературную
премию. Так неожиданно мы, Адольф и я, стали
самой интересной парой в
Париже
, которую все приглашают на обед и демонстрируют знатным
иностранцам...
Вы не знаете чету Таиланди? У Рене Таиланди замечательный
талант. — В самом деле! А он? — О! Он неотразим!
Моя вторая книга,
Рядом с любовью
, расходилась куда хуже. Между тем,
сочиняя её, я предавалась сладострастию письма, терпеливой борьбе с фразой,
которая вдруг становится податливой и распластывается перед тобой, как
ручной зверёк... А иногда всё по-другому — долгое ожидание, засада, и нужное
слово поймано... Верно, второй мой роман плохо продавался, но он принёс мне,
как это говорят? — ах да! —
уважение в литературных кругах
. Что
же до третьей книги —
Лес без птиц
, то она сразу же провалилась и так и не
вынырнула. Она-то и есть моя любимица, мой
неведомый шедевр
... Её находят
многословной, сбивчивой, растянутой, непонятной... Но и теперь ещё, когда я
её открываю, она мне по-прежнему нравится, да и я себе в ней нравлюсь.
Непонятно? Для вас — быть может. Но для меня её тёплая темнота высветляется.
Для меня то или иное слово мигом оживляет в памяти запахи и цвета прожитых
часов, оно звучит, оно полно жизни и таинственно, как раковина, в которой
гудит море. И мне кажется, что я меньше любила бы эту книгу, если бы вы её
тоже любили... Можете не волноваться! Второй такой книги я уже не напишу, я
просто не смогу.
Теперь у меня другая работа, другие заботы, и главная из них — зарабатывать
себе на жизнь, менять на звонкую монету свои движения, танцы, звуки своего
голоса... К этому я быстро привыкла и даже вошла во вкус, проявив чисто
женскую жадность к деньгам. А то, что я зарабатываю себе на жизнь, —
это факт. В минуты доброго расположения я говорю себе и не устаю это
радостно повторять:
Я сама зарабатываю себе на жизнь!
Мюзик-холл, где я
выступаю как пантомимистка, танцовщица, а при случае — и как актриса,
превратил меня в честную, жёсткую коммерсантку, которая, себе на удивление,
стала считать, вести деловые переговоры и торговаться...
Никто не понимал нашего разрыва. Но кто бы мог понять моё прежнее
долготерпенье, моё трусливое жалкое попустительство? Увы! Простить трудно
лишь первый раз... Адольф очень скоро убедился, что я принадлежу к лучшей
породе истинных самок, к тем, которые, простив в первый раз, готовы, если с
ними обходиться умело, терпеть обман и постепенно к нему привыкнуть... О,
каким он был умелым учителем! Как ловко сочетал снисходительность с
требовательностью. Случалось даже, что он поднимал на меня руку, когда я
проявляла излишнюю строптивость, но не думаю, чтобы он это делал охотно.
Человек, потерявший самообладание, не бьёт так расчётливо, а он бил меня
время от времени исключительно для того, чтобы поднять свой авторитет. Во
время нашего развода все были склонны обвинять меня одну, чтобы обелить
неотразимого Таиланди
, виноватого лишь в том, что он нравится и предаёт. Я
чуть было не отступила, совсем растерялась и едва не вернулась к своей
прежней покорности из-за того шума, который поднялся вокруг нас...
— Представляете, он изменяет ей уже восемь лет кряду, а она только
спохватилась!..
Меня посещали друзья, пользующиеся большим весом в обществе, и авторитетно
заявляли:
Такова жизнь
. Приходили и пожилые родственники, чей самый
серьёзный аргумент звучал так:
— Что делать, детка!..
Что делать? Это я очень хорошо знала. С меня было довольно. Что делать?
Лучше умереть, чем дальше влачить эту жалкую жизнь униженной женщины, у
которой
есть всё, чтобы быть счастливой
. Лучше умереть или отведать горечь
нищеты перед самоубийством, но только не видеть больше Адольфа Таиланди,
того самого Адольфа Таиланди, который так берёг интимность супружеских
отношений и умел предупредить меня, не повышая голоса, но выпячивая свою
страшную челюсть жандармского адъютанта:
— Я завтра начинаю писать портрет госпожи Мотье. И будьте любезны,
чтобы не было такой недовольной рожи.
Лучше умереть, пережить самые страшные крушения, чем вдруг заметить
неуклюжее движение, когда прячут помятое письмо, или присутствовать при фальшиво-
безразличном разговоре по телефону, или перехватить красноречивый взгляд
лакея, или слушать, как он бросает мне небрежным тоном:
— Если не ошибаюсь, вы собирались провести два дня у вашей матушки?
Лучше навсегда покинуть этот дом, чем унизиться до того, чтобы весь день
гулять с одной из любовниц моего мужа, в то время как он в полной
безопасности развлекается с другой. Лучше навсегда покинуть этот дом и
умереть, лишь бы не делать больше вида, что ни о чём не подозреваешь, не
ждать ночи напролёт, лежать не сомкнув глаз в слишком большой пустой
кровати, не строить больше планов мести, которые рождаются в темноте и
становятся всё более и более замысловатыми от гневных ударов отравленного
ревностью сердца, но разом исчезают при повороте ключа в замке, когда
знакомый голос весело восклицает:
— Как, ты ещё не спишь? С меня было довольно.
Можно привыкнуть к голоду, к зубной боли, к резям в желудке, можно даже
привыкнуть к отсутствию любимого существа, но к ревности привыкнуть
невозможно. И случилось то, что Адольф Таиланди, который обычно всё до
мелочи учитывал, не мог предвидеть: в тот день, когда он, чтобы
непринуждённей расположиться с госпожой Мотье на большом диване в своей
мастерской, весьма бесцеремонно выставил меня за дверь моей же квартиры, я
домой не вернулась. Я не вернулась ни в этот вечер, ни в следующий, ни
потом. И вот тут-то и кончается — вернее, начинается моя история.
Не буду говорить о коротком и печальном периоде моей новой жизни, когда я
принимала всё с тем же мрачным видом и порицания, и утешения, и советы, и
даже поздравления. Я вела себя так, что у моих самых упорных друзей — их
было совсем немного, — которые звонили в дверь моей крошечной, снятой
не выбирая квартирки, вскоре опустились руки. Навещавшие меня люди давали
мне понять, что они бросают вызов общественному мнению, нашему святому,
всевластному и гнусному общественному мнению, и я, оскорблённая этим, в
приступе ярости разом разорвала все нити, связывающие меня с моим прошлым.
Ну так что же? Одиночество? Да, одиночество, не считая двух-трёх друзей.
Упрямцы, не отлипавшие от меня, готовые терпеть все мои фокусы. Как
нелюбезно я их встречала, но как я их любила! И как боялась, провожая, что
они больше не вернутся!..
Одиночество? Да, одиночество. Оно пугало меня как лекарство, которое могло
стать смертельным. А потом я обнаружила, что... я всего-навсего продолжаю
жить одна. Я давно к этому привыкла, с самого детства, и лишь первые годы
замужества ненадолго прервали эту привычку, а потом с первых же супружеских
измен всё пошло по-прежнему — я жила стиснув зубы, слёз уже не было, и это
самое банальное в моей истории. Сколько женщин знают этот уход в себя, эту
терпеливую покорность, пришедшую на смену бунту и рыданиям? Я отдаю им
должное, а тем самым и возношу себя: только в страдании женщина может
преодолеть свою посредственность. Её выдержка не имеет предела, её терпение
можно испытывать, злоупотреблять им, не боясь, что она умрёт, —
конечно, при условии, что физический страх или религиозные соображения не
позволят ей прибегнуть к спасительному самоубийству.
Она умирает от горя... Она умерла от горя...
Услышав эти стереотипные
фразы, не испытывайте сочувствия, а покачайте головой скептически: женщина
не может умереть от горя. Это такое могучее животное, его не так-то легко
убить. Вы, наверное, думаете, что горе её подтачивает? Ничуть не бывало.
Родившись немощной, слабой, она обретает благодаря страданию железные нервы,
несгибаемую гордость, способность выжидать и таиться — и это придаёт ей
значительность и презрение к тем, кто счастлив. Страдание и притворство, как
ежедневная опасная гимнастика, делают её сильной и гибкой... Ибо она
постоянно пребывает во власти соблазна, самого захватывающего, самого
сладостного, самого привлекательного, — соблазна отомстить. Случается,
что она, слишком слабая либо слишком любящая, убивает... В этом случае она
явит миру пример озадачивающей женской выдержки. Она изумит своих судей,
утомит их во время нескончаемых заседаний, исчерпает их силы, словно матёрая
волчица, петляющая, чтобы вконец измотать преследующую её свору молодых
собак... Вы можете не сомневаться, что долгое терпенье и тайные страданья
сформировали, закалили, ожесточили эту женщину, о которой все говорят:
— Ну, она из железа!..
Нет, она просто
из женщины
, и этим всё сказано.
Одиночество... Свобода... Моя весёлая и трудная работа пантомимистки и
танцовщицы... Радостные и усталые мышцы, новая забота, которая помогает
забыть старую, — самой зарабатывать себе на хлеб, на одежду и жильё...
Вот какой сразу же стала моя судьба, причём к этому надо ещё добавить
яростное недоверие и отвращение к той среде, в которой я прежде жила и
страдала, дурацкий страх перед всеми мужчинами, да и женщинами тоже... У
меня появилась болезненная потребность не знать, что происходит вокруг меня,
и общаться с совсем уж примитивными созданиями, которые почти не думают... И
ещё одна странность, которая появилась у меня очень скоро, — я
чувствовала себя в безопасности, ограждённой от мне подобных, только на
сцене — барьер рампы оборонял меня от всех.
Ещё одно воскресенье... Пасмурные холодные дни сменились ясными, и мы с
собакой, чтобы проветриться, решили погулять часочек, от одиннадцати до
полудня,
...Закладка в соц.сетях
