Жанр: Любовные романы
Странница
...еперь она, полуголая, танцует перед ними...
Ну хватит! Что-то я сегодня слишком ясно всё вижу, и если не возьму себя в
руки, то вконец испорчу свой танец... И я танцую, только танцую... Вот
прекрасная змея свивается в кольцо на персидском ковре, вот египетский
кувшин наклоняется, проливая поток душистых волос, вот собирается и
возносится грозовая синяя туча, вот хищный зверь рвётся вперёд, замирает,
настороженно изогнувшись, вот сфинкс цвета белого песка лежит, опершись
локтями о пол, и напряжённая грудь покоится между лапами. Я беру себя в руки
и ничего не упускаю. Танцуй! Танцуй! Да разве эти люди в зале существуют?
Нет, реальны только танец, свет, свобода, музыка... Ритмом передать свою
мысль, выразить её в красивых жестах. Одно моё ничем не стеснённое движение
— разве его недостаточно, чтобы посрамить эти плотные тела, затянутые в
жёсткие корсеты, оскорблённые модой, которая непременно требует худобы?
Но есть и более увлекательное занятие, нежели их унижать. Я хочу хоть на
мгновение их покорить! Ещё одно небольшое усилие: уже головы сидящих в зале,
тщательно причёсанные, украшенные драгоценностями, послушно поворачиваются
вслед за мной. Сейчас погаснет в их глазах мстительный пламень, эти
очарованные звери покорятся мне и улыбнутся...
Танец окончен, аплодисменты и негромкий шум прерывают возникшее очарование.
Я исчезаю, чтобы тут же вернуться на поклоны и одарить всех улыбкой... В
самом конце этой большой гостиной я замечаю мужчину, который, жестикулируя,
кричит
браво!
Мне знакомы и этот голос, и эта высокая тёмная фигура.
Да ведь это же как будто тот тип, что припёрся ко мне в гримуборную...
Долговязый мужлан!.. Все сомнения на этот счёт разом рассеиваются, потому
что он, потупив глаза, входит в гостиную для артистов, где кроме меня
находится и моя аккомпаниаторша. Он не один, его сопровождает другой
долговязый мужлан, по повадке судя — хозяин дома.
— Здравствуйте, мадам, — приветствует он меня.
— Здравствуйте, мсье...
— Разрешите мне поблагодарить вас за то, что вы согласились принять
участие... и выразить вам наше восхищение...
— Да полноте, мсье...
— Я — Анри Дюферейн-Шотель.
— Весьма рада...
— А это мой брат, Максим Дюферейн-Шотель, который жаждет быть вам
представлен.
Мой вчерашний Долговязый Мужлан снова кланяется и ухитряется схватить для
поцелуя мою руку, которой я придерживаю свой синий газовый шлейф... Он стоит
молча и явно чувствует себя куда менее уверенно, нежели накануне в моей
гримуборной...
Тем временем Дюферейн-Шотель № 1 смущённо мнёт в руках запечатанный
конверт.
— Я... Должен ли я передать это господину Саломону, вашему импресарио,
или, быть может, непосредственно вам?..
Дюферейн-Шотель № 2, ставший вдруг пунцовым, несмотря на смуглость
кожи, метнул на брата гневный взгляд, и в этот момент оба оказались
удивительно похожими друг на друга.
Чего же тут смущаться? Я весело прихожу им на помощь:
— Мне, мсье, просто мне! Давайте сюда ваш конверт или лучше суньте его
в мои ноты, потому что, признаюсь вам, костюм, в котором я танцую, не имеет
карманов!..
Оба хохочут с облегчением, по-мальчишески, а я, отклонив лукавое предложение
Дюферейн-Шотеля № 2, который пугает меня хулиганами в районе площади
Терн, возвращаюсь домой одна, радостно сжимая в руке купюру в пятьсот
франков, и ложусь спать.
Чтобы опустить руку в ящик для записок артистам, висящий на стене у входа в
мюзик-холл, где билетёры проверяют билеты, я вынуждена потревожить красивого
кота
в кепке — этакого типичного представителя тех уличных молодцов,
которыми кишмя кишит район вокруг
Ампире-Клиши
. Хотя благодаря рисункам,
карикатурам, театрам и кафешантанам уже давным-давно высмеян внешний облик
сутенёров, они по-прежнему остаются верны своим свитерам, цветным сорочкам
без воротничков, кепкам, пиджакам, кокетливо обтягивающим ягодицы из-за
того, что руки всегда засунуты в карманы, прилипшим к губам погасшим окуркам
и домашним туфлям на войлочной подмётке, чтобы неслышно ступать... По
субботам и воскресеньям эти господа наполовину заполняют наш зал, теснятся
на балконе, а кое-кто из них раскошеливается на лишние два франка двадцать
пять сантимов, чтобы заранее приобрести билеты у самой рампы. Это наши
верные и страстные поклонники. Они вступают в разговоры с артистами, шикают,
освистывают, устраивают овации и умеют бросить двусмысленное словечко или
выкрикнуть явную непристойность, которые будоражат весь зал.
Бывает, они просто пьянеют от своего успеха, и тогда поднимается невесть
что. С одной стороны балкона на другую идёт переброска известными шутками на
самом что ни на есть площадном жаргоне, потом все начинают орать как
полоумные и швырять друг в друга тем, что попадётся под руку, и тогда тут же
появляется наряд полиции... Артисту, исполняющему в это время свой номер,
надлежит скромно выжидать с нейтральным выражением лица окончания этого
безумия, иначе все апельсинные корки, скомканные программки и мелочь изменят
своё направление и полетят на сцену. Из соображений элементарной
безопасности артисту нельзя продолжать петь прерванную песню.
Но это, повторяю, лишь краткие вспышки, перепалки, которые случаются только
в субботние и воскресные вечера. Служба порядка очень хорошо поставлена в
Ампире-Клиши
, где во всём чувствуется твёрдая рука госпожи директрисы —
Хозяйки!
Энергичная брюнетка, вся в драгоценностях, она восседает в эту пятницу, как
и каждый вечер, за конторкой возле билетёров. От её блестящих шустрых глаз
ничто не ускользает, и служители, убирающие зрительный зал, ни за что бы не
рискнули оставить невыметенными даже самые тёмные углы. В этот момент взгляд
её ужасных глаз испепеляет крепко скроенного мужчину, по виду — настоящего
бандита, пришедшего, чтобы зарезервировать на субботу своё излюбленное место
в центре первого ряда балкона, напротив сцены, одно из тех плетёных кресел,
в котором можно расположиться, так сказать, по-жабьи: подавшись вперёд,
облокотившись о барьер и уперев подбородок в сложенные кисти рук. Хозяйка
решительно отказывает ему, но без лишнего шума, с видом истинной
укротительницы диких зверей.
— Забирай свои сорок пять су, и чтобы духа твоего здесь не было!
Крепыш, беспомощно уронив руки, стоит перед ней, покачиваясь, как медведь:
— Это почему же, госпожа Барне? Что я такого сделал?
— И ты ещё спрашиваешь:
Что я такого сделал?
Думаешь, я не видела
тебя в прошлую субботу? Ведь это ты сидел на первом кресле балкона, так или
не так?
— Ну, сидел...
— И это ты встал во время пантомимы и закричал:
Она показывает только
одну сиську, а я заплатил за билет две монеты, по одной за каждую!
Так или
не так?
Крепыш, красный как рак, прижимая руку к сердцу, пытается оправдаться:
— Ну, я... Но, госпожа Барне, поверьте, я умею себя вести. Ну,
поверьте, госпожа Барне, я знаю, что так поступать нехорошо!.. Я обещаю,
госпожа Барне, что больше я...
Королева
Ампире
безжалостно взмахивает десницей.
— Ты мне не запудривай мозги! Я ведь тебя видела, верно? Этого
довольно. Раньше, чем через неделю, билета тебе не будет. Кому говорю,
спрячь свои сорок пять су и не появляйся здесь до следующей субботы или
воскресенья. А теперь — марш отсюда!
Сцена изгнания крепыша, наказанного на неделю, стоит того, чтобы я потеряла
ещё несколько минут.
Ссутулившись, он выходит, бесшумно ступая своими войлочными подмётками, и
только на улице его физиономия обретает своё привычное наглое выражение. Но
видно, что душа у него ни к чему не лежит, походка его уныла, и на некоторое
время нет разницы между этой опасной тварью и ребёнком, оставленным без
сладкого.
На железной лестнице, ведущей в гримуборные, вместе с тёплым воздухом от
калорифера, отдающим сырой извёсткой, углём и почему-то нашатырным спиртом,
до меня то внятно, то невнятно доносится пенье Жаден. Этакая маленькая
дрянь, она всё-таки вернулась к своей публике и снова овладела ею! Стоит
только послушать, как громовые волны хохота прокатываются по залу, как
захлёстывает сцену одобрительный гул ей в поддержку.
Её тёплое, чуть с хрипотцой контральто, уже потускневшее от кутежей, а быть
может, и от начала туберкулёза, расплавляет сердца публики самым низменным и
безотказным путём. Забреди случайно какой-нибудь знаменитый антрепренёр,
весьма дальновидный и тонкого художественного вкуса
, в наш вертеп, он тут
же воскликнул бы, услышав пенье Жаден:
— Я беру её, создаю ей рекламу, и вы увидите, что я из неё сделаю через
три месяца!
Самовлюблённую и озлобленную неудачницу — вот что он из неё сделает... Опыты
такого рода обычно не сулят ничего хорошего: где она, наша плохо причёсанная
Жаден, могла бы ярче блистать, чем здесь?
Вот она уже спускается по лестнице — ей-Богу, точно такая же, какою удрала
отсюда: чересчур длинное платье, подол которого изодран каблуками её туфель,
пожелтевшая от несущегося из зала табачного дыма косынка а-ля Мария-
Антуанетта, кое-как прикрывающая её юную тонкую шею с торчащими ключицами,
приподнятое плечико и дерзкий рот со вздёрнутой верхней губой, нежный пушок
которой превратился от слоя дешёвой грубой пудры в некое подобие усиков...
Я испытываю настоящую радость, что снова вижу её, эту уличную девчонку с
вульгарной речью. Она тоже прямо скатывается с последних ступенек лестницы,
чтобы кинуться ко мне и схватить мои руки своими горячими лапками: её
многодневный загул нас странным образом как-то сблизил...
Она идёт за мной в мою гримуборную, и там я позволяю себе весьма сдержанно
выразить ей своё осуждение:
— Я не нахожу слов, Жаден, это просто отвратительно! Разве так можно — бросать своих товарищей!
— Я ездила к матери, — говорит Жаден с самым серьёзным видом.
Но в зеркале она видит, что у неё выражение лица лгуньи, и её разбирает
смех: её детская мордочка становится круглой и собирается в складки, как у
ангорских котят.
— Да кто мне поверит!.. Тут, наверно, без меня сдохнуть можно было от
скуки!
Она так и сияет от наивного тщеславия и в глубине души удивлена, что на
время её отсутствия
Ампире-Клиши
не закрылось...
— А я не изменилась, верно?.. Ой, какие красивые цветы! Разрешите?
И её цепкие пальцы воровки, когда-то ловко хватавшие апельсины с рыночных
лотков, вытаскивают большую тёмно-красную розу прежде, чем я успеваю
распечатать маленький конвертик, приколотый к огромному букету, который ждал
меня на гримировальном столике:
МАКСИМ ДЮФЕРЕЙН-ШОТЕЛЬ.
в знак глубокого уважения
Дюферейн-Шотель! Так вот, оказывается, какая фамилия у Долговязого Мужлана.
С того вечера, как мы выступали в их особняке, я, ленясь открыть справочник
Весь Париж
, в мыслях называла его то Тюро-Данген, то Дюжарден-Бомец, то
Дюге-Труин...
— Вот это клёвые цветы! — восклицает Жаден, пока я
раздеваюсь. — Это от вашего друга? Я протестую с ненужной искренностью:
— Нет-нет! Это в знак благодарности... за один вечер...
— Как жалко, — говорит Жаден со знанием дела. — Это цветы от
человека из хорошего общества. Тот тип, с которым я проваландалась все эти
дни, тоже дарил мне такие...
Я не в силах не расхохотаться — Жаден, рассуждающая о качестве
цветов
и
типов
, неповторима... Она краснеет под осыпающейся, словно мука, дешёвой
пудрой и обижается.
— Чего это вы ржёте? Небось думаете, я свищу, что это был мужчина из
общества? Спросите-ка лучше у машиниста сцены, у Каню, сколько монет я
принесла вчера вечером! Вы только-только ушли.
— Сколько?
— Тысячу шестьсот франков, дорогуша! Это не брехня, спросите у Каню, он
их видел.
Выражает ли моё лицо изумление? Сомневаюсь...
— А что вы будете с ними делать. Жаден?
Она беспечно вытягивает нити из обтрёпанного подола старого сине-белого
платья:
— В кубышку не положу, это уж точно! Позвала в кафе всех рабочих сцены.
Пятьдесят дала Мириам, чтобы она купила себе новую тряпку, она попросила в
долг. А потом и другая подружка, и третья, стали плакаться, что они без
гроша... Может, и правда... А, вот и Бути пришёл! Привет, Бути!
— А, загульная, явилась! Привет!
Бути, галантно убедившись, что я уже в кимоно, отворяет дверь моей
гримуборной и, тряся протянутую Жаден руку, повторяет
привет-привет
. Жесты
его высокомерны, а голос нежный... Но Жаден тут же забывает о нём и, стоя за
моей спиной, продолжает говорить, обращаясь к моему отражению в зеркале:
— Поймите, столько денег мне просто тошно иметь!
— Но... Вы купите себе новые платья... Хотя бы одно, чтобы заменить вот
это.
Она откидывает тыльной стороной руки лёгкие прямые волосы, которые
распадаются на пряди.
— Да что вы! Это платье ещё вполне послужит до постановки ревю. И что
скажут они, увидев, что я бегаю на сторону, чтобы зашибить деньгу, и
возвращаюсь сюда в пижонских платьях!..
Она права. Они — это её знаменитая здешняя публика, требовательная,
ревнивая, которой она вроде бы изменила и которая готова ей это простить, но
только если она вновь появится точно так же плохо одетой и плохо обутой и
будет по-прежнему выглядеть дешёвой уличной девчонкой. Короче говоря, она
должна быть точь-в-точь такой, какою была до побега, до своего проступка...
Помолчав немного, Жаден снова начинает болтать, она явно в своей тарелке,
несмотря на мрачное, напряжённое молчание Бути:
— Я, знаете, купила себе то, что мне было больше всего нужно: шляпу и
муфту с шарфом. Но вы бы видели, какую шляпу! Я вам потом её покажу... Ну,
пока! Бути, ты остаёшься?.. Учти, Бути, я теперь богатая. Я могу купить тебе
всё что захочешь!
— Это слишком мало для меня, спасибо.
Бути ведёт себя подчёркнуто холодно, всем своим видом выражая неодобрение.
Если бы я сказала вслух, что он любит Жаден, я стала бы всеобщим посмешищем.
Поэтому ограничусь тем, что буду так думать.
Бути вскоре уходит, я остаюсь одна с букетом роз, большим, но вполне
заурядным букетом, стянутым светло-зелёной лентой... Иного букета и не мог
преподнести Долговязый Мужлан, а ведь именно таков мой новый поклонник!
В знак глубокого уважения
... За последние три года я получила немало таких
знаков
, признаюсь в этом со всей откровенностью, но никакого
уважения
я
в них не замечала. И всё же эти
знаки
почему-то тайно тешат мою ещё
неутраченную наследственную буржуазность, словно за ними не таится, каким бы
уважением
они не прикрывались, одно намерение, всегда одно и тоже.
В первом ряду партера я, несмотря на свою близорукость, замечаю господина
Дюферейн-Шотеля-младшего. Он сидит прямо, словно аршин проглотил, с
серьёзным выражением лица, а его чёрные волосы блестят, как шёлк цилиндра.
Обрадовавшись тому, что я его увидела и узнала, он безотрывно следит за
всеми моими движениями на сцене, поворачивая голову на собачий манер, вроде
Фосетты, которая вот так глядит на меня, когда я одеваюсь, чтобы уйти из
дому.
Идут дни. Ничто не меняется в моей жизни, кроме того, что появился человек,
который терпеливо выслеживает меня.
Миновали рождество и Новый год. Шумное, лихорадочное веселье сотрясало наш
кафешантан в рождественскую ночь. Больше половины зрителей были пьяны и все
как один орали. С авансцены, где сидели дамы в сверкающих блёстками платьях,
швыряли на галёрку мандарины и двадцатисантимовые сигары. Жаден, которая ещё
с утра набралась, перепутала текст песни и принялась лихо отплясывать какой-
то дикий танец, задирая юбку так, что были видны во всю длину чулки со
спущенными петлями, а растрепавшиеся волосы шлёпали её по спине... Это был и
вправду очень весёлый вечер, а хозяйка нашего заведения с величественным
видом восседала в своей ложе и мысленно подсчитывала королевскую выручку, не
спуская при этом глаз с бокалов на откидных столиках, привинченных к спинкам
кресел...
Браг тоже напился как следует, в нём вдруг взыграла какая-то скабрёзная
фантазия, он скакал за кулисами, будто маленький чёрный похотливый козёл, а
потом в своей гримуборной сымпровизировал монолог человека, мучимого
эротическими галлюцинациями. Он потешно отбивался от преследовавших его
демонов, выкрикивая:
Ой, нет, хватит!.. Оставь меня!..
или:
Только не
так, только не так!.. Ну ладно уж, один разок!..
и сопровождая это вздохами
и стонами, словно его вконец истерзал сладострастный бес.
Что же до Бути, то он, скорчившийся от желудочных спазм, то и дело
прикладывался к бутылке с подогретым голубоватым молоком...
Вместо рождественского ужина я съела прекрасный виноград, выращенный в
теплице, который принёс мой старый друг Амон. Мы отпраздновали рождество
вдвоём с Фосеттой — она грызла конфеты, присланные Долговязым Мужланом, а я
боролась со своего рода ревностью — чувством, похожим на горе ребёнка,
которого забыли пригласить на ёлку...
А что бы я, собственно говоря, хотела? Ужинать с Брагом, или с Амоном, или с
Дюферейн-Шотелем? Бог ты мой, конечно, нет! Так что же? Я не лучше и не хуже
других, и бывают минуты, когда мне хочется запретить людям веселиться в то
время, как я тоскую...
Мои друзья, настоящие, верные, такие, как Амон, — об этом стоит сказать
— все — неудачники, все живут в печали. Может быть, нас всех связывает что-
то вроде
солидарности несчастья
? Нет, я так не думаю.
Мне скорей кажется, что я привлекаю и удерживаю возле себя меланхоликов,
людей одиноких, обречённых на отшельническую жизнь либо на бродячую, вроде
меня... Людей, похожих друг на друга...
Я переживаю эти пустяковые мысли, возвращаясь после визита к Марго.
Марго — это младшая сестра моего бывшего мужа. С детства она мрачно
откликается на это забавное уменьшительное имя, которое идёт ей как корове
седло. Она живёт одна, и всем своим обликом — седеющими, коротко стриженными
волосами, блузой с русской вышивкой и длинным чёрным жакетом — удивительно
похожа на нигилистку.
Разорённая мужем, угнетённая братом, обобранная своим поверенным в делах и
обворованная слугами, она ушла в какую-то мрачную безмятежность,
проявляющуюся одновременно в неизбывной доброте и в молчаливом презрении к
миру. По укоренившейся издавна привычке её обкрадывать окружающие продолжают
общипывать её ренту, и она, как правило, не препятствует этому, но иногда её
вдруг охватывает бешенство, и тогда она выбрасывает на улицу свою кухарку
из-за какой-нибудь жалкой морковки, из-за обсчёта в десять франков.
— Я не против, чтобы меня обворовывали, — кричит Марго, — но
пусть это делают хоть элегантно.
Потом она на долгое время вновь замыкается в своём высокомерном презрении к
окружающим.
В годы моего замужества я мало знала Марго, которая всегда была холодна,
учтива и малословна. Её сдержанность не поощряла моей откровенности.
Однако в тот день, когда мой разрыв с Адольфом стал уже окончательным, она
очень вежливо, без лишних слов, выставила из своего дома моего изумлённого
мужа и с тех пор больше с ним никогда не виделась. Так я узнала, что в лице
Марго приобрела союзницу, друга и поддержку — ведь это она ежемесячно даёт
мне те триста франков, которые оберегают меня от нищеты.
— Прими их, не упирайся, — сказала мне Марго. — Ты не
причинишь мне никакого урона. Это те же десять франков, которые ежедневно
выцыганивал у меня Адольф.
Конечно, я не найду у Марго ни утешения, ни той весёлой атмосферы, которую
мне рекомендовали для исцеления. Но Марго, несомненно, любит меня на свой
лад — правда, обескураживающий, выражающий её отчаяние и порой приводящий в
отчаяние и меня, особенно когда она предрекает мне печальный конец.
— Тебе, дочь моя, — сказала она мне сегодня, — здорово
повезёт, если ты снова не влипнешь в историю с каким-нибудь господином в
духе Адольфа. Ты создана, чтобы тебя сожрали, точь-в-точь как я. Ну что я
как дура проповедую тебе, всё равно вернёшься на круги своя — сколько волка
ни корми, он всё в лес смотрит. Ты ведь из тех, для кого одного Адольфа
мало, опыт тебя ничему не учит.
— Я не перестаю вам удивляться. Марго, всякий раз всё та же
обвинительная речь, — ответила я ей со смехом. —
Ты такая, ты
сякая, ты из тех, кто... из тех, которые...
Дайте мне сперва согрешить, а
уж потом будете на меня сердиться.
Марго кинула на меня один из тех взглядов, которые делают её такой
значительной, — она словно взирает на тебя с какой-то недосягаемой
высоты!
— Я не сержусь на тебя, дочь моя. И не буду на тебя сердиться, когда ты
согрешишь, как ты это называешь. Но только тебе будет очень трудно не
совершить глупости, потому что есть только одна глупость: начать всё
сначала... Кто-кто, а уж я это знаю... И при этом, — добавила она со
странной улыбкой, — я ведь никогда не знала волнений страсти...
— Так что же мне делать, Марго? Что вы осуждаете в моей нынешней жизни?
Должна ли я, как вы, отгородить себя от мира из страха пережить ещё большее
несчастье и, как вы, отдавать своё сердце только гладкошёрстным терьерам
брабантской породы?
— Нет! Не вздумай этого делать! — воскликнула Марго с детской
непосредственностью. — Маленькие брабантские терьеры! Нету более злых
тварей! Вот от этой мерзавки, — и она указала на маленькую рыжую
собачку, удивительно похожую на бритую белочку, — я не отходила
пятнадцать ночей, когда она болела бронхитом. А если я себе разрешаю хоть на
час оставить её одну дома, то она, представь себе, делает вид, что не узнаёт
меня, когда я возвращаюсь, и лает до хрипа, будто я бродяга!.. Ну а помимо
этого, дитя моё, как ты поживаешь?
— Спасибо, Марго, очень хорошо.
— Покажи язык... Теперь глаза... Пульс?
Она оттянула мне веки, уверенной рукой, со знанием дела, словно я была
брабантской собачкой. Ведь мы с Марго знаем цену здоровью, знаем, как
страшно его потерять. Жить одной — с этим ещё можно справиться, к этому
можно приноровиться, но болеть одной, дрожать в лихорадке, кашлять по ночам,
которым нет конца, плестись на подгибающихся ногах к окну, в которое стучит
дождь, а потом уже без сил брести до постели, смятой, влажной... И всё одна,
одна, одна!..
В прошлом году в течение нескольких дней я на себе испытала, как ужасно
валяться в постели, метаться в бреду и сквозь затуманенное сознание
испытывать мучительный страх умереть вот так, вдали от всех, всеми
забытой... С тех пор по примеру Марго я старательно лечусь, не забываю, что
у меня есть кишечник, желудок, горло, кожа, слежу за их состоянием с
маниакальной пристальностью, как хороший хозяин за своим добром... Сейчас я
думаю о странном выражении Марго. Она сказала, что
никогда не знала
волнений страсти
... А я?
Страсть... Когда-то очень давно, мне кажется, я думала о ней...
Страсть? Вопросы чувственности... Марго как будто считает, что это важно.
Лучшая литература, да и худшая, впрочем, тоже, стараются меня убедить, что,
когда говорит чувственность, все другие голоса умолкают. Надо ли этому
верить?
Браг как-то сказал мне тоном врача:
— Жить так, как ты живёшь, вредно для здоровья. — И добавил, как
Марго: — Впрочем, тебе всё равно этого не избежать, как и всем остальным,
запомни мои слова.
А я не люблю об этом думать. У Брага есть манера всё за всех решать и
становиться в позу всеведающего... Но слова Брага ничего не значат... Так
или иначе, я не люблю об этом думать.
В нашем мюзик-холле я часто присутствую, отнюдь не прикидываясь ханжой, при
разговорах, в которых со статистической и анатомической точностью
обсуждаются вопросы секса, и выслушиваю их с тем же отчуждённо-уважительным
интересом, с каким читаю в газете сообщение о жертвах чумы в Азии. Я готова
ужасаться, но всё же предпочитаю не вполне верить тому, что говорят. Так или
иначе, я не люблю думать обо всём этом...
А ещё есть человек — Долговязый Мужлан, который ухитряется... как бы это
сказать... жить в моей тени, шагать по моим следам с собачьей
преданностью...
В гримуборной я нахожу цветы, а Фосетта получает в подарок никелированную
мисочку для еды. Дома на моём письменном столе стоят рядком три крошечных
зверька: аметистовая кошка, слоник из халцедона и крошечная жаба из бирюзы.
Кольцо из нефрита цвета древесной лягушки соединяет стебли роскошных белых
лилий, которые мне вручили первого января... Что-то я чересчур уж часто
стала встречать на улице Дюферейн-Шотеля, который всякий раз кланяется мне с
наигранным изумлением...
О
...Закладка в соц.сетях
