Жанр: Любовные романы
Странница
...ть ощипывает битую птицу
и даст ему какую-нибудь корзинку. Понимаешь, один сундук на двоих, и всё. Не
надо будет платить за лишний вес, да и чаевых носильщикам и рабочим сцены
меньше, ну и так далее... Если каждый из нас не сэкономит на этом по сто су
в день, то я готов запеть тенором!.. Скажи, как часто ты меняешь бельё в
поездке? Я краснею из-за присутствия Макса.
— Каждые два дня.
— Впрочем, это твои заботы. Так как прачечные есть только в больших
городах, в Лионе, Марселе, Тулузе, Бордо, мы должны взять каждый по
двенадцать смен белья. Видишь, как я великодушен и широк. Короче, я надеюсь,
что ты будешь разумна.
— Не беспокойся.
Браг встаёт и пожимает руку Максу.
— Видите, мсье, как мы быстро обо всём договорились. С тобой мы
встречаемся на вокзале, во вторник, утром, в семь пятнадцать.
Я провожаю его до дверей, а когда возвращаюсь, меня встречает буря
возражений, жалоб и упрёков.
— Рене, это же чудовищно, невозможно, вы просто сошли с ума! Ваши
рубашки, ваши маленькие коротенькие панталончики, любовь моя, вперемежку с
кальсонами этого типа! А ваши чулки — с его носками!.. И всё это безобразие
— чтобы сэкономить всего по сто су в день; да это просто смешно, такое
крохоборство!
— Крохоборство? Ведь на этом мы сбережём по двести франков.
— Понятно. Но это такая скаредность...
Я сдерживаю себя, чтобы не сказать того, что его бы обидело: откуда ему,
избалованному ребёнку, знать, что деньги, деньги, которые зарабатываешь
своим трудом, — вещь серьёзная, достойная уважения, говорить о них надо
с почтением и распоряжаться осмотрительно.
Он отирает лоб красивым шёлковым лиловым платком. Всё последнее время мой
друг явно старается быть элегантным. У него появились дорогие рубашки,
носовые платки в цвет галстука, ботинки с замшевыми гетрами... Я на это
сразу же обратила внимание, потому что любая деталь одежды на этом
Долговязом Мужлане с его грубоватой внешностью становится очень заметной,
даже как-то шокирует.
— Почему ты соглашаешься? — спрашивает он с упрёком. — Такая
общность просто отвратительна.
Общность. Именно этого слова я и ждала. Его теперь стали часто
употреблять...
Общность закулисной жизни...
— Скажите, дорогой, — я зажала меж пальцев кончики его шелковистых
чёрных с рыжиной усов, — если бы речь шла о ваших, а не чьих-то,
сорочках и ваших кальсонах, вы бы не говорили об отвратительной общности?
Поймите, я всего-навсего маленькая кафешантанная актриса, которая своей
профессией зарабатывает себе на жизнь...
Он судорожно обнимает меня и даже чуть придавливает, явно нарочно:
— Чтобы черти её унесли, эту профессию!.. О, когда ты уже будешь совсем
моя, то поверь, ты будешь ездить только в международных вагонах, и сетка в
купе будет полна цветов, а о платьях и говорить нечего! Ты получишь всё
лучшее, что я увижу и что выдумаю!
Его красивый голос придаёт благородство этому банальному обещанию. За этими
истёртыми словами я слышу, как в нём вибрирует желание положить к моим ногам
весь мир...
Платья? Наверное, ему кажутся слишком строгими и однообразными мои костюмы —
серый, коричневый, тёмно-синий, в которых я, этакая куколка бабочки, всегда
хожу, и только когда зажигается рампа, меняю их на цветной газ, на
сверкающие блёстки, на развевающиеся и переливающиеся всеми цветами радуги
юбки... Международные вагоны? Зачем? Они едут по тем же маршрутам, что и
простые...
Фосетта просунула между нами свою голову бонзы, блестящую, как палисандровое
дерево... Она чует отъезд. Она узнала мой саквояж с обтрёпанными уголками,
плащ, видела, что я достала английскую коробку, украшенную чёрной эмалью,
гримировальный ящик... Она знает что я её не возьму с собой, она заранее
принимает другой образ жизни, впрочем, вполне приятный, — прогулки с
Бландиной на фортификационном валу, вечера у консьержки, обеды в гостях и
полдники в Булонском лесу.
Я знаю, что ты вернёшься, — читаю я в её
глазах, наполовину прикрытых складками кожи, — но когда?
— Макс, она к вам привязана, вы её не бросите?
От одного того, что мы вместе склонились над растревоженной собачкой, мы уже
готовы разрыдаться. Я сдерживаю слёзы с таким усилием, что у меня щиплет
горло и нос... Как красивы глаза моего друга, увеличенные линзой слёз,
дрожащих на его ресницах! Зачем я уезжаю от него?
— Я должен пойти... — прошептал он сдавленным голосом, — за
сумкой... Я заказал её для тебя... Очень прочная... как раз для
путешествия...
— Правда, Макс?
— Да... из свиной кожи особой выделки...
— Ну, послушайте, Макс, будьте более мужественны, чем я.
Он вынул платок и высморкался, всем своим видом выражая своё неудовольствие.
— А почему, собственно, я должен быть мужественным? Я этого совсем не
хочу, напротив!
— Мы сейчас просто смешны. Ни один из нас не решился бы проливать над
собой слёзы, а вот на Фосетте наши чувства прорвались. Это как история с
маленьким столиком
в
Манон Леско
или в сцене с муфтой Полиш, помните?..
Максим вытирает глаза долго и тщательно, с той естественностью, с которой он
делает всё и из-за которой он никогда не кажется смешным.
— Возможно, Рене... Вы правы... Во всяком случае, если вам угодно,
чтобы я превратился в неиссякаемый фонтан слёз, то не говорите со мной о
вещах, которые окружают вас здесь, в этой маленькой квартирке... — ведь
всего этого я не увижу до вашего возвращения. И старого дивана, и кресла, в
котором ты сидишь, когда читаешь, и твоих портретов, и этого солнечного
луча, ползущего по ковру от полудня до двух часов...
Он взволнованно улыбнулся.
— Не говори со мной о совке для золы, о камине, о щипцах для угля, не
то я рухну.
Макс отправился за обещанной им красивой сумкой из свиной кожи.
— Когда мы будем уже совсем вместе, — сказал он нежно, перед тем
как уйти, — ты мне подаришь всю мебель из этой маленькой гостиной, а я
тебе взамен закажу другую.
Я улыбнулась, чтобы не сказать
нет
. Моя мебель у Макса? Эти жалкие остатки
нашей семейной меблировки, оставленные мне Таиланди в виде компенсации,
ничему не соответствующей, конечно, за авторские права, которые он в своё
время ловко у меня выманил, я так и не заменила из-за отсутствия денег.
Разве я могла бы спеть куплет о
маленьком столике
над этим столом из
морёного дуба, претендующего на голландский стиль, или над старым, скрипящим
диваном, с продавленными от любовных игр пружинами, игр, в которых всегда
обходились без меня. За этой мебелью прячутся привидения, и я часто
просыпаюсь в безумном страхе, что моя свобода лишь приснилась мне...
Странный это был бы подарок моему любовнику! Уезжая, я покидаю не дом-очаг,
а пристанище: вагоны первого и второго класса, гостиницы низких разрядов и
гнусные гримуборные мюзик-холлов в Париже, провинции и за границей были мне
больше домом и лучше охраняли меня, чем это помещение, которое мой друг
назвал
прелестным интимным уголком
!
Сколько раз я убегала из этой квартиры на первом этаже, чтобы убежать от
себя. Теперь я уезжаю по-другому — меня любят, я сама влюблена, но мне
хотелось бы, чтобы меня любили ещё больше, чтобы и я любила ещё больше и
стала другой, неузнаваемой для самой себя. Наверное, я хочу слишком многого,
ещё не время... Но так или иначе, а уезжаю я в волнении, полная сожалений и
надежд, с желанием поскорее вернуться, нацеленная на свою новую судьбу с той
неумолимостью, с какой змея сбрасывает свою омертвевшую кожу.
Часть третья
Прощайте, любимый друг... Сундук закрыт. Красивая сумка из свиной кожи,
дорожный костюм, шляпа с длинной вуалью — все эти вещи покорно и печально
лежат на нашем большом диване и ждут, когда я завтра проснусь. Я чувствую
себя уехавшей, ни Вы, ни моя собственная слабость уже не властны что-либо
изменить, поэтому я позволяю себе радость написать Вам свое первое любовное
письмо..
Вы получите его пневматической почтой завтра утром, как раз в тот самый час,
когда я уеду из Парижа. Мне просто захотелось пожелать Вам спокойной ночи
прежде, чем самой лечь спать, и сказать, что я так люблю Вас, так дорожу
Вами! Я просто в отчаянии оттого, что мы расстаёмся...
Не забывайте, что Вы мне обещали писать
всё время
и утешать Фосетту. А я
Вам обещаю, что Ваша Рене вернётся к Вам, усталая от
гастролирования
,
похудевшая от одиночества и свободная от всего, кроме Вас.
Ваша Рене.
...По моим закрытым векам стремительно промчалась тень моста, и тогда я их
приоткрываю, чтобы увидеть, как слева пронесётся такое знакомое мне
маленькое картофельное поле, прижавшееся к высокой стене старого военного
укрепления.
Я одна в купе. Браг, экономящий на всём, едет вместе со Старым Троглодитом
во втором классе. День серенький, словно только что рассвело, за окном
моросит дождичек и прибивает к ландшафту густые заводские дымы. Сейчас
восемь утра, начался первый день моего путешествия. Возбуждение, которое
меня охватило на вокзале, сменилось глубокой подавленностью, однако вскоре
меня одолела какая-то хмурая неподвижность, что позволяло надеяться на сон.
Я встаю и, как опытная пассажирка, принимаюсь почти машинально устраиваться
поудобнее: разворачиваю плед из верблюжьей шерсти, надуваю две резиновые
подушки в шёлковых наволочках — одну под голову, другую под поясницу — и
повязываю голову вуалевой косынкой того же цвета, что и мои волосы... Всё
это я делаю методично, тщательно, но вдруг меня охватывает гнев, такой, что
начинают дрожать руки... Приступ ярости, направленной на самоё себя! Каждый
оборот колёс удаляет меня от Парижа, я уезжаю, ледяная весна кажется
сокрытой в твёрдых как камень дубовых почках, всё вокруг холодное,
промозглое от сырого тумана, ещё пахнущего зимой. Я уезжаю, хотя в этот
самый час могла бы расцветать от счастья, согретая теплом моего
возлюбленного. И мне кажется, что этот гнев пробуждает во мне необузданную,
прямо-таки звериную тягу ко всему прекрасному, шикарному, лёгкому,
эгоистичному. Потребность скользить вниз по мягкому склону, руками и губами
схватить позднее, безусловное, самое заурядное и пленительное счастье.
Как мне тоскливо глядеть на эти знакомые предместья Парижа, по которым мы
едем, на эти траченные временем виллы, где сейчас позёвывают буржуазки в
коротеньких ночных рубашках, встающие поздно, чтобы легче было скоротать
пустой день... Не надо было мне расставаться с Брагом, уж лучше было бы
сидеть рядом с ним в купе второго класса, на синей затёртой обивке, слушать
дружескую болтовню и вдыхать густой человеческий запах полного вагона,
перемешанный с дымом сигарет по десять су пачка.
Та-та-та
поезда — я его невольно всё время слышу — служит аккомпанементом
к мелодии танца Дриады, которую я напеваю с маниакальной настойчивостью. Как
долго продлится это состояние упадка? Я чувствую себя какой-то съёжившейся,
ослабевшей, будто от потери крови. Даже в мои очень тихие дни самый
заурядный пейзаж — лишь бы он быстро бежал мимо окна вагона и временами
перекрывался густыми клубами паровозного дыма, раздираемыми в клочья живыми
изгородями колючих кустарников, — действовал на меня как целительное
тонизирующее средство. Мне холодно. Меня одолевает тяжёлая утренняя дрёма,
мне кажется, что я теряю сознание, а не забываюсь сном, беспокойным, полным
обрывочных детских страхов с назойливо повторяющейся фразой:
Если ты
оставила там половину себя, то, выходит, ты потеряла пятьдесят процентов
своей изначальной стоимости!
Дижон, 3 апреля Да, да, я чувствую себя хорошо. Да, я получила Ваше письмо. Да, я имею
успех... Ах, мой дорогой, я скажу Вам всю правду! Расставшись с Вами, я
пришла в самое невыносимое отчаяние. Почему я уехала? Почему я Вас бросила?
Сорок дней! Да в жизни я этого теперь не вынесу! А мы только в третьем
городе.
Увы, мой возлюбленный, мне не нужны ни золото, ни парча, а только Вы. В
первых двух городах, где мы играли, шёл дождь, видимо, для того, чтобы я
больше прониклась сознанием своего ужасного одиночества среди гостиничных
стен, затянутых шоколадными или бежевыми тканями, в этих бедных обеденных
залах, обставленных дешёвой мебелью под дуб
, кажущихся ещё более тёмными
из-за газового освещения.
О избалованный сын Стальной Пилы
! Вам и невдомёк, что такое отсутствие
комфорта. Когда мы вновь встретимся, я Вам расскажу, чтобы Вы возмущались и
баловали меня ещё больше, как я плелась в полночь в гостиницу и тащила
тяжёлый ящик с гримом, который оттягивает мне руку, как долго стояла под
мелким дождём, перед дверью, ожидая, когда же проснётся швейцар, потом
входила в кошмарный номер — отсыревшие простыни и крошечный кувшин давно
остывшей воды... И Вы думаете, что я могла бы заставить Вас делить со мною
эти повседневные радости? Нет, дорогой, я должна испить всю чашу до дна,
прежде чем крикнуть: Приезжай, я больше не могу!
Погода в Дижоне стоит пока чудесная. И я робко принимаю это солнышко, как
подарок, который у меня вот-вот отнимут.
Вы обещали мне утешать Фосетту, она Ваша, как и моя, но будьте с ней
осторожны, она не простит Вам, если в моё отсутствие Вы уделите ей
чрезмерное внимание. Её собачий такт требует большой строгости в проявлении
чувств, и она оскорбляется, если в моё отсутствие кто-то третий, даже
ласковый, замечает её горе и пытается её развлечь.
Прощайте, прощайте! Я Вас целую и люблю. Какой здесь в сумерки наступает
холод, если бы Вы только знали!.. Небо зелёное и чистое, как в январе, когда
ударяет сильный мороз.
Пишите мне, любите меня и согрейте
Вашу Рене
.
10 апреля Моё последнее письмо, должно быть, Вас огорчило. Я не довольна ни собой, ни
Вами. Ваш красивый почерк — твёрдый, размашистый и вместе с тем тонкий, с
элегантными завитками, как растеньице, которое у нас называют цветущим
вьюнком
. Таким почерком нетрудно исписать четыре страницы, а то и восемь
разными я тебя обожаю
, любовными проклятиями и жгучими сожалениями, и всё
это прочитывается одним махом, за двадцать секунд! При этом я уверена, что
Вы чистосердечно считаете, что отправили мне длинное письмо. К тому же Вы
говорите в нём только обо мне!..
Мой дорогой, я только что проехала, правда, не остановившись, мою родину,
край моего детства. Мне показалось, что добрая ласка коснулась моего
сердца... Когда-нибудь, обещай мне, мы сюда приедем вместе. Нет, нет, что я
пишу? Мы ни за что сюда не приедем! Ваши могучие арденнские леса унизили бы
в Вашем воспоминании мои дубовые рощицы, заросли ежевики и боярышника, и Вы
увидите, как я. что над ними, так же как и над бурными ручьями и синими
холмами, украшенными высокими чертополохами, дрожит в воздухе еле видимая
радуга, которая нимбом обрамляет всё в моём крае!..
Ничего там не изменилось. Несколько новых крыш, выкрашенных в ярко-красный
цвет, вот и всё. Да, ничего там не изменилось, ничего, кроме меня. Ах, мой
дорогой, какая я уже старая! Сможете ли вы полюбить такую старую молодую
женщину? Здесь я краснею за себя. Почему Вы не знали высокую девочку с
царственными косами, молчаливо бродившую тут, словно лесная нимфа? Такой я
была, и всё это я отдала другому, другому, а не Вам! Простите меня за этот
крик, крик моей тревоги, который я сдерживаю с тех пор, как люблю Вас. И что
только Вы любите во мне теперь, когда уже поздно, когда ничего не осталось,
разве лишь то, что меня искусственно украшает, что Вас обманывает — завитые
локоны, пышные, как листва, удлинённые синим карандашом глаза, таинственно
мерцающие из-за наложенных теней, фальшивая матовость кожи, достигнутая с
помощью пудры? Что бы Вы сказали, если бы я вдруг предстала перед Вами,
какой была? Узнали бы Вы меня в той девочке с тяжёлой копной прямых волос,
со светлыми ресницами, не знающими чёрной туши, с короткими бровями, которые
легко хмурились, с такими глазами, с какими меня родила мать — серыми,
узкими, с горизонтальным разрезом, глядевшими на мир быстрым и жёстким
взглядом, как мой отец?
Не бойтесь, мой дорогой друг! Я вернусь к Вам примерно такой, какой уехала,
может быть, чуть-чуть более усталой, чуть-чуть более нежной... Моя родина,
всякий раз, когда я проезжаю через неё, опьяняет меня печалью, которая,
однако, проходит. Не потому ли я не решаюсь там останавливаться? А может,
она мне кажется такой прекрасной именно потому, что я её потеряла...
Прощайте, дорогой, дорогой Макс. Завтра мы очень рано уезжаем в Лион, иначе
у нас не состоится оркестровая репетиция. За это я отвечаю, а Браг, который
никогда не бывает усталым, занимается тем временем программками, афишами,
продажей почтовых открыток с нашими фотографиями...
Ой, как я замёрзла вчера вечером в своём лёгком костюме, когда мы показывали
Превосходство
. Холод — мой враг, он не даёт мне ни жить, ни думать. Вы-то
это хорошо знаете, потому что мои руки, съёжившиеся от холода, как листья,
всегда отогреваются в ваших руках. Мне тебя не хватает, дорогое моё тепло,
как солнца.
Твоя Рене.
Наше турне идёт своим ходом. Я ем. Сплю. Хожу, играю в пантомимах и танцую.
Нет особого вдохновения, но и особых усилий делать тоже не приходится.
Единственная волнующая минута за весь день — это когда я спрашиваю у
дежурной мюзик-холла, нет ли для меня писем. Всё, что я получаю, я читаю с
жадностью, прислонившись к грязной двери актёрского входа, стоя на зловонном
сквозняке, где тянет подвалом и нашатырным спиртом... Следующий за этим час
для меня самый тяжёлый, потому что читать больше нечего. Я уже разобрала
число отправления, тщательно разглядев печать на марке, и не раз трясла
конверт, словно надеясь, что из него выпадет цветок или картинка...
Меня не интересуют города, в которых мы играем. Я их знаю, и у меня нет
никакой охоты их подробнее узнавать. Я всюду хожу с Брагом, который
чувствует себя в этих знакомых
городках
, как он говорит, — в Реймсе,
Нанси, Бельфлоре, Безансоне — добродушным завоевателем.
— Видела? Всё та же харчевня на углу набережной! Держу пари, что они
меня узнают, когда мы с тобой пойдём вечером есть там сосиски в белом вине!
Он всей грудью вдыхает воздух, бегает по улицам с радостью истинного
странника, разглядывает витрины лавочек, подымается на все колокольни
соборов. Теперь я иду вслед за ним, а ведь в прошлом году я тащила его за
собой. Я плетусь в его тени, а иногда мы забираем с собой и Старого
Троглодита, но обычно он ходит один, осунувшийся, жалкий в своём тонком
пиджачке и брюках, из которых он давно вырос... Где он спит? Где он ест? Я
этого не знаю, а когда я спросила об этом Брага, он мне ответил весьма
лаконично:
— Где хочет. Я ему не нянька!
Прошлым вечером в Нанси я заглянула в комнату, где гримируется Троглодит. Он
стоял и откусывал прямо от большого батона, а двумя пальцами деликатно
держал тонкий ломтик дешёвого сыра — вот уж поистине еда бедняка! И это
резкое движение челюстей голодного человека... У меня сжалось сердце, и я
кинулась к Брагу.
— Скажи, Браг, есть ли у Троглодита деньги, чтобы жить? Он ведь
получает в день свои пятнадцать франков, правда? Почему он так ужасно
питается?
— Он экономит, — ответил Браг. — В поездках все экономят. Не
все же Вандербильдты и Рене Нере, чтобы снимать комнаты за сотню су в сутки
и заказывать кофе с молоком в номер по утрам. Троглодит должен мне за свой
костюм. Он отдаёт мне по пять франков в день. Через двадцать дней он сможет
жрать устриц и мыть ноги в коктейле, если захочет Его дело.
Получив такую отповедь, я умолкла... И я ведь тоже
экономлю
— прежде всего
по привычке, а ещё чтобы не отличаться от своих товарищей, не вызывать у них
ни зависти, ни презрения. Эта женщина, которую сейчас отражает закоптевшее
зеркало в грошовой
лотарингской харчевне
, эта женщина, сидящая за столиком
с равнодушным видом, спокойная и недоступная, как все те, кто повсюду чужой,
эта путешественница с синяками под глазами, с большой вуалью, завязанной под
подбородком, одетая с головы до ног во всё серое, цвета пыльной
дороги, — неужели это подруга Макса? Усталая актриса, которая в корсете
и нижней юбке роется в сундуке Брага, чтобы взять себе чистую смену белья на
завтра и уложить свои тряпки, расшитые блёстками, — неужели это
возлюбленная, которую он, полуголую, в одном розовом кимоно сжимал в своих
объятиях?..
Каждый день я жду письма от своего друга. Каждый день оно меня утешает и
разочаровывает одновременно. Он пишет просто, но, это чувствуется, писать
ему не просто. Его красивый витиеватый почерк замедляет порыв его руки. Он
стесняется своей нежности, и своей печали тоже, и с простодушием на это
жалуется:
Когда я тебе повторю раз сто, что люблю тебя и что ужасно на тебя
сержусь за то, что ты от меня уехала, что я смогу тебе ещё сказать? Моя
дорогая жена, мой маленький синий чулок, вы будете смеяться надо мной, но
мне это всё равно... Мой брат собирается ехать в Арденны, и я поеду вместе с
ним. Пиши мне в Саль-Нев, к маме. Я еду за деньгами, за деньгами для нас,
для нашего дома, любимая моя!
Так он мне рассказывает обо всех обстоятельствах своей жизни, о своих
поступках, не пускаясь ни в какие комментарии, не позволяя себе никаких
словесных виньеток. Он приобщает меня к своей жизни и называет своей женой.
Его горячая забота — он об этом догадывается — доходит до меня уже остывшей,
изложенной каллиграфическим почерком на листке бумаги. А на таком расстоянии
разве нам могут помочь слова? Нужен был бы... какой-нибудь невероятный
рисунок, весь пламенеющий от буйных красок...
11 апреля Только этого ещё не хватало! Вы заставляете Бландину гадать Вам на картах!
Дорогой мой, Вы пропали! Бландина имеет привычку предсказывать самые ужасные
катастрофы, стоит мне только уехать из дому. Когда я бываю в поездках, ей
всё снятся кошки и змеи, бурная вода, сложенное стопкой бельё, а карты ей
открывают трагические приключения Рене Нере (дама треф) с пиковым Валетом.
Не слушайте её, Макс, считайте дни, как это делаю я, и улыбайтесь — о эта
улыбка, которая чуть-чуть морщит.
Ваши ноздри, — при мысли, что первая неделя почти кончилась...
Через месяц и четыре дня, это я Вам предсказываю, мне предстоит дальняя
дорога
, чтобы встретиться с сердечным другом
и что
Вас ждёт исполнение
желаний
, а Ваш соперник останется при
пиковом интересе
, так же как и
таинственная дама пик.
Пять дней мы пробудем в Лионе. Вы думаете, это отдых? Конечно, если Вы
имеете в виду, что я смогу четыре утра кряду резко вскакивать с постели на
рассвете в безумном страхе, что опоздала на поезд, а потом снова валиться на
простыню в противной лени, от которой бежит сон, и долго слушать, как всё
пробуждается вокруг меня: стучат каблучки, гудят машины на улице! Это куда
хуже, мой дорогой, чем ежедневный отъезд на рассвете. Мне кажется, что, лёжа
в постели, я присутствую при запуске какого-то огромного механизма, из
которого меня изъяли, что мир начинает
крутиться
без меня... К тому же
больше всего мне не хватает Вас: когда я лежу в постели, мне нечем
защититься от своих воспоминаний, меня терзают тоска и чувство бессилия...
О дорогой враг мой, мы могли бы провести здесь эти пять дней вместе... Не
считай, что я бросаю тебе вызов: я не хочу, чтобы ты приезжал!.. Не умру же
я здесь без тебя, чёрт возьми! Тебе всё время кажется, что я уже умерла от
разлуки с тобой! Мой прекрасный крестьянин, я лишь заснула от неё, у меня
зимняя спячка...
Дождя нет, погода тёплая, мягкая, серая, хорошая погода для Лиона. Наверно,
глупо, что я в каждом письме даю подробные метеорологические сводки, но если
бы Вы только знали, в какой мере во время гастролей наша судьба и наше
настроение зависит от цвета неба!..
Когда капает дождь, не капают
деньги
, — говорит Браг.
За последние четыре года я провела в целом в Лионе семь или восемь недель.
Поэтому как только мы приехали в город, я первым делом помчалась в парк Сен-
Жан навестить оленей, особенно светленьких маленьких оленят — у них такие
нежные глуповатые глаза... Их тут так много, и они так похожи друг на друга,
что я даже не смогла выбрать кого-то одного, чтобы покормить. Они гурьбой
шли за мной вдоль решётки, перебирая копытцами, и, застенчиво, но упорно
покрикивая высокими голосами, просили чёрного хлеба. Запах травы и взрытой
земли в этом парке к концу дня, когда воздух словно бы застывает в
неподвижности, так интенсивен, что он один вернул бы меня к Вам, даже если
бы я попыталась удрать.
...Закладка в соц.сетях
