Жанр: Любовные романы
Честно и непристойно
...ости,
пренебрежения к их времени. Но это же понос, а не неуважение! — Я вся
взмокла и не могла удержаться от стона. — Слушай, иди без меня, а? —
взмолилась я.
Ради Бога, ну пусть он уйдет!
— Я никуда не пойду. Ну опоздаем, так не в первый раз. Случались вещи и
похуже. — Да, вроде смерти со спущенными штанами.
— Ты так и собираешься стоять возле двери и подслушивать? — Корчась от боли
и пытаясь вспомнить, вычеркнула ли я Гэйба из страховки, на случай если я
вот прямо тут и умру, я еще должна была не издавать громких звуков. — Может,
ты хоть музыку включишь? — Я была просто в ужасе.
Мы с подружками часто жарко спорили о роли дерьма во взаимоотношениях с
близким мужчиной. Психотерапевт-по-телефону предупреждала, что секс —
барометр взаимоотношений; он показывает, какова сила ваших чувств в
определенный период времени. Однако для многих — например для Александры —
бариевая клизма была куда важнее барометра. Ее отношения проверялись дерьмом
— не тем, которое всплывает в скандалах, а самым настоящим дерьмом.
Александра не могла какать на людях, даже в уборной на работе. Она готова
была скорее съездить домой или одолжить ключи от квартиры у жившей
неподалеку Далей, чем сходить по-большому в помещении своего большого
издательского концерна. Даже в Хэмптонах она страдала из-за количества
постояльцев в доме не потому, что боялась переполненного жилья, а из-за
того, что называла СК — сортирной катавасией. Она не хотела делить ванную
комнату с прочими жильцами даже в общем доме. Если она когда-нибудь встретит
парня, при котором сможет ходить по-большому, я уверена, они далеко зайдут.
Я тогда сразу начну готовиться к вечеринке в честь ее помолвки.
Я не настолько щепетильна, как Алекс. Но я не одобряю и совершенно
противоположного поведения собственной сестры, которая хвастается
результатами деятельности своего кишечника, как будто это крупное
достижение, оставляет их в унитазе и тащит ничего не подозревающего
бойфренда посмотреть, что у неё получилось. Я стараюсь придерживаться
середины. Я уверена, что если вы можете заниматься с мужчиной сексом, то
должны быть в состоянии и сходить при нем в туалет. Так что на протяжении
романа с Оливером, если мне надо было в туалет, я так прямо и говорила:
Мне
в уборную, так что лучше выйди в соседнюю комнату или сделай погромче
музыку
. Конечно, это тоже опасно — так он знает, что происходит. Он может
догадаться, что встречается с женщиной, а не с богиней. Но так рисковать я
была вполне готова. А вот когда Оливер стоял прямо за дверью, это был уже
перебор.
— Эй, ты собираешься включать музыку или нет?
— Прости, любимая, я пытался отыскать станцию с подходящей по настроению
музыкой. — Сквозь закрытую дверь до меня долетел его смешок.
— Ничего смешного! Мне больно! — Нет, конечно, это было смешно, так же
смешно, как когда кто-то поскальзывается на льду и падает.
Я одновременно ненавидела и любила его.
Не думаю, что можно попасть в более неловкое положение (ключевое слово тут
не думаю
). Оказаться второй с конца в соревнованиях
Бег ради
удовольствия
, проводимых Нью-Йоркским клубом любителей бега, достаточно
унизительно. Мы прошагали всю дистанцию бок о бок, но когда мы приблизились
к финишной ленте, я на глазах у Оливера припустила вперед.
— Если ты проигрываешь, бэби, проигрывай по-крупному! — шутливо проговорил
он, пересекая финиш и выбрасывая руки со сжатыми кулаками вверх. Потом он
обнял меня и прошептал: — Спасибо. Я так горжусь тобой, малышка. Ты ведь все-
таки втянулась к концу, правда?
— О да, я поняла, что пытка, которой ты меня подверг, заканчивается, и это
прямо-таки хлестнуло меня по заднице, придав необходимое ускорение.
— Может, оставим пока твою задницу в покое? — Я стукнула его в ответ и
попыталась высвободиться из его объятий. — Шучу, детка. У тебя
очаровательная попка. Просто очаровательная.
Во время соревнований что-то у меня в душе переключилось, и я действительно
получила удовольствие. Впрочем, я ни под каким видом не собиралась сообщать
об этом Оливеру. А вдруг он запланирует еще какие-нибудь утренние
мероприятия, чтобы окончательно совместить наши увлечения? Поэтому я всего
лишь поддразнила его:
— Теперь ты счастлив?
На самом деле это я ощутила чувство счастья. Сейчас я была счастлива. Я не
бежала вдогонку и не спасалась, а спокойно шла бок о бок с человеком,
который радовался тому, что я рядом.
В тот день, когда мы решили сообщить родителям Гэйба о том, что поженились,
Гэйб был практически не в состоянии терпеть мое присутствие. В раздражении
он метался по нашей квартире, а когда я попыталась спросить у него, что
лучше надеть, он бросил:
— Какая, к дьяволу, разница, Стефани? — Ну замечательно, в этот день очень к
месту нарядное платье, что-нибудь яркое и в горошек.
Ладно. Ситуация требовала костюма. Всегда нужно иметь хоть один костюм,
чтобы было что надеть на похороны или на собеседование при трудоустройстве.
Визит к родителям мужа напоминал и то, и другое сразу, но ни один костюм на
меня больше не налезал. За последнее время я набрала килограмм девять.
Ладно, это не совсем верно. Девять килограмм за неделю не наберешь. Толщина
нарастает постепенно, как шторм. Когда я счастлива, я расслабляюсь,
наслаждаюсь жизнью, ну и толстею, да. А худоба обычно свидетельствует о
горе, поэтому стройность редко доставляет мне удовольствие. К августу мой
вес увеличился с пятидесяти шести до шестидесяти пяти килограммов, а значит,
я была счастлива, осваиваясь в семейной жизни. Если сравнить медовый месяц с
пребыванием в колледже, то я выполнила все, что требовалось. Говорят,
первокурсники непременно набирают килограмм семь, а я как примерная молодая
жена их обставила и набрала девять. Итак, с любовью все было в порядке, пора
было браться за войну.
В сентябре, готовясь к бою, я бы облачилась в шикарный военный наряд:
военная куртка от
Баленсиага
, брюки десантника и камуфляжный шарф — вот
так, к войне готова. Но стоял август, и было рановато одеваться с ног до
головы в оливково-зеленое. Кроме того, после замужества мои инициалы
изменились — нужно было менять и стиль. Замужней женщине больше подходили
такие модельеры, как Дж. Маклафлин и П. К. Брэдли, а сексуальный стиль можно
было возложить на Лили Пулитцер. Когда мы с Гэйбом будем сообщать его
родителям о нашем браке, я должна выглядеть, как полагается жене. Его жене.
Они до сих пор ни о чем не подозревают. Надо быть консервативной.
Женственной. Вежливой. Нитка жемчуга, свитер с кардиганом, брюки-капри и
мокасины. Если я оденусь подобающим образом, у Ром будет меньше причин для
нападок. Когда она не морила себя голодом в
Бергдорфе
, то жила на диете из
слухов и пересудов, сторонясь самоанализа и контроля даже больше, чем
углеводов.
Общение с матерью Гэйба всегда напоминало особо трудное собеседование при
приеме на работу, такое, от которого прошибает пот.
А что ты будешь делать, Стефани, если он найдет интернатуру только в
Канзасе? — Ну и что я по-твоему сделаю, ведьма? Позову тетушку Эм? Подам
документы на развод Волшебнику из страны Оз?
С ним я поеду — как же иначе? С какой еще целью можно задать подобный
вопрос, кроме как чтобы заварить что-то гадкое в своем ведьминском котле? В
такие моменты мне хотелось повыдирать у нее волосы с подбородка.
Когда ты предпочитаешь идти к моим родителям — до или после обеда? — Ну,
привет. Вообще-то мне не подходят оба варианта. Может, меня спасет одежда?
Лили Пулитцер для конфронтации явно недостаточно. Мне нужен внушительный
облик. В стиле гувернантки. Подтянутость и правильность, как у Мэри Поппинс.
Туфли с перемычками, отложной воротничок, накрахмаленная белизна. Перчатки —
это уже будет перебор, конечно. Я взяла с собой ретро-сумочку от Гуччи,
которая принадлежала моей бабушке, и собиралась сжимать ее для храбрости.
Мне надо было хоть что-то контролировать. Я могла контролировать свою одежду
— можно подумать, что Ром забудет о своей ненависти ко мне, если увидит, что
на мне платье из той же, что и у нее итальянской ткани. Я хотела вписаться в
их семью, чтобы понравиться им. Чтобы они сказали сыну, что он принял
правильное решение и что ему очень повезло. Чтобы посоветовали никогда со
мной не расставаться.
Был вторник, восьмое августа двухтысячного года. Гэйб все еще не окончил
медицинскую школу: он отложил экзамены на год. Поэтому он уже не мог
ссылаться на то, что разговор с родителями помешает ему успешно сдать
экзамены. А поскольку в календаре Розенов так и не нашлось свободного
местечка для даты нашего бракосочетания, мы решили покончить с маскарадом и
открыто сообщить им о том, что мы сделали. Когда мы подъезжали к дому его
родителей, Гэйб снова заколебался:
— Кажется, я не смогу этого сделать, Стефани.
Я не могла его понять. Мой отец — мой лучший друг. Общение с родителями
никогда не вызывало у меня затруднений. И я была не в силах понять, почему
Гэйб так страшится людей, который дали ему жизнь. Поэтому мне было до ужаса
легко принять его проблемы на свой счет и испугаться, что он не может с ними
поговорить потому, что не так уж меня любит.
Если бы ты действительно меня
любил, ты бы так не отпирался!
Стоило мне хорошенько задуматься, и
становилось понятно, что проблема не в наших отношениях. Это была проблема
самого Гэйба, и меня это мучило, потому что я никак не могла ему помочь. Я
не могла изменить ситуацию, не могла его излечить, не могла совсем ничего!
Но и оставить все как есть было мне не под силу. Мне следовало попытаться
понять, что чувствовала Ром. Она тоже никогда не оставляла все как есть. Не
случайно Гэйб в меня влюбился. Я очень походила на его мать.
— Может быть, ты хочешь, чтобы за тайным браком последовал тайный развод,
Гэйб?
— Нет, конечно, нет. Я люблю тебя.
— Но, если ты меня любишь, почему тебе так трудно сказать родителям правду?
— Мы пока еще ничего никому не сказали.
Обещав Гэйбу молчать, я ничего не сообщила ни сестре, ни отцу, ни матери.
— Стеф, я не сомневаюсь в моих чувствах к тебе. Я люблю тебя. Я в этом
уверен. — Он взял мою руку. — Не так, как обычно говорят:
Она классная, я
ее обожаю
, нет, мои чувства к тебе глубже. Мне нравится любоваться тобой,
когда ты, лежа в постели, хохочешь над телешоу. Мне нравится целовать тебя,
когда ты спишь, пусть ты и не знаешь о том, что я тебя целую, вот так я тебя
люблю.
— Так в чем тогда проблема? — Я отдернула руку.
— Я просто хочу все сделать правильно. Я не хочу еще одной стычки;
предыдущие были сущим кошмаром. Я просто хочу обождать, пока не почувствую
большую уверенность при мысли о том, чтобы им сказать. Разве это плохо?
— Да. Прости, но это так. Это плохо. Мы женаты, Гэйб. Раз ты решил на мне
жениться, прекрати оплакивать свою участь и стань женатым мужчиной. Стань
моим мужем.
Поверить не могу, что я была одной из тех двоих взрослых на вид людей,
которые вели этот жалкий разговор в машине. Сейчас мне с трудом верится в
то, что именно я, взрослая женщина, принимала участие в этой патетической
дискуссии. После двух месяцев оправданий, экзаменов,
мама — то, милая —
это
, я так и не понимала, как впуталась в такую дурацкую ситуацию.
Подходящий пункт для истории моей личной жизни: попытка убедить маленького
мальчика вырасти.
Я вышла замуж за маменькиного сыночка. Впрочем, не знаю, что хуже: быть
маменькиным сынком или женой маменькиного сынка. Как можно встречаться с
подобным типом или сочетаться с ним браком? Никак. Надо его бросить. Купить
беговые кроссовки получше, со всеми причиндалами; и бежать со всех ног. Уж
никак не следует сидеть с ним в машине и уговаривать не прятаться. Не
изображайте сочувствие, не говорите:
Бедняжка, я знаю, что ты чувствуешь
.
Убегайте к чертовой матери, потому что он никогда не вырастет. Мамочка и
папочка всю жизнь помогали ему справиться со всеми неприятностями, а если
мужчине никогда не приходилось рисковать, у него нет шансов развить в себе
характер.
— Милая, мне так жаль, — сказал он. — Ты заслуживаешь лучшего, я знаю. Но
мне кажется, сегодня я не смогу на это решиться. — Именно в этот момент вся
моя жалость превратилась в раскаленную лавину гнева.
— Слушай, тебе плохо, потому что твои родители ясно показали: они против
нашего брака. Знаешь, а ну и что? С какой стати это тебя так мучает? Я твоя
жена. Тебе двадцать шесть. Ты вполне можешь принимать решения, не сверяясь с
мамочкой и папочкой... — Я знала, что, ругая его за инфантилизм, я делу не
помогу.
Гэйб начнет защищаться или выдумывать новые оправдания. Но я больше не могла
его слушать. Я вошла в красную зону, как это называет мой отец.
Тахометр автомобиля показывает скорость вращения двигателя в оборотах в
минуту. Таким образом, те, кто водит с ручной коробкой передач, могут
переключать передачи, выбирая либо оптимальный режим экономии топлива, либо
ускорение. Когда стрелка тахометра оказывается в красной зоне, возникает
угроза для работы двигателя. Это предупреждение: дальше так нельзя. Добро
пожаловать в мой мир!
В детстве, когда меня переполняли гнев и раздражение, отец спокойно
предупреждал:
Стефани, сейчас все разговоры с тобой бессмысленны. Ты в
красной зоне. Пока ты вне себя, мои слова на тебя не подействуют, ты только
делаешь себе хуже
. И он не разговаривал со мной до тех пор, пока я не
успокаивалась настолько, чтобы изъясняться связными предложениями, которые
не включали в себя слово
ненавижу
.
— Но я же в бешенстве, немедленно выслушай меня!
— Сейчас ты во власти эмоций. Эмоции не дают вести диалог и рассуждать. —
Отец не уступал мне, и я еще больше бесилась, но рано или поздно мой гнев
затихал.
Но сейчас я не заглохну. Гэйб вцепился в руль автомобиля; костяшки его
пальцев побелели. Я чувствовала себя матерью, которая впервые привела,
ребенка в детский сад и уговаривает краснеющего сына отцепиться от ее ноги.
Что мне приманить его сладким пирожком и бежать?
— Я вхожу в дом, Гэйб, с тобой или без тебя! Ты идешь? — Он тупо уставился
на меня.
Мне захотелось оторвать Гэйба от машины и ввести в дом, держа руку на его
макушке. Вот так. Хороший мальчик. Все у тебя получится.
— Ладно, — произнес он срывающимся голосом. — Теперь я готов.
Мы никогда не заезжали к родителям Гэйба без предварительного звонка по
телефону, и поэтому наш нежданный визит должен был их смутить. Для
объяснений требовалось время, поэтому мы сняли наши кольца. Гэйб нажал на
кнопку звонка и отступил назад.
Я оправила свою юбку. Провела руками по бедрам. Выпрямилась. И потянулась к
руке Гэйба, однако он ее отдернул. Многообещающее начало!
— Вот сюрприз так сюрприз, — произнесла Ром таким напряженным голосом, что
казалось, он вот-вот сорвется.
Она бросила быстрый взгляд вначале на левую руку Гэйба, а потом на мою.
— Что же, что привело вас сюда? — Она чмокнула нас, приветствуя, как
полагалось. — Марвин, это Стефани и Гэйб, у нас еще есть время, — прокричала
она из прихожей. — Даймонды уже едут сюда. Мы собираемся пообедать в клубе.
— О, мы не намеревались вам мешать, — произнес Гэйб, запинаясь. — Мы были у
отца Стефани и заехали на минутку. — Вот лжец.
— Ради Бога, ты же мой сын, как ты можешь мне мешать? Может быть, ребята, вы
присоединитесь и пообедаете с нами? О Боже, вы только посмотрите на меня! —
Она схватилась за голову, внезапно осознав, что до сих пор не сняла бигуди.
Не ожидая нашего ответа, она направилась к своей спальне. Во время ее
краткого отсутствия Гэйб прошептал:
— Почему бы не сказать им после обеда?
— Ни за что! Ты тянешь время. Богом клянусь, Гэйб, я никуда не пойду, пока ты не поговоришь с ними!
— Но сейчас они торопятся. Момент неподходящий, — проговорил Гэйб сквозь
стиснутые зубы.
— Поверить не могу. — Я даже пожалела, что я не надела остроносых туфель!
— Не хотите ли выпить чего-нибудь холодненького? — спросила Ром,
возвратившись из спальни с накрашенными губами и взбитыми волосами.
— Нет. А где отец?
— О, он как раз обувается. Пообедаете с нами, да?
— Конечно.
Хватит! Какое нам дело до обеда! Скажи им! В прихожей появился Марвин.
— Привет, дети! — Он потряс руку Гэйба и поцеловал меня в щеку. В его
присутствии я почувствовала себя лучше. — Так вы пообедаете с нами и с
Даймондами?
— Почему бы и нет?
Чего он ждет? У меня было такое ощущение, что мы участвуем в детской игре
гонки на трех ногах
: что шнурки нашей обуви связаны между собой, и мы
спешим к финишу, но при этом тянем друг друга в разные стороны. Впрочем, я
предпочла бы бег в мешках. Я бы выиграла, натянула бы мешок на голову Гэйба
и как следует его отколошматила.
— Может, вы присядете на секунду?
Вот сейчас придет черед самого трудного. С чего начать? Когда сообщают
скверные новости, обычно просят присесть, словно присутствующим грозят
обмороки.
— В чем дело? — спросила Ром, демонстративно взглянув на часы. — У нас
правда нет времени. Даймонды...
— Ромина, мы вполне можем присесть, — оборвал ее Марвин, садясь и оправляя
брюки.
Ром знала, что сейчас произойдет, и хотела потянуть время.
— Вы уверены, что не хотите выпить чего-нибудь холодненького?
Казалось, целую минуту Гэйб стоял молча. Я выдавила из себя извиняющуюся
улыбку, жалея, что он не держит меня за руку.
— Вы помните, сколько хлопот и забот у нас было, когда мы пытались назначить
дату свадьбы. Нам стало казаться, будто свадьба важнее нашего брака, и мы
хотели, чтобы вы двое первые услышали от нас...
— Вы назначили новую дату свадьбы? — с надеждой перебила Ром.
— Мы не хотели, чтобы вы узнали от других людей, и не хотели говорить вам по
телефону. — Гэйб взял меня за руку. — Мы поженились в субботу.
Я прикрыла глаза и стала ждать. Я ожидала взрыва. Я тихонько открыла один
глаз, потом — другой. Возможно, они не расслышали, что сказал Гэйб? Они
продолжали сидеть, не меняя позы. Никто не потерял сознания. Наступило
затишье перед бурей. Я в этом не сомневалась!
— Не могу сказать, что мы удивлены, — жизнерадостно произнес Марвин. — К
этому все шло. — Вообще-то теперь следовало бы обнять нас и поздравить.
— Конечно, мы все равно хотим отпраздновать свадьбу приемом, когда вам будет
удобно, — добавил Гэйб, — и не принимайте наш поступок на свой счет. Просто
все это превратилось в настоящий сумасшедший дом. Пожалуйста, не считайте,
что мы хотели досадить вам, здесь нет ничего личного.
— Конечно, нет! — подтвердил Марвин, не поднимаясь.
Ром словно бы ждала еще чего-то, потирая подушечкой большого пальца
накрашенные ногти.
— И какого числа вы поженились? — резко спросила она.
Ряд солдатиков-морщин возле ее губ напрягся в ожидании. Ну, давайте,
говорите! Я готова ко всему; и пусть мой наряд не вводит вас в заблуждение.
— Какого числа? — повторил Гэйб, охваченный легкой паникой. Мы не придумали,
какого числа. Двадцатого мая. Двадцатого мая. Двадцатого мая! Нам пришлось
поспешно отсчитывать дни от вторника назад. — Не помню. Какое число было в
субботу?
— Так вы даже числа не запомнили?
— Пятого. Пятого августа, — вмешалась я, все еще сомневаясь в точности своих
подсчетов. — В прошлую субботу, когда вы куда-то уезжали. Мы хотели вам
позвонить, — ну да, уже несколько месяцев как хотели, — но потом решили:
лучше вы первые узнаете об этом, и от нас лично. — Чтобы у вас больше не
было повода для ругани.
Нас выручил звонок в дверь. Дик и Арлин Даймонд махали в окно рядом с
передней дверью.
— Пожалуйста, ничего никому не рассказывайте, — быстро сказал Гэйб, — мы
больше пока никому не сообщали.
— Вы же заезжали к отцу Стефани, — сказала Ром, даже не двинувшись, чтобы
открыть дверь. — Вы хотите сказать, что ничего ему не сообщили, пока были у
него? — Может, ей и казалось, что у меня обычный макияж, но я-то знала — это
боевая раскраска.
Я сжала руку Гэйба.
— Нет, — солгал Гэйб. — Возле его дома не было машины, поэтому мы решили
ехать прямо к вам, а потом вернуться.
Мы и близко-то к дому моего папы не подъезжали! Это все Гэйбово вранье. Что-
что, а врать он умеет. Марвин открыл дверь и впустил Даймондов. Объятия,
рукопожатия, поцелуи.
— Как вы здесь оказались? Какой приятный сюрприз!
Вскоре мы с Гэйбом уже сидели в машине, следуя за автомобилем Марвина и
двумя парами в нем на обед, который вовсе не входил в наши планы. За обедом,
конечно же, не будет тостов, не будет легкой беседы, а далее произойдет
неизбежное: перед сном Ром прильнет к Марвину в слезах, повторяя:
Неужели я
такая ужасная мать, что сын женится тайком от меня?
А я буду засыпать на
Манхэттене в объятиях Гэйба и, в свою очередь, спрашивать его:
Неужели я
такая ужасная жена, что твои родители совсем за тебя не рады?
Никому из нас
никуда от этого не деться.
Такова уж человеческая натура: мы всегда надеемся, что дальше будет лучше,
пока наше здоровье и внешность не начнут сдавать. Так и во взаимоотношениях:
я постоянно находила все новые и новые аргументы в пользу того, что будущее
непременно будет лучше настоящего. Когда я толстела, то убеждала себя: скоро
я похудею и стану чувствовать себя отлично. А когда худела, то твердила
себе: нужно накачать мускулы и поправить мышечный тонус, а еще подкопить
денег и обновить гардероб. Мне было не по себе в собственной коже, пока какой-
нибудь мужчина не говорил мне, как эта самая кожа сияет. Я страдала от
заниженной самооценки и обострения синдрома под названием
Дальше будет
лучше
. Я бежала навстречу светлому будущему, не задумываясь о том, какие
миражи создаю перед собой.
Наши с Гэйбом отношения в будущем улучшатся, считала я, поскольку его
родители начнут воспринимать их серьезно. Они станут обращаться со мной, как
с членом семьи, а не как с рыжей чужачкой, склонившей их сына к
противозаконному сожительству. А Гэйб постепенно преодолеет синдром Питера
Пэна, вырастет и превратится в мужчину, такого, который носит хорошо
начищенные туфли с кожаными шнурками, читает газеты и не боится честности. Я
искренне верила: нужно только
перетерпеть
происходящее сейчас, ну как боль
перед финишной чертой. Наши взаимоотношения требовали выносливости и
упорства. Я думала, что если буду рядом с ним, пока он лжет родителям, это
обеспечит нам счастливый брак, долгий, как марафонская дистанция. Я не
догадывалась, что наши отношения больше похожи на тренировку, на
выносливость пополам с упражнениями на скорость, и с марафоном это не имеет
ничего общего.
Когда пятого августа следующего года мы отмечали первую годовщину нашей
свадьбы, публичную годовщину, я почувствовала облегчение. Год, проведенный
бок о бок с Гэйбом, как мне казалось, подтвердил серьезность наших
устремлений; только вот Ром отказалась это признать. Прочие родственники
Гэйба прислали подарки и открытки, желая нам любви. Собственная мать Ром
призналась мне:
Стефани, я не учила свою дочь вести себя подобным образом.
Я ее не так воспитывала
. Спустя несколько лет Ром повторит эту фразу, когда
я расскажу ей, что сделал Гэйб:
Стефани, я не учила своего сына вести себя
подобным образом. Я его не так воспитывала
.
Глава 10
CTRL+ALT+DELETE (ПЕРЕЗАГРУЗКА) Он сделал это, когда чистил зубы. Второго ноября две тысячи третьего года, в
воскресенье, в день нью-йоркского марафона Оливер попросил меня переехать к
нему. Он наклонился над моей раковиной, сплевывая мятную зубную пасту под
льющуюся воду. Я сидела на унитазе.
— И вот так ты об этом спрашиваешь? — Я попыталась изобразить возмущение.
Если бы я только что не пописала, мне бы этого точно сейчас захотелось.
— Мне показалось, что это вполне уместно. Мы уже выяснили, что можем без
проблем обходиться одной ванной комнатой.
— Можно я хоть подотрусь, прежде чем обсуждать подобные предложения?
— Делай все, что тебе заблагорассудится, детка. Просто мне кажется, что в
этом есть смысл.
Я была взволнована тем, что кто-то так меня любит, что хочет со мной жить. Я
почувствовала себя значительной, словно школьница, которая просмотрела
объявления театральной студии и выяснила, что получила главную роль. Мы с
Оливером встречались уже три месяца. Все это время он устраивал для меня
жаркими летними вечерами романтические обеды с лепест
...Закладка в соц.сетях
