Жанр: Любовные романы
Честно и непристойно
...клубок, плача и зовя мою
давно умершую бабушку Беатрис: пожалуйста, избавь меня от страданий, защити,
приголубь, дай силы терпеть, пожалуйста! И, судорожно сглотнув, давала волю
слезам, решая, что я выбираю спокойствие, лишь бы это не повторилось. Оливер
был для меня передышкой. Я всем своим существом знала: он не предаст, не
оттолкнет меня. И крепко за него держалась, хотя знала: мой выбор неверен.
Из-за его надежности. Я не умела сама себе обеспечивать надежность и
безопасность.
Мне нужно было научиться создавать спокойствие внутри себя, ограждая все
несущественное предостерегающей желтой ленточкой. Научиться оберегать себя,
доверять своим инстинктам, отыскать в себе ключи к безопасности. Вся та
ложь, которой мы себя утешаем —
Он ведь сказал, что скучал по мне
,
Он
подарил мне бриллиант величиной с орех, значит, он меня любит
,
В конце
концов, когда я пригрозила, что уйду, он пришел ко мне и умолял остаться
, —
ни к чему не ведет. Подавляя смутные опасения, мы стараемся поверить в то,
чего жаждем. Но когда нам многократно причиняют боль, следует понять, что
нужно перестать бороться с собой. Это единственное, что можно сделать.
Все мы страдаем и хотим обрести утешителя, который вытирал бы наши слезы,
кормил мороженым и держал за руку. Оливер безмерно меня любил. Однако этого
было недостаточно. Прежде всего мне самой нужно безмерно любить себя.
Я должна отпустить его. Я перережу поводок.
Глава 11
БЕДА НИКОГДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА Но не успел раздаться гудок нашего такси, как мое настроение уже
переменилось. Мы поехали в город пообедать, а я так и не собралась с духом,
чтобы с ним объясниться. Я надеялась хоть немного дистанцироваться от
Оливера, и на обратном пути, пока мы возвращались в Верхний Уэст-Сайд,
центробежная сила оторвала меня от него и притиснула к двери, и мое
выставленное плечо противостояло интимности, будто новоизобретенное оружие.
Я погрузилась в молчание и одиночество. Я смотрела в окно такси, на облака
пара, на дождевые капли, которые сливались и текли маленькими реками. И
проблески света в бессонных квартирах, и повар в колпаке, тушивший свой
окурок на сверкающем квадрате мостовой, — все это стало мне ближе, чем
Оливер. Я уже много раз, еще до знакомства с Оливером, испытывала подобное,
сидя у окна такси, — эту нависшую тишину, в которой я пыталась угадать, что
произойдет дальше. Мои движения теряли легкость; тревога сгущалась. Сейчас
он спросит меня, что случилось. Вместо этого Оливер протянул мне руку. Я не
взяла ее.
Когда мы вошли в мою квартиру, Оливер нарушил молчание:
— Ты мне скажешь, что не так?
— Не понимаю, почему ты меня терпишь. Я люблю все драматизировать, со мной
трудно ладить. — Я переложила проблему на него.
Может, он со мной порвет. Так будет проще. Меньше сожалений. Типичный случай
проекции.
— Мне нравится твой трудный характер, и я с тобой потому, что ты мне дорога.
— Он легонько погладил меня по затылку. — Стефани, мы прекрасная пара. — Он
чувствовал неладное.
Он читал мои мысли.
— Можно спросить тебя кое о чем? — Я подняла глаза, проверяя, слушает ли он
меня. — Тебе не надоедает напоминать мне о том, что есть мы, что нам хорошо
вдвоем? Это не утомительно? — Я-то знала, каково это.
Вечно служить группой поддержки не только утомительно, но и постыдно.
— Наверное, я просто смотрю на вещи иначе. Мы — это мы, просто иногда моя
малышка печалится. Так что я готов выслушать и помочь. — Он был такой милый,
и это было ужасно. — Линус, как думаешь, напомнить мамочке, как нам хорошо
вместе? — Я ненавидела риторические вопросы, которые он адресовывал Линусу.
Впрочем, меня, похоже, начинало раздражать все, что он делал, будто бы он
поступал так нарочно. Я вела себя с ним так же, как Гэйб — со мной.
Вести себя как Гэйб означало сваливать все проблемы в отношениях на
партнера. Это означало оставаться просто потому, что так легче, чем уйти.
Это означало разрешить себе лениться. Понимаете, Гэйб остался со мной и
согласился создать семью, поскольку знал, как я к этому стремлюсь. Наверняка
в этом дело. Может, он решил, что моего желания хватит на нас обоих и что
вид моего счастья осчастливит и его тоже?
После длительных бесплодных попыток и ожидания с замиранием сердца у
гинеколога, когда я боялась услышать:
Простите, вы просто не можете иметь
детей
, мне пришлось принимать препараты для облегчения зачатия. Кломид.
Гэйб послушно приходил домой в благоприятные для зачатия дни и старательно
выполнял свою роль. И наконец это случилось: две розовые линии на полоске
теста на беременность. Я получила все, чего хотела, все, что числилось в
списке дел моей любви. И когда я обнаружила, эти ужасные письма, мне словно
упала на голову целая стопка кастрюль.
Гэйбу недоставало силы духа, чтобы быть честным. Думаю, он считал меня
хорошим человеком и не хотел меня ранить, поэтому скрывал от меня какую-то
часть своей жизни. Я заставляю себя так думать. В противном случае он
продажен. В противном случае я вышла замуж за чудовище. Одно дело —
признаться в том, что вы разлюбили. Это я могу понять. Но постоянно
прикидываться неженатым и при этом приходить каждый день домой и методично
стараться оплодотворить меня, изливая ложь в мое лоно... Это змеиное
коварство. Так может поступать человек, не имеющий характера, лишенный
совести, неспособный отвечать за свои поступки, ведь для папочки с мамочкой
он всегда прав.
Понимаете, он не должен был считать, что так и надо. Он должен был терзаться
угрызениями совести, и не из-за того, как я отреагирую на его ложь, если она
откроется, а из-за сознания собственной неправоты. Ну да, у этого свойства
есть название. Мораль, например. Цельность характера. Да даже сила духа. Он
оставался со мной из неправильных соображений, стараясь усидеть на двух
стульях, потому что это ему казалось легче, чем уйти.
Я оставалась с Оливером по тем же причинам. Разница заключалась лишь в том,
что мне не требовались годы, чтобы понять, что Оливер заслуживал большего,
да и я тоже.
— Прости, Оливер. Я знаю, что ты не это хочешь услышать, но я не передумаю.
— Глубокий вдох. — Мы должны расстаться. — Я выдохнула и замерла.
— Кажется, я ожидал нечто подобное, — сказал Оливер, скорее самому себе, чем
мне. — Но я хочу понять, почему. Ты сама-то понимаешь, почему?
Сейчас я причиню ему боль.
— По вечерам я ловлю себя на том, что разглядываю посторонних мужчин. — Я не
могла поднять на него глаз. — Это бы еще ничего, но я не просто смотрю. Нет,
я ничего такого не делала, но мне хотелось; это важный признак. Ты
заслуживаешь большего.
Честно говоря, это был просто симптом. На самом деле проблема была в
характере самого Оливера. Он нежный и очень хороший, но он меня ужасно
раздражал. Я любила его, но он мне на самом деле не нравился. Меня не
интересовала его работа или друзья, или то, какие деревья ему нравятся в
парке. Знаете вопрос:
Какие три фильма вы взяли бы с собой на необитаемый
остров?
Если заменить фильмы на людей, то Оливера в моем списке не
оказалось бы. И это главное.
— Мне очень жаль, — сказала я, и мне правда было жаль. — Я знаю, поверь мне,
знаю, тебе нелегко, но лучше сейчас, чем...
— Я понял. Я ухожу. — Оливер помедлил у двери моей квартиры, глядя на меня.
— Надеюсь, ты найдешь того, кого ищешь. — И он закрыл за собой дверь.
Я всегда считала, что в Центральный парк стоит ходить либо затем, чтобы
фотографировать пожилых людей, либо чтобы что-то оплакивать. Я собиралась
заниматься и тем, и другим, а для этого требовались особая модель
фотоаппарата
Никон
и темные очки со стеклами прямоугольной формы, которые
обычно носят старики, — эдакие уменьшенные копии
вольво
для лица. Может, я
сниму очки с первого же неповоротливого старика, который мне попадется. Ну
да, у меня было дурное настроение. А чего еще ждать после разрыва? Приглашаю
разделить со мной слишком солнечный и не по сезону теплый ноябрьский день.
После разрыва приходится заниматься разделом имущества. Вы возвращаете
музыкальные диски и выцветшие футболки. Оливер передал через швейцара
коробку, заполненную распечатками всех посланных мной сообщений, всеми без
исключения открытками, визитками и проспектами ресторанов, где мы обедали.
Пожалуй, это было слишком, но так уж он справлялся с ситуацией. Однако
предстояло разделить и еще кое-что. Пришлось размежевать территорию.
Этот ресторан мой — я туда ходила до того, как мы начали встречаться. Этот
бар ему нравился больше, чем мне, — пусть забирает. Мы делим места в уме,
планируя наши дни. Центральный парк принадлежал Оливеру; это точно. Он знал
названия всех статуй, дорожек и деревьев, знал, что начинающие роллеры
тренируются возле азалий на Черри-Хилл, а снимать всадников лучше всего,
когда они проезжают под аркой Пайн-Бэнк. Я собиралась вторгнуться на его
территорию.
Подхватив свой рюкзачок, дневник и фотоаппарат, я двинулась в парк Оливера.
Я знала: парк и его обитатели нагонят на меня тоску, однако я жаждала
растравить себе душу, и это было именно то, что надо.
Ненавижу счастливые, солнечные, как песни группы
REM
, дни на Манхэттене,
особенно возле парка. Центральный парк напоминает мне о том, чего я лишена.
Он полон людей, занятых тем, что следует делать при закрытых дверях.
Например, держаться за руки и сажать себе на шею растрепанных детишек. Хуже
того, здесь все время кто-то бегает. Бегать уж точно полагается на беговой
дорожке в тренажерном зале. Я не хотела быть рядом с бегунами,
прогуливающимися семействами и тощими особами в бикини, которые лежат там и
сям, воображая, что у них-то все в порядке. А на самом деле они делят
огромное пространство с кучей незнакомцев и при этом валяются в нижнем
белье. В городе есть где жить и помимо дорогих отелей. Найдите себе комнату.
Нет, если честно, причина моей ненависти к парку кроется не в парке как
таковом. В сени ветвей и под покровом листьев запрятана история моей жизни.
По рассказам моей мамы, все мое детство она провела, обливаясь слезами в
парках:
Я чувствовала себя матерью-одиночкой: вечно одна, с тобой в
коляске, смотрю на другие семьи и удивляюсь отсутствию собственного мужа
.
Ей было наплевать, что отец работал. Она не на это рассчитывала. Я много лет
слышала о том, как мама переживала, что даже в выходные мой отец не находил
для нее времени. Кажется, это было предостережением. Я не желала проводить
уик-энды в одиночестве и лить слезы в парках, ощущая себя незамужней. Но с
Гэйбом именно так и вышло.
Когда-то, в пору своей замужней жизни, я зачастила в парк, пока Гэйб работал
все выходные напролет. Поначалу я не имела ничего против, зная, что будь у
него выбор, он предпочел бы мое общество. Он жертвовал собой ради нас обоих.
По крайней мере так я себе твердила, хотя, в сущности, он был озабочен своей
карьерой, а вовсе не
нами обоими
. И все же я продолжала сидеть в парке,
прихватив одеяло и книгу, надеясь, что этот
пикник для одного
сгладит
чувство одиночества. Но если делать это часто, налюбоваться вдосталь на
детские коляски, то скоро парк станет невыносимым, и вы будете ходить туда
только тогда, когда вам захочется поплакать над своей горькой судьбой.
Я несла на себе страдание, как носят одежду. Горе заставило меня
чувствовать. Я чувствовала себя довольно сносно. Ощущала себя хреново, но
живой. Моему телу нравилась напряженность взлетов и падений. Когда я
испытывала сильные чувства, то становилась ближе к человечеству. Все
приобретало превосходную степень. Становилось острее. Ярче. Глубже.
И благополучнее? Нет, это вряд ли. Я не искала благополучия. Я хотела
страсти и сумасбродства — я считала, что это и есть жизнь. Она капает и
сочится из всех щелей сладкой кашей, потому что мы здесь. Сейчас. Живы.
Живем. В переводе с латинского
passion
, страсть, означает
физическое
страдание, мученичество, греховное желание, испытание
. О, это было как раз
по мне.
М-да.
Слово
было
здесь не совсем точно. Мною до сих пор движут подобные
стремления, однако я держу их под контролем, напоминая себе, что
существительные всегда надежнее прилагательных в сравнительной степени.
Стабильность и долговечность важнее, чем
ярче
и
острее
. Я начинаю
понимать, что в жизни важна не только страсть, но и сострадание. Нужно не
только кричать, но и слушать.
Когда я подошла к
Таверне
у Зеленого входа в парк, женщина, одетая в стиле
детективного фильма-нуар вроде
Мальтийского сокола
, спросила:
— Простите, вы не подскажете, как найти
Зеленую таверну
?
Я улыбнулась и указала ей за спину.
— Ой, спасибо!
Она и ее синие брючки развернулись и поспешили к бородатому мужчине, на
груди у которого висел в люльке из пестрого шарфа младенец. Я все еще
улыбалась, глядя на то, как она показывает ему направление и поправляет
вязаную шапочку на голове у ребенка.
Я тоже так хотела, хотела ребенка и мужчину, с которым можно забыть обо всем
на свете. Мне хотелось впитать в себя ее жизнь. Я сфотографировала их, пока
они занимались разглядыванием коричнево-голубой карты.
Может быть, мое настроение улучшится, если я представлю, что нахожусь за
границей, в европейском городе? Я могла бы, коверкая язык, спрашивать у
прохожих:
— Э-э, лузайка, овечки? Здесь, нет?
Я могла бы устроиться, скрестив ноги, в ближайшем кафе, обернуть шею узорным
шелковым шарфом, читать книжки по фотографии или задумчиво смотреть по
сторонам, помешивая эспрессо, глядя, как струйка моего дыхания тает в
холодном воздухе. Покончив с эспрессо, я перебралась бы в еврокафе, полное
людей в коже, в футболках в обтяжку с номерами, и потягивала бы
Сансерр
,
глотала оранжевую мякоть устриц, обмакивая подсушенный хлеб в озерцо
кокосового молока, благоухающего тайскими специями. Я могла бы тыкать
солеными кусочками картошки-фри в баночку с майонезом, потом отдала бы
должное десерту и тому сиропу, который они подают с десертом, именуя его
вином. Впрочем, горькая истина заключается в том, что я не почувствовала бы
себя лучше. Я бы почувствовала себя сытой. Сытой и полной опасений.
В поисках того, что бы сфотографировать, я вошла в парк и направилась к
Овечьей лужайке. Фотографией я увлеклась уже после замужества. У Ром имелась
коллекция фотокамер
Никон
, сложенных в
комнате для ненужных вещей
,
находившейся в цокольном этаже. Большинство людей складывает ненужные вещи в
ящик. Но Ром отвела для этого комнату, и я была удивлена, что там оказались
и
Никоны
. Будь эти фотокамеры моими, они бы висели у меня на стенах
вперемешку с серебристыми черно-белыми фотоснимками, дожидаясь, пока я ими
не воспользуюсь. Однажды, когда Гэйб играл с родителями в гольф, я
позаимствовала одну из камер и сняла Линуса, который валялся во дворе у
бассейна. Глядя в объектив, я пережила момент истины, вдруг поняв, что это
будет отличный снимок, живой и полный смысла. Так и оказалось. Мне
понравилась идея ловить мгновения, воспоминания, хранить их при себе,
лаконичные и сжатые кадры, как те, которые я искала, выбирая рисунки для
клиентов рекламного агентства. Поэтому, приобретая фотоаппарат, я
преследовала две цели: занять свободное время и усовершенствовать свои
навыки выбора иллюстраций. Мне и в голову не приходило, что фотография может
стать источником дохода. Я мечтала просто найти дело, которым можно
заниматься для себя.
Фотокамера как раз вписывалась в тот имидж туристки, который я пыталась
создать. Кроссовки, рюкзачок, ну, и неизбежная фотокамера. Я вышла на
лужайку, думая о том, что за границей я брожу по городам без цели, впитывая
архитектуру. Я вижу стильных мужчин и спрашиваю себя, кто выбирает им
галстуки; вижу монахинь и гадаю, как выглядят их волосы и кто подстригает
их, если они вообще стригутся. Я слышу невинные просьбы маленьких девочек в
белых вечно сползающих носочках: воздушный шарик, порция мороженого,
монетка, чтобы бросить в фонтан.
Швейцар из какого-то отеля, видимо, явился на Овечью лужайку в обеденный
перерыв. Лицо подставлено солнечным лучам, глаза закрыты. Интересно, сколько
туристов спрашивали его сегодня о том, где развлекаются местные жители.
Нам
бы нетуристское местечко
, — говорила женщина в шортах и с сумочкой на
поясе. Именно такие вопросы задавала и я, когда путешествовала. Но потом я
стала воздерживаться от вопросов и брела, куда глаза глядят, мечтая
наткнуться на потаенный ресторан, жемчужину среди ресторанов.
Наверное, только новая любовь может сравниться с радостным ощущением, что вы
обнаружили нечто удивительное, еще не найденное никем. Тайный восторг
согревает вас. Вино кажется удивительно вкусным, а спагетти — несравненными.
Вы уверены: музыка, которую вы сейчас слушаете, будет сопровождать вас всю
оставшуюся жизнь. Вы даете себе слово, возвратившись в США, посетить отдел
иностранных записей в
Тауэр Рекордс
, запастись этой музыкой и ставить ее
во время готовки. Впрочем, вернувшись домой, вы вносите в список неотложных
дел проявку пленок и телефонные звонки. А встретившись с друзьями и
рассказывая о своем путешествии, о неделях, проведенных вне дома, вы вдруг
обнаруживаете, что всего за несколько минут можно упомянуть и найденный вами
безлюдный пляж, и едва не пойманную рыбу, и парня, с которым вы танцевали до
рассвета. Оказывается, что поделиться-то почти и нечем — все это не для
чужих ушей. Друзья не поймут ваших переживаний у фонтана; не поймут и того,
почему лицо пожелавшей вам удачи цыганки запечатлелось в вашей памяти куда
лучше, чем очертания заграничного города. Они не смогут оценить переживаний,
испытанных вами в поезде, когда за окнами среди холмов мелькали фермы, и вы
гадали о том, кто на них работает. Друзья станут хвалить ваши темные очки, и
вы их поблагодарите, жалея, что вспомнили так мало.
Обо всем этом я подумала, глядя на швейцара на лужайке. Вот что-то подобное
я чувствовала и по поводу своих отношений с Оливером. Если говорить о
конкретных вещах, многое я не могла вспомнить или выразить, и получалось,
что о чувствах к нему я говорю как о какой-то ерунде вроде солнечных очков.
Мне потребовались долгие месяцы, чтобы понять: мы не созданы друг для друга.
И даже уверившись в этом, я не переставала сомневаться в правильности своего
решения.
А вдруг я просто-напросто отказываю себе в праве на счастье?
Я шла по парку, не замечая ничего, что стоило бы сфотографировать. Никаких
выразительных лиц или жестов. Маленькие школьные костюмчики с кожаными
перчатками; дети их перерастут, оставляя в наследство младшим братьям и
сестрам. Друзья, бегущие трусцой и сплетничающие. Я понаблюдала, как
рыжеволосая девочка рвет пучками траву и сует травинки в жестянку из-под
содовой. Новоиспеченные влюбленные приникли друг к другу в фиолетовой тени
старых деревьев. Мне не хотелось все это фотографировать. Мне хотелось
позвонить Оливеру и вернуть все назад. Вместо этого я нашла островок сухой
травы, положила фотоаппарат, раскрыла свой дневник и принялась писать:
И когда же моя жизнь наладится?
Я нервничала и боялась, что так будет продолжаться вечно. Остановившись, я
перелистала страницы и начала перечитывать записи, сделанные, когда я
переехала к Вермишелли, после того как Гэйб в очередной раз отложил наше
бракосочетание.
Если и стоило чему-то научиться за эти годы, так это тому, как
уйти самой или отпустить его. Я пока не научилась отпускать. Надеюсь когда-
нибудь обрести это умение и осознать, что я — личность. Вспоминаются те дни,
когда я была девочкой и не видела в себе никаких недостатков. В восемь лет,
глядя в зеркало, я грезила о будущей славе и твердила, что предназначена для
больших свершений. Я потеряла эту девочку и хотела бы найти силы, чтобы
отыскать ее.
Никогда я не была такой опустошенной, но могло быть и хуже. Развод
с ребенком и заботами по дому. Я могла проявить слабость. Или застукать его
с другой женщиной. Самого скверного пока не произошло. Вот что получается, когда вы не умеете отпускать людей. Вот результат
чрезмерного контроля. Я то же самое повторила с Оливером. Я достала красную
ручку и приписала:
Прошли годы, а я все еще не научилась
отпускать людей и переживания, не держать их при себе и не мешать
естественному ходу жизни. Стефани, невозможно проконтролировать все и вся.
Пойми наконец: нет другого способа стать свободной. Испытай Себя. Пусть все
идет, как идет. Не важно, позвонит он тебе или нет. Кто-то, что-то, словом,
некая сила о тебе обязательно позаботится
. Я еще не сознавала, что этой силой могу стать только я сама. В тот день в
парке я понимала, что нужно делать, видела это на страницах дневника, в
своих привычках и обычном ходе дел. Я все еще страшилась одиночества. Меня
ужасало то, что это одиночество могло означать.
О, она одна, потому что
никто ее не любит
.
Она одна, кому нужна такая головная боль
.
Она
никчемна
.
Она толстая, уродливая и вполне заслуживает одиночества
. Мне
казалось, одиночество — это кара. И лучше любой ценой от него избавиться,
нежели пустить все на самотек и ждать результата.
Лихорадочно листая последние страницы дневника, я набрала свободной рукой
номер Далей.
— У меня приступ паники.
Я выражалась прямо как Вермишелли. Я потом позвоню ей, поговорив с Далей.
— То есть ты задыхаешься и хочешь в больницу? Где ты?
— Нет. Я в этом идиотском парке! Собралась фотографировать, но не могу ни на
чем сфокусироваться. Знаю, нужно бы сосредоточиться на том, что исправит мне
настроение, но я не в силах совладать с собой, Далей. Просто не могу. Мне
слишком тяжело. — Я прямо-таки хныкала. — Я собиралась сделать запись в
дневнике, но в результате стала его перечитывать. Слушай, у меня все так
паршиво! Знаешь, тут у меня список всего, что мне нужно иметь к нынешнему
моменту. — Я рвала траву горстями. — Ну, знаешь, такой, который мы
составляем для себя: дом в предместье, дипломы лучших школ, муж и трое
детей. И я была на пути к этому, на правильной дороге, а теперь сбилась и не
знаю, куда иду. Я оглядываюсь вокруг, и что у меня есть? Чего я достигла?
Живу в тесной квартирке с одной спальней, с собакой, которая гадит на пол. —
Я начала смеяться и не могла остановиться, пока смех снова не перешел в
плач. — Ненавижу себя, ненавижу, как я порчу все, к чему ни прикоснусь. Мне
хочется позвонить Оливеру, взять свои слова назад и съехаться с ним. Нет, ну
почему мне не стоит с ним встречаться, напомни!
— Стефани, как ты себя сейчас чувствуешь, именно сейчас?
О Господи. Почему она мне не отвечает? Это она пытается меня успокоить. Мне
потребовалось время, чтобы переключиться и ответить.
— Я боюсь и нервничаю.
— Почему?
— Мне страшно, а вдруг я совершаю ошибку?
— Почему?
— А вдруг я так никого и не встречу?
— Почему?
— Возможно, я этого не заслуживаю. И не найдется достойных мужчин, которые
могли бы меня полюбить.
— И что еще тебя тревожит?
— Я осознаю свой страх одиночества, и это ужасно.
— Почему?
Мне захотелось ударить ее.
— Может, хватит этих идиотских
почему
?
— Нет, ответь мне. Почему ты сейчас пытаешься осознать свой страх
одиночества?
— Я знаю, что только так сумею от него избавиться, но мне все равно страшно.
— Стефани, если бы ты не боялась, тебе не пришлось бы проявлять отвагу. Я
представляю, как ты испугана. Потому-то тебе требуется столько душевных сил.
Но ты справлялась с ситуациями и посложнее! — Вот за этим я и позвонила
Далей.
Ее советы обходились мне дешевле, чем рекомендации Психотерапевта-по-
телефону.
— Знаю, но я никогда еще не была так одинока, и я погано себя чувствую, Далей. — Я снова захныкала.
— Почему? Подумай, прежде чем ответить. Нет, в самом деле, почему, Стефани?
— Я не хочу умереть в одиночестве, не имея ни любимой семьи, ни детей.
— Стефани, — спокойно произнесла она, — все мы умираем в одиночестве.
Мне трудно было принять тот факт, что жизнь не предоставляет нам никаких
гарантий, и в любой момент мы можем лишиться людей, которых любим, или
вещей, которые нам дороги. Я знала, что от этого факта не спрячешься, но
очень уж мучительно добиваться чего-то, верить в это и одновременно
понимать, что оно может внезапно исчезнуть. Вы не в силах ничего
проконтролировать, и это выбивает из колеи. Тем, кто с этим не борется, кто
понимает, что все проходит, легче переносить потери. Меня страшила не только
вновь обретенная независимость без Оливера. Я оплакивала разр
...Закладка в соц.сетях
