Жанр: Любовные романы
В поисках любви
...ля пения. Здесь занимаются мерзким, грязным развратом...
— Перестаньте, Эмма! — Сикандер придавил ее к дивану своим весом и
схватил за руки, чтобы успокоить. — Тут занимаются вовсе не мерзостью,
не грязью и не развратом. Но вы правы: я вам солгал. Я назвал это павильоном
сна, тогда как в действительности это павильон любви. Мой друг Сайяджи
уединяется здесь с одной из жен или наложниц. Здесь получают удовольствие,
здесь остаются наедине и познают плотские радости. Но я оказался в этом
месте случайно. Я просто хотел спать. Я приказал Сакараму увести вас и
девочку. Вы помните, Эмма, что я вам сказал, когда вы только появились в
этой комнате?
Он легонько тряхнул ее, но она не слышала ничего, кроме оглушительных ударов
своего сердца.
— Не называйте меня Эммой! Я вам не Эмма. Для вас я — мисс Уайтфилд. А
вы есть и останетесь мистером Кингстоном.
— Нет, вы не просто Эмма, не мисс Уайтфилд, не мэм-саиб. Вы женщина из
плоти и крови, чувственное, страстное существо, созданное для любви. Вас
должен любить мужчина. Что в этом ужасного? И что вас так шокирует в сценах
интимных ласк, изображенных на потолке и на стенах?
— На стенах? — Эмма стала вырываться еще неистовее. — Вы
хотите сказать, что на стенах тоже нарисованы мужчины и женщины,
занимающиеся друг с другом... ужасными вещами?
Он с мрачной решимостью прижал ее к дивану.
— Да! Да, Эмма. Только это совсем не ужасно. Они просто дарят друг
другу наслаждение, вдохновленные страстью. Вы тоже могли бы поступить так
под влиянием вдохновения.
— Нет, нет, я бы не смогла! — воскликнула Эмма, хотя в глубине
души сознавала, что очень даже смогла бы. Кингстон был обольстителем,
способным побудить ее на порочные, но чудесные действия. Ему было под силу
смести все преграды. Именно это и вызывало у нее такой ужас. С ним она
теряла контроль над собой. Он будил в ней чувства, которых она никогда
раньше не испытывала. А что будет потом?
Если она отдаст свое сердце, рассудок, тело, душу, волю на милость этого
человека, он растопчет ее, уничтожит. Это было так же непреложно, как то,
что утром восходит солнце. Он принадлежал к одному миру, она — к другому. Их
союз не имел бы будущего. Отдаться страсти значило бы приготовиться к
неизбежной боли... Эмма боялась, что не вынесет страданий.
Нет, уж лучше с самого начала обуздать свою страсть. Правда, тогда ее жизнь
опять станет серой и скучной, зато она не будет подвергаться такому риску.
Она должна убить в себе ту новую, незнакомую ей Эмму, которую пробуждал в.
пей Кингстон.
— Отпустите меня, мистер Кингстон! — Она прекратила сопротивление
и лежала под ним неподвижно.
— Эмма! Вы сами не представляете, от чего отказываетесь! Обещаю, я
никогда не причиню вам страданий. Я знаю, как сделать вам хорошо, и не
просто хорошо, а восхитительно! Это было бы, как землетрясение! Доверьтесь
мне, Эмма!
— Довериться, мистер Кингстон? О, я вполне верю, что вы способны
превратить меня в разнузданную девку, вызвать у меня желание вам отдаться
и... повести себя так, как женщина там, на потолке. Но я вам не доверяю,
мистер Кингстон. Мне недостаточно простой страсти. В мужчине мне нужен не
только его лингам. Мне нужно гораздо больше...
Ей вдруг показалось, что в его синих глазах мелькнуло выражение понимания и
сочувствия. Он знал, о чем она говорит, и понимал, что никогда не сможет ей
это подарить.
Кингстон встал, запахнул полы халата и крепко завязал пояс.
— Чего, собственно, вы еще хотите, мисс Уайтфилд? Уверений в
преданности? Обещаний вечного блаженства? Клятвы, что между нами никогда не
пробежит кошка? Предложения связать наши жизни узами, которые сможет
расторгнуть одна лишь смерть? Почему женщины вечно ждут от интимной близости
гораздо больше, чем готов предложить мужчина? Меня влечет к вам, вас — ко
мне. Почему бы нам попросту не наслаждаться взаимным влечением, не давая
обещаний, которые мы все равно не сможем сдержать? Вы изъявили желание пойти
наперекор условностям, настояв на том, чтобы стать няней моих детей. Неужели
вы теперь искренне стремитесь к роли изгнанницы из своего общества, которую
вам пришлось бы играть, стань вы моей женой? Так ли уж вам хочется замуж за
человека, которого и на порог к себе не пустят ваши лучшие друзья?
Эмма села, закутавшись в сари.
— Вы делаете мне предложение, мистер Кингстон?
Он устремил на нее решительный взгляд:
— А что бы вы ответили, если бы я его действительно сделал?
— Я... я не знаю. Надо было бы поразмыслить.
— Как и мне. Мы с вами очень разные, мисс Уайтфилд. Различие не только
в цвете кожи, оно гораздо глубже. Я, к примеру, не нахожу ничего
оскорбительного в этих изображениях на потолке и на стенах. Их цель —
создать любовникам соответствующее настроение, чтобы они смогли наслаждаться
близостью во всей ее пленительной полноте. Ничто из того, что делает мужчина
со своей женой или наложницей, не может считаться уродством — во всяком
случае, такова индийская мораль. Сайяджи отвел для интимных ласк это
помещение, и я нахожу здесь только сладкий соблазн и не думаю оскорбляться.
— А для меня возмутителен сам этот институт наложниц, павильонов любви,
где женщины ублажают мужчин, не являющихся их мужьями! Если бы вы уложили
эту бедняжку к себе в постель и сделали ее беременной, что бы с ней стало?
— Если бы я это сделал — хотя у меня этого и в мыслях не было, —
то позаботился бы о том, чтобы она на протяжении всей жизни не знала нужды.
Индийское общество далеко не так жестоко, как английское. В Англии мужчина,
особенно из аристократов, может прижить сколько угодно детей от служанок, и
он вовсе не обязан их признавать, не говоря уже о том, чтобы заботиться об
их матерях.
He-означают ли эти его слова, что у него есть своя зенана, собственные
наложницы? Кем была бы тогда она для него — просто любовницей? А если бы он
на ней женился, то не пришлось ли бы ей сознавать, что рядом обитают
женщины, с которыми он был близок? Не стали бы их дети играть с ее детьми?
Представить себе подобную жизнь было выше ее сил.
— Ну что ж, думаю, наш разговор подошел к концу, мистер Кингстон. Прошу
вас, вызовите Сакарама, чтобы он отвел меня назад в зенану.
За спиной у нее раздался шорох.
— Я уже здесь, мэм-саиб.
Боже, неужели он подслушивал? Чему успел стать свидетелем? Она вскинула
подбородок:
— Что меня больше всего раздражает в этой стране — это полная
невозможность остаться одной. Слуги слышат все ваши речи и подглядывают,
когда вы меньше всего об этом подозреваете.
— Если вас это так раздражает, то уезжайте. Простите, что повторяюсь,
но могу всего лишь предложить вам вернуться в Калькутту, а оттуда в Англию,
где вы будете всю жизнь не вылезать из корсета и соблюдать идиотские
правила, идущие вразрез с человеческой натурой и законами природы. Из-за
этих правил и появляются такие женщины, как вы, не способные получать
наслаждение сами и дарить его другим...
— Я никогда не вернусь в Англию!
— Почему?
— Потому что... Потому что не могу. Все, что у меня есть, — это
мамино наследство. Мне придется оставаться с вами, но только до тех пор,
пока не отыщу Уайлдвуд. А когда это случится... когда я наконец найду
Уайлдвуд...
— Что же вы тогда сделаете, мисс Уайтфилд?
— Я стану бороться за право владения им. Я построю себе новую жизнь. У
женщин тоже бывает честолюбие, мистер Кингстон. Мы можем быть такими же
бесстрашными и решительными, как мужчины. Мне так же, как и вам, хочется
взять от жизни все, и горе любому, кто встанет у меня на пути! Включая вас и
вашего беспардонного главного слугу, вечно лезущего не в свое дело!
К ее огромному удивлению, Кингстон не встретил ее слова смехом. Она ждала,
что он начнет над ней глумиться, а он даже не стал ее убеждать, как трудно,
даже невозможно, будучи женщиной, самостоятельно добиваться в Индии
поставленной цели. Он просто стоял и смотрел на нее, думая о своем, но не
выдавая своих мыслей. Наконец он произнес:
— А как вы поступите, если я откажусь везти вас дальше? Если возьму и
оставлю вас здесь, в Аллахабаде?
— Тогда я найму проводника и отправлюсь в путь самостоятельно.
— В Парадайз-Вью? А если вас там не ждут? Мы ведь прямо здесь
расторгнем наше соглашение.
— Я поеду в Уайлдвуд. Сначала я обращусь к индийским чиновникам в
Бхопале. Найду среди них того, кто говорит по-английски, а потом — человека,
знающего, где искать мои земли. Я буду стучаться во все двери, поставлю на
ноги всех чиновников! Я...
— Довольно, мисс Уайтфилд. — Алекс глубоко вздохнул. — Уже
очень поздно, вы утомлены. Я искренне сожалею о случившемся. Давайте делать
вид, что ничего не произошло между нами. Мы с вами разумные взрослые люди.
Мне по-прежнему нужна няня для детей, а вам — возможность добраться до
Уайлдвуда. Уже завтра мы продолжим по суше путь в Парадайз-Вью. Сайяджи
снабдит нас всем необходимым. Единственное, что мне от вас требуется, —
чтобы вы оказались именно такой умелой наездницей, какой себя представляете.
Раз нам не суждено быть любовниками, то почему бы не стать друзьями? Как вы
считаете, Эмма?
Эмма хотела потребовать, чтобы он называл ее мисс Уайтфилд, но передумала.
Что касается ее, то она не собиралась называть его ни Сикандером, ни даже
Алексом. Это были слишком интимные обращения, по ее мнению.
— Как вам будет угодно, мистер Кингстон. Что касается моего мастерства
наездницы, то я его нисколько не преувеличила. Завтра вы в этом убедитесь. С
какой бы скоростью вы ни устремились вперед, вы не услышите от меня жалоб.
Он улыбнулся, но это была угрюмая улыбка.
— Что ж, спокойной ночи, Эмма. Увидимся утром... Между прочим, вам
придется одеться как обычно: сари не годится для верховой езды.
— Понимаю. Доброй ночи, мистер Кингстон. Не знаю, правда, удастся ли
вам оторвать глаза от потолка — ведь там можно найти такую пищу для живого
воображения.
Эмма знала, что напрасно добавила последнюю колкость, но ей было трудно с
собой совладать. Какой дурной тон — украшать свои стены непристойными
сценками! Если она обнаружит нечто подобное в Парадайз-Вью, то сама возьмет
ведро извести и замажет всю эту пакость. Ее подопечным — Майклу и Виктории —
это уж точно пойдет на пользу.
Она уже развернулась, чтобы выйти следом за Сакарамом из павильона, когда
Алекс окликнул ее:
— Эмма! Не судите обо всех индийских домах по тому, что увидели здесь.
Да будет вам известно, у нас далеко не все многоженцы и содержатели
наложниц.
Ей до смерти хотелось спросить о нем самом, но она не решилась. Достаточно
того, что она услышала и испытала этой ночью! Ей была невыносима мысль, что
она чуть было не отдалась человеку, в зенане которого могут проживать две,
четыре или даже дюжина женщин, только и ждущих его призывного зова.
— Если вам это интересно, лично я не многоженец и не содержу
наложниц, — негромко добавил он.
Эти слова принесли Эмме такое облегчение, что она едва не вернулась.
Иди! — приказала она себе. — И не смей оглядываться! Иначе тебе
конец
.
Глава 14
На следующее утро они покинули Аллахабад верхом на самых прекрасных конях,
каких Эмме только доводилось видеть в Индии. Особенный восторг вызвала у нее
ее кобыла, ухоженная, длинноногая, с блестящей черной гривой, напомнившая ей
любимую лошадь, оставшуюся в Англии. Эта была более смирной, но
телосложением очень походила на Моргану, хотя и была ниже ростом. К тому же
в отличие от Морганы, у которой красовалась звездочка на лбу, у нее было
белое пятно на носу. Эмма окрестила ее Морганой Второй и с удовольствием
обогнала Кингстона, Сакарама и полдюжины конюхов и паттах-валлах, в чьи
обязанности входила забота об их безопасности и удобстве в пути и уход за
лошадьми.
Пару раз оглянувшись, Эмма заметила, что все отобранные Кингстоном для этой
части путешествия слуги хорошо ездят верхом, хотя никто из них в отличие от
Кингстона не выглядел прирожденным всадником. Она жалела, что не может
гарцевать по-мужски и вынуждена сидеть боком, однако радовалась, что для нее
сумели найти женское седло.
Ей было неудобно в тяжелом и громоздком верховом костюме, а топи сдавливал
голову, как железный обруч. Однако, несмотря на жару и неудобства, она была
полна решимости получить удовольствие от путешествия. Сидеть на лошади само
по себе было огромной радостью, и она не могла удержаться, чтобы то и дело
не обгонять кавалькаду, двигавшуюся степенным шагом.
Моргана Вторая как будто разделяла настроение всадницы и рвалась вперед,
норовя пуститься галопом.
На плоской равнине неподалеку от Аллахабада она дала ей волю. Впереди и
слева синели в утреннем тумане холмы. Скоро им предстояло углубиться в
джунгли, где придется забыть о рыси и галопе. Но не успела Эмма отъехать на
небольшое расстояние, как позади раздался стук копыт.
— Эмма! Мисс Уайтфилд! Да погодите вы, негодница! Вы собираетесь все
время скакать в авангарде? Вы уже один раз свернули не туда.
Кингстон нагнал ее на своем красивом сером мерине. Эмма натянула поводья, и
ее кобыла перешла на шаг.
— Простите, я не заметила. Я думала, что это правильное направление.
— Вы ошиблись. Надо было забрать к югу. Больше не отъезжайте далеко:
это слишком опасно.
Она не возражала против его предупреждения, но с какой стати он назвал ее
негодницей?
— Какая опасность? Ведь мы еще не достигли джунглей. Вокруг одна
высокая трава.
— Это-то и опасно. Откуда вы знаете, кто в ней прячется? — И он
принялся ей объяснять самым дружелюбным тоном: — Если ваша лошадь чего-то
испугается, доверьтесь ее инстинкту. Она предупредит вас об опасности, если,
конечно, вовремя ее почует. Когда вы несетесь галопом, ей трудно опомниться.
Эмма пристыженно похлопала свою кобылку по лоснящейся шее. Они вернулись к
остальным и вместе с ними изменили направление.
— Великолепный экземпляр! Если это вы ее вырастили, то можете
гордиться, мистер Кингстон.
— Я и горжусь. Разве вам не интересно, как ее зовут? Странно, что вы не
спрашиваете.
— Дело в том, что я уже дала ей имя. Пока на ней езжу я, ее будут звать
Моргана.
— Моргана? Неплохо. Это подходит ей лучше, чем труднопроизносимое
индийское имя. Может, и мне назвать своего мерина как-нибудь иначе — простым
английским именем?
— Например? — Эмма искоса взглянула на него. Сегодня он, к ее
удивлению, выглядел настоящим саибом в бежевом охотничьем облачении,
аккуратно застегнутом на все пуговицы, в топи и высоких сапогах.
Он очаровательно улыбнулся:
— Например, Джек.
— Что вы! Он слишком изящен для такого простого имени.
— Тогда Капитан Джек. Так годится?
— Вот это другое дело. — Только сейчас до Эммы дошло, что он опять
кладет ее на лопатки, не прилагая ни малейших усилий. Он просто создавал ей
приятное настроение, вел себя так, словно между ними ничего не произошло...
Но события этой ночи не выходили у нее из головы. Она снова превратилась в
настороженного гадкого утенка с тусклым оперением, однако не могла забыть,
что на протяжении нескольких часов была великолепным лебедем. Кингстон
возжелал ее и собирался любить. Это целиком меняло дело.
Ей больше нечего было ему сказать. Весь остаток дня они скакали молча.
Вечером Сакарам поставил три палатки: для нее, Кингстона и всех остальных.
Они ужинали на белой скатерти, пили из хрустальных бокалов, но не могли
сказать друг другу и двух слов. На протяжении всей трапезы Кингстон просто
смотрел на нее, не отводя глаз, словно старался разглядеть в ней ту, которую
накануне чуть было не соблазнил.
Эмма так утомилась от продолжительной езды в седле и неудобной одежды, что
долго лежала с открытыми глазами в крохотной палатке, завешанной
противомоскитной сеткой. Единственным предметом, придававшим походному жилью
уют, был алый коврик — подарок Кингстона. Путешествие грозило превратиться в
тяжкое испытание, если им так и не удастся восстановить прежние легкие
отношения. Она твердо решила не дуться, чтобы не портить себе жизнь. Не
исключено, что вчерашнее происшествие объяснялось всего лишь избытком
выпитого: недаром она почувствовала исходивший от него запах бренди. В таком
случае он теперь в не меньшей степени, чем она, сожалеет обо всем сказанном
и сделанном. Она подумала, что, в конце концов, не его надо винить в
сюжетах, украшающих стены и потолок в павильоне Сайяджи Сингха. Кроме того,
нельзя забыть, как он возмутился при появлении женщин. Возможно, девочка и
впрямь пришла спеть ему песню и всему виной чрезмерная подозрительность
Эммы?
Конечно, поведение Кингстона не было совсем уж безупречным, однако Эмма была
слишком строга к нему. Разве он виноват во всех грехах Индии? Хватит с него
его собственных. Однажды она уже давала себе слово не обвинять огульно, не
торопиться с выводами. Надо и теперь во что бы то ни стало придерживаться
этого мудрого решения.
С этой мыслью Эмма уснула.
Следующие два дня прошли относительно спокойно, не считая случая, когда она
во время привала ослабила своей кобыле подпругу, а потом забыла затянуть.
Моргана испугалась выпорхнувшей у нее из-под копыт птицы; седло съехало, и
Эмма повисла, держась за лошадиную гриву. Дело кончилось бы падением, если
бы на помощь не подоспел Кингстон.
— Всегда проверяйте подпругу, прежде чем садиться на коня, Эмма, —
только и сказал он, но Эмма переживала случившееся до конца дня. Проверка
подпруги — мелочь, о которой и без подсказок помнит любой опытный наездник.
Помнила о ней и она, но в присутствии Кингстона у нее вылетали из головы
элементарные вещи.
На четвертый день после выезда из Аллахабада они достигли деревни на краю
джунглей. При их приближении жители высыпали из хижин. Лагерь был разбит у
ручья. Вечером явилась делегация из деревни. По скромной одежде деревенских
старейшин Эмма поняла, что это простой люд, ведущий суровую жизнь,
довольствуясь тем, что вырастало на их жалких клочках земли и что дарили
джунгли. Перед Кингстоном они преклонялись, как перед божеством, обращаясь к
нему с многочисленными просьбами, как то: устранить распри между соседями,
найти решение деревенским проблемам, избавить от какой-либо напасти и
т. д.
На этот раз визит делегатов затянулся до темноты, так что процессия освещала
себе обратный путь факелами. Кингстон предупредил Эмму, что они не смогут
продолжить путь, пока он не решит одну
небольшую проблему
.
— Чего они от вас хотят? — поинтересовалась Эмма, снимая кожуру с
банана, которым собиралась завершить ужин.
Они сидели на табуретах перед угасающим костром — источником света и
средством отпугивания назойливых комаров и прочих ночных насекомых. Палатки
уже были натянуты, и Эмма предвкушала момент, когда сможет, уединившись,
стянуть мокрую от пота одежду и удалить с тела с помощью губки налипшую за
день пыль.
— Ничего особенного. Последнее время их донимает тигр. Придется его
застрелить.
Эмма выронила из рук наполовину очищенный банан.
— Какой тигр? Как он их донимает?
— Я вас предупреждал, что в пути у нас будет шикар — охота. Этот тигр
искалечил и убил в округе нескольких человек, и я, как единственный саиб,
оказавшийся здесь за последние месяцы, обязан с ним покончить. Это мой долг.
— Но почему именно вы? Неужели этим не могут заняться местные власти?
— Не могут. На тигров охотятся только британцы или индийцы королевских
кровей. Люди попроще для этого не годятся: у них нет подходящего оружия, да
и стрелки они неважные. Охота в Индии — почти то же самое, что в Англии:
спорт для богатых и титулованных, а не занятие простых людей.
— Но у нас в Англии тигры не водятся! Разве это не опасно — охотиться
на тигра?
— Опасно, — согласился Кингстон. — Но никуда не денешься:
ведь этот тигр — настоящий людоед. Стоит ему отведать человеческого мяса и
понять, какая это легкая добыча, — и его надо уничтожать. Ни один саиб
или знатный индиец, способный это сделать, не может отказаться.
— Но... Но... — Эмма срочно придумывала причины, по которым
Кингстона следовало бы освободить от этой почетной обязанности. В Калькутте
она наслушалась страшных историй об опасной охоте на тигра — это было
излюбленной застольной темой. Иногда женщины принимали в этом развлечении
участие наравне со своими мужьями. Охота считалась достойным
времяпрепровождением для дам при условии, что при них находятся защитники-
мужчины.
Эмме нравились эти рассказы, однако у нее не было ни малейшего желания
оказаться в опасной близости от тигра. О том, чтобы опасности подвергался
Кингстон, ей тоже не хотелось думать. В этом путешествии с ним уже были
несчастные случаи, и он, пожалуй, уже исчерпал свою квоту удачи. Охота на
тигра была бы чрезмерным риском.
— Вам, Эмма, ровно ничего не угрожает. Я сказал жителям деревни, чтобы
они представили для охоты на тигра слонов и загонщиков. Загонщики выгонят
тигра на открытое место, после чего я его застрелю. Вы будете любоваться
всей этой картиной из безопасного места — сидя на спине у слона.
— Но... Как же Моргана и остальные лошади? Что будет с ними во время
охоты на тигра? К тому же я никогда не ездила на слоне и не умею им
управлять!
— Управление слоном — не ваша забота. Этим будет заниматься махаут —
погонщик. В Парадайз-Вью слоны таскают бревна. Чаще всего они достаточно
послушны. Полагаю, охота вас заинтересует.
— Вы знали об этом заранее?
Эмма не удивилась, когда он утвердительно кивнул. Было заметно, что он все
обдумал и предвкушал развлечение.
— Сайяджи предупреждал, что меня могут попросить застрелить тигра,
когда мы здесь окажемся. Он собирался взять это на себя, но, к счастью, я
очутился здесь первым.
— К счастью? По-моему, как раз к несчастью. Я бы предпочла, чтобы вы
передоверили эту честь кому-нибудь другому. — Эмма знала, конечно, что
Кингстон никогда так не поступит: он относился к этому как к карме, которой
он не мог бы избегнуть при любых обстоятельствах.
— Между прочим, женщины тоже иногда охотятся на тигров, — заметил
Кингстон с довольной миной. — Даже индианки. Я знаю одну старую
магарани, которая дома не покидает женской половины, зато, сопровождая мужа
во время охоты, горит желанием добыть огромную кошку ничуть не меньше, чем
он сам.
— Мэм-саиб иногда действительно участвуют в охоте, но индианки...
Поразительно! Полагаю, вы рассказываете это только для того, чтобы разжечь
во мне желание прокатиться на слоне и полюбоваться, как вы всаживаете заряд
в несчастного зверя, который, возможно, убивал и калечил деревенских
жителей, а возможно, и нет.
— Напротив, я как раз хотел уговорить вас остаться на время охоты в
лагере.
— И не подумаю! Если вы собираетесь подвергнуть себя опасности, я буду
вас сопровождать. Мне тоже хотелось бы иметь ружье — вдруг придется вам
помогать?
Кингстон усмехнулся:
— Я предчувствовал, что вы так скажете. Вы получите ружье, Эмма, но
только при условии, что дадите слово не делать глупостей. Если я почему-то
промахнусь, тигра добьет Сакарам. Он замечательный стрелок. Хищника ни в
коем случае нельзя отпустить живым. Он прорвется сквозь кольцо загонщиков, и
среди них обязательно будут жертвы.
У Эммы сжалось от страха сердце. Ей приходилось слышать рассказы о том, как
тигр лоскутами сдирает кожу с загонщиков.
— Когда намечена охота? И как вы узнаете, где прячется тигр?
— С помощью приманки. Жители деревни приготовят для него приманку.
Существует несколько способов охоты на тигра. Можно пройти по следу,
оставленному тигром, тащившим приманку, и, спрятавшись в засаде, дождаться
вечера, когда тигр вернется к поджидающей его трапезе. Другой способ —
изучить местность, определить, где тигр залегает на день, и загнать его с
помощью слонов и загонщиков в овраг. Сам я однажды воспользовался
обезьянкой: привязал ее неподалеку от добычи хищника и по ее испуганным
крикам понял, что тигр явился.
— Вы собираетесь поступить так же и на этот раз?
— Нет. — Кингстон улыбнулся, довольный собственной
хитростью. — На этот
...Закладка в соц.сетях
