Жанр: Любовные романы
В поисках любви
...В котле всегда что-то
варилось, причем Сакараму и его помощнику неизменно удавалось делать блюда
вкусными, хотя кое-что сам он и некоторые носильщики есть отказывались,
ссылаясь на религиозные запреты.
Через неделю после происшествия с тигром они форсировали вплавь широкую
реку. Закрыв от страха глаза, Эмма вцепилась в гриву Морганы, надеясь, что
крокодилы, принимающие солнечные ванны на речном берегу, только что поели и
не польстятся на конину и человечину.
Когда они благополучно выбрались из реки, день уже был на исходе. Алекс
выбрал для лагеря покрытую травой опушку неподалеку от реки, под огромным
баньяном, древним и развесистым. За считанные минуты были натянуты палатки и
разведены костры, после чего все принялись менять мокрую одежду на сухую.
На беду, промокло почти все, что они везли с собой: вода проникла во все
щелки, пропитав даже самые тугие узлы. Эмма обнаружила, что у нее не
осталось ни одной сухой вещи. Намок даже ее бесценный красный ковер.
Отжав волосы, Эмма причесалась, после чего занялась своим водонепроницаемым
чехлом с бесценной бумагой. Разрезав швы, она извлекла бумагу на свет.
Несмотря на влажность, текст не пострадал. Она разгладила бумагу, положила
ее просушиться на медный поднос и села ужинать.
Сакарам, подававший еду, что-то шепнул Алексу на ухо. Эмма насторожилась,
заподозрив неладное.
— Что случилось? — спросила она, как только слуга отвернулся.
— Ничего особенного. Не беспокойтесь, вам нечего бояться.
Эмма не поверила — она чувствовала, что Кингстон скрывает от нее какую-то
неприятность. Несколько паттах-валлах ползали на коленях по траве, словно
чего-то искали.
— Пожалуйста, скажите, что происходит! Если нам угрожает опасность, я
хочу об этом знать.
Алекс отставил тарелку и некоторое время молча смотрел на Эмму.
— Хорошо, скажу. В этом месте пересекаются тигровые следы. Они выглядят
свежими. Один из наших людей нашел свежий след под деревом, где мы разбили
палатки.
— Вы хотите сказать, что наш лагерь находится...
— В облюбованном тиграми месте. Я так торопился переодеть штаны, что
ничего не заметил. Беру всю вину на себя. Судя по следам, сюда наведываются
несколько зверей: и взрослые, и молодняк. Возможно, это самка с детенышами,
возможно, самец и самка.
Эмма тоже отставила тарелку.
— Что же делать? Ведь скоро стемнеет.
— Будем всю ночь поддерживать огонь в нескольких кострах. Заодно
высушим одежду и постели. Видите? Сакарам уже развешивает мокрую одежду.
В этот момент Сакарам как раз перебрасывал через сук дерева ее красный
ковер.
— Костры отпугнут тигров?
— Тигров, леопардов, пантер — всех сразу. По этим следам не разберешь,
к кому мы пожаловали в гости. Думаю, это дерево приглянулось им своими
низкими ветвями: на него легко забираться и незаметно наблюдать за
животными, приходящими сюда на водопой. Наверное, они лежат здесь, болтают
хвостами и гадают, что у них будет на ужин.
Эмма поежилась.
— Лучше бы устроить стоянку в другом месте. Раз тиграм так полюбилось
это дерево, пускай забирают его себе, черт с ними!
Алекс приподнял одну бровь:
— Вот уж не думал, что леди позволяют себе чертыхаться!
— Леди себе этого не позволяют. Но бывают ситуации, когда ничего
другого на ум не приходит.
Эмма опять взяла тарелку, но аппетит уже пропал. Она ковырялась в еде,
поглядывая на носильщика, вылезшего из ее палатки с ворохом мокрой одежды.
Когда он принялся развешивать у всех на виду ее нижнее белье, она не
выдержала и вскочила:
— Что он делает?! Пусть немедленно унесет все это обратно в палатку!
Алекс покатился со смеху.
— Оставьте его в покое, Эмма! Он выполняет свою работу.
— Но неужели ему не приходит в голову, что эти вещи нельзя развешивать
на дереве, как флаги!
Алекс жестом предложил ей сесть.
— Эмма, поймете ли вы когда-нибудь, что здесь Индия, а не Англия? Ваше
белье должно высохнуть, иначе оно сгниет. Шумаир почитает своим священным
долгом охранять ваши вещи, не щадя своей жизни!
— Шумаир? Его так зовут?
Алекс кивнул:
— Очень надежный человек. Недаром Сакарам поручил именно ему присматривать за вашим имуществом.
— Еще бы ему быть ненадежным! — Эмма села и вспомнила о своем
документе, разложенном для просушки, а также о драгоценностях, оставшихся в
чехле. — Если у меня что-то пропадет, я буду знать, кого винить.
— Совершенно верно. Только Шумаир никогда ничего у вас не украдет. Он
может так выбить вашу одежду, что от нее ничего не останется, но украсть —
ни за что!
Эмма поморщилась, когда увидела, что индиец занимается именно этим: колотит
изо всех сил по тонкой нижней юбке толстым прутом.
— И я должна сидеть и любоваться на это варварство?
— Придется. Иначе вы навлечете на него позор и бесчестье. Он гордится
собой, и неспроста: его выбрали из нескольких сотен людей на роль моего
личного паттах-валлах.
— В таком случае я обязана пожертвовать чувством собственного
достоинства, чтобы не обидеть его. — Эмма со вздохом отвернулась от
выставки своей одежды, длинной вереницей развешанной по кустам.
— Успокойтесь. Не тревожьтесь из-за всяких пустяков, когда есть куда
более серьезные поводы для тревоги.
— Вы имеете в виду тигров? — боязливо произнесла Эмма.
— Из-за них вам тоже не стоит тревожиться. Я велю Сакараму поставить
этой ночью мою палатку рядом с вашей и буду с ружьем в руках охранять ваш
сон. Если я услышу, что по лагерю крадется тигр, то накажу его еще до того,
как он успеет вами полакомиться!
— Благодарю вас. — Его соседство на самом деле действовало на нее
успокаивающе.
Поужинав, они разошлись по Палаткам. Рядом с подносом с высохшим документом
Эмма нашла, как водится, все необходимое: кувшин с водой и таз для умывания.
Уже искупавшись в реке, она решила оставить воду на утро. Предстояла душная
ночь; поутру она с удовольствием оботрется губкой.
Последнее, что она сделала, прежде чем улечься на соломенный тюфяк под
влажной противомоскитной сеткой, — проверила сохранность драгоценностей
в чехле. Все было на месте. Она улеглась, успокоившись. До Сикандера было в
буквальном смысле рукой подать, а это значило, что ночью ей ничто не
угрожает. Она задула лампу, и горевший снаружи костер озарил одну из стен ее
палатки оранжевым заревом. Это тоже создавало уют; она заползла под сетку и
с усталым вздохом вытянулась на тюфяке.
...В следующее мгновение она уже стояла на полуразрушенной стене, с ужасом
глядя на расхаживающего внизу тигра. Время от времени он останавливался и
кидался на стену, но всякий раз падал с диким ревом. Этот безумный рев и
разбудил Эмму. Распахнув глаза, она уставилась в кромешную тьму. Оранжевое
зарево на брезентовой стенке погасло; рев, испугавший ее во сне, не
прекратился. Теперь он не казался таким оглушительным, зато звучал весьма
настойчиво. Где-то неподалеку вели ночную
беседу
два полосатых хищника.
Спать под такой аккомпанемент было невозможно. От тигриных рулад у Эммы
побежали по коже мурашки. Ее бросило сначала в жар, потом в холод. Что
случилось с кострами, которым полагалось держать тигров на расстоянии?
Неужели все спят? Что, если тигры подойдут еще ближе?
Эмма в ужасе села. Она больше не могла оставаться одна в хлипкой палатке,
слушая вой хищников: вдруг они обсуждают, как половчее забраться в лагерь и
растерзать его обитателей всех до одного? Придется разбудить Сикандера! Его
близость успокоит ее. Как только она услышит его голос, его смех, увидит
добродушную насмешку в его глазах, сразу устыдится своего страха!
Эмма сползла с тюфяка и, с трудом распутав сетку, выбралась из палатки.
Костры еще не окончательно потухли, но нуждались в дополнительном хворосте.
Однако за ними никто не следил. Видимо, все действительно уснули. В слабом
свете она отыскала вход в палатку Сикандера.
Только в самый последний момент Эмма сообразила, что не одета: ее наготу
прикрывала одна ночная рубашка, ноги были босы. Распущенные волосы щекотали
мокрую шею. Вид был не самый подходящий для позднего визита.
Задержавшись в узком проходе между двумя палатками, Эмма колебалась. Может,
вернуться? Или самой подбросить дров в огонь? Привести себя в приличный вид?
Или поднять крик, всех перебудить и осведомиться, почему никто не несет
караул и не поддерживает огонь?
Угрожающее рычание, раздавшееся из тьмы, заставило ее перейти к действиям:
она шмыгнула в палатку к Кингстону. Тот немедленно сел на тюфяке, словно
тоже не спал, а прислушивался.
— Кто здесь? — хрипло спросил он. — Назови себя, иначе
получишь пулю в живот! Не люблю неожиданные ночные вторжения!
— Это я, Эмма. — Она напрягала зрение, стараясь разглядеть его в
темноте.
— Эмма? — Голос сразу утратил враждебность. — Что случилось?
Почему вы здесь?
— Я... Мне приснился кошмар, — поспешно призналась Эмма. — А
тут костры погасли, тигры перекликаются...
— Идите сюда. — Тон его был нежен и обольстителен. — Да не
робейте вы! Тут вам ничто не угрожает. Просто если не залезете под сетку,
комары подхватят вас и унесут.
— Нет, что вы! Я только хотела предупредить об опасности. Все, ухожу к
себе в палатку.
— Подождите, дайте зажечь лампу.
Эмма задержалась. Ей очень хотелось остаться. В этом и заключалась главная
трудность: слишком уж ей этого хотелось!
— Не надо лампы. Я уже ухожу. Спокойной ночи, мистер Кингстон.
— Все-таки мне больше нравится, когда вы называете меня
Сикандером. — Его низкий говорок был соблазнителен, как поцелуй.
— Хорошо. Спокойной ночи, Сикандер.
— Да подождите вы, Эмма! Черт! Дайте хоть натянуть штаны! Я вас
провожу.
— Нет, не надо. Это совсем не обязательно, правда... — На нем нет
штанов... Что же тогда на нем надето?!
Эмма попятилась из его палатки. Бегство было отчаянным: она так стремилась
подавить свои запретные желания, что забыла даже про тигров. Она поспешно
вернулась к себе, заползла под сетку и с бьющимся сердцем вытянулась на
тюфяке.
Вскоре палатка снова осветилась оранжевым заревом костров. Мгновение — и
перед ней выросла рослая фигура. Это был Сикандер — голый по пояс,
всклокоченный, но все равно настолько красивый сильной мужской красотой, что
у Эммы перехватило дыхание.
— Я пришел с вами, посидеть, — тихо сказал он. — Подожду,
пока вы уснете. Быть может, в моем присутствии вас не будут мучить кошмары.
Я слышал, как вы кричали во сне.
— Кричала? — Она готова была провалиться сквозь землю: ведь он
стал свидетелем ее слабости! Ей хотелось быть сильной, она всегда старалась
быть сильной, но страх лишил ее уверенности в себе.
Он опустился перед ней на колени.
— Да, кричали:
Нет, нет, уйди!
Потом я услышал ваш плач... Позвольте
мне немного с вами побыть, пока вы не уснете.
— Но... я больше не слышу тигров. Наверное, они ушли?
— Возможно. В любом случае я разжег огонь, и это заставит их
поостеречься. Но вам снова может присниться кошмар!
Он приподнял сетку и улегся рядом с ней на тюфяк. Эмма открыла было рот, но
так ничего и не сказала. Она сама не знала, действительно ли лишилась дара
речи или инстинкты полностью парализовали ее волю. Сикандер повернулся на
бок и обнял ее. Его рука оказалась там, где билось ее исстрадавшееся сердце.
Это прикосновение и возбуждало, и успокаивало ее. Душная ночь была полна
невидимых опасностей, и Эмма так мечтала, чтобы ее обняли, приласкали,
утешили, успокоили. Она блаженно прикрыла глаза, чувствуя, как Сикандер стал
медленно ласкать ее упругую белоснежную грудь.
Глава 16
Лежа рядом с Эммой, Алекс пытался успокоиться, но ее близость слишком сильно
действовала на него. Она явилась к нему среди ночи в одной ночной рубашке,
прелестная в своей невинности, с распустившимися локонами, обрамляющими
лицо, с расширенными от испуга глазами. Что в такой ситуации остается
сделать мужчине, созданному из плоти и крови?
Эмма уже давно дразнила и выводила его из себя. Ему оставалось только
овладеть ею: вкусить ее сладость, побороть ее смущение, разбудить страсть,
намек на которую он порой замечал в ее взгляде. Дальше так продолжаться не
могло: напряжение стало невыносимым, он кипел от вожделения, доведенный до
предела вынужденным воздержанием от естественной развязки. Он заставил ее
смотреть на него, и она подчинилась, устремив на него взгляд своих глаз-
изумрудов, мерцающих в мягком оранжевом свете костра за стенкой палатки;
выражение ее лица подсказывало, что она пытается разобраться в своих
противоречивых чувствах. Ей хотелось, чтобы это случилось, не меньше, чем
ему, однако ее сдерживали осторожность и страх. Ведь она не знала, чего
ожидать! Она доверяла ему, но одновременно мучилась от неизвестности... Она
походила на олененка, завороженного извивающейся коброй: ей хотелось
броситься наутек, но не хватало сил. Слишком велико было любопытство и
восторженное оцепенение.
Он припал к источнику нектара — ее губам. Первый его поцелуй был нежен, он
старался не торопиться и не подгонять ее, как ни сгорал от нетерпения жадно
вкусить ее сладость. Стараясь держать себя в руках, он вдыхал ее пьянящий
аромат — ее духи уже однажды ударили ему в голову.
Ее волосы были по-прежнему влажны, как и ее длинная белая рубашка. Для него
белый цвет был цветом смерти и траура, в который облачались разве что на
похороны; для нее же он символизировал непорочность и чистоту, будучи цветом
подвенечного наряда. Но Алекс не видел в этом большой разницы. Если мужчина
не разбудил в женщине страсть, не научил ее чувственным восторгам и радостям
плоти, то разве можно называть такую женщину живой? Для него она была скорее
бледной тенью, лишенной жизненных соков.
Он не мог допустить, чтобы драгоценная женственность Эммы осталась без
вознаграждения. Но он не торопился срывать с нее белое одеяние, предпочитая
медленно вести ее тропой чувственного наслаждения... Потому поцелуй его был
нежен и сдержан; он надолго задержался на ее губах, прежде чем начать
осыпать поцелуями все лицо. Но и тут он не давал волю страсти, а лишь
пробовал губами ее виски, веки, шелковые колечки волос, сопровождая все это
нежным шепотом; только потом он опять вспомнил про ее рот и уже не отрывался
от него, пока не понял, что его возбуждение передалось и ей.
Она запустила пальцы ему в волосы и стала отвечать на его поцелуи с
пламенным воодушевлением. Он пустил свой язык к ней в рот, усилив интимность
происходящего, и она не воспротивилась. Когда он ненадолго отстранился,
чтобы окончательно раздеться и накрыться простыней, она возмущенно
запротестовала. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не наброситься на
нее, не напугать своим нетерпением.
Она не шевелилась, а только дрожала, когда он расстегивал ей пуговицы.
Продолжая свои неторопливые ласки, он обнажил ее нежную грудь и взял губами
набрякший сосок.
Сикандер
... — нежно простонала она и изогнулась всем
телом, подставляя ему грудь. От ее готовности томление во всем его теле
превратилось в боль.
Не торопись! Смотри не спугни ее своим желанием!
В нем кипела внутренняя
борьба: как же ему хотелось разорвать ее рубашку и полностью насладиться ее
телом! Только ее неопытность заставляла его сдерживаться. А ведь он хотел ее
так, как никогда прежде не хотел ни одну женщину... Она превзошла всех своих
предшественниц, превратив его в трепетного раба.
Прежде он тоже неизменно стремился доставить наслаждение партнерше, но порой
похоть брала верх и он давал ей волю, не дождавшись от женщины полной
готовности. При этом он гордился своей внимательностью и всегда
компенсировал свое первоначальное нетерпение. Но сейчас... Сейчас он хотел
проделать все безупречно, потому что в его объятиях очутилась сама мисс
Уайтфилд, с которой все это происходило впервые.
С собственным удовлетворением можно было и потерпеть. Он не получил бы и
половины удовольствия, если бы не доставил удовольствие ей; впрочем, ему ли
было не знать, каким болезненным может быть для женщины первый раз... Он
долго не отрывался от ее сосков, заставляя ее стонать и вздрагивать от
вожделения. Вот когда — только тогда! — он приподнял край ее рубашки и
принялся ласкать сердцевину ее женского естества.
От первого прикосновения она ахнула. Он умирал от желания поцеловать ее там,
пустить в ход язык, не ограничиваясь пальцами. Однако она была еще слишком
неопытна для подобной ласки: достаточно было вспомнить, как ее потрясла
роспись потолка в павильоне любви у Сайяджи.
Неожиданно Эмма сжала ноги — пальцы Кингстона забрались слишком глубоко, где
все подтверждало ее готовность к любви. Внезапный приступ робости не мог
скрыть очевидного: она была влажна и распалена, и ему пришлось замереть,
чтобы волна возбуждения не лишила его раньше срока просившегося наружу
семени.
— Эмма... — зашептал он ей в волосы. — Успокойся. Не сжимай
ноги. Я не сделаю тебе больно, обещаю.
— Но, Сикандер... подожди.
Его рука оставалась в шелковом плену ее ног. Он послушно ждал, очень
надеясь, что не получит отказа теперь, когда все так далеко зашло. И тут он
почувствовал, что и ее рука тянется к нему, выказывает бесстыдную
требовательность, отважно исследует его тело. Когда она нашла то, что
бессознательно искала, он напрягся, застонал и едва сдержал свою страсть,
представив, будто окунается в ледяную воду; воображаемая холодная ванна
умерила его пыл.
— Прости. Я не делаю тебе больно, когда так трогаю?
В этом была вся Эмма: задавать вопросы в такой момент! С другой стороны, он
знал заранее, что все так и будет. Как бы ей не вздумалось предложить сейчас
дискуссию о методах совокупления всех живых тварей!
— Нет, Эмма. Мне не больно. То есть это не боль в общепринятом
понимании. Но если ты будешь продолжать... Только не гладь!
Его бросило в жар. Он схватил ее руку и отвел в сторону.
— Но... Разве тебе не нравится мое прикосновение?
— Нравится. Слишком нравится!
— Вот видишь! — Она тихонько засмеялась — восхитительное
проявление женской власти и торжества. — Значит, придется повторить. Не
одному же тебе заниматься ласками, Сикандер!
Она вырвала у него руку и дотронулась до его правого соска:
— Что ты чувствуешь, когда я трогаю вот здесь? Он едва не соскочил с
тюфяка.
— Прекрати, Эмма! — прошипел он. — Здесь главный я, а не ты.
Я-то думал, ты ничего не знаешь о плотских усладах...
— Не знаю, — прошептала она без всякого раскаяния, широко раскрыв
глаза. — Потому и стараюсь научиться. Раз уж мы собираемся это делать,
я хочу все делать правильно.
Он не верил происходящему. Он и помыслить не мог, что неопытная старая дева
по имени Эмма окажется такой. Одновременно он испытал потрясение. Эта
женщина не только его возбуждала, но и поражала так, как до нее не поражала
ни одна другая. Она застала его врасплох. Даже женщин, обученных искусству
наложниц, требовалось подбадривать, чтобы они показали свое мастерство. Они
опасались оскорбить господина, сделать или сказать что-то не так. Эмма
оказалась не такой: она перехватывала инициативу и отважно бросалась вперед.
Она сама требовала, чтобы он подсказывал, как сделать ему приятно.
— Эмма, все, что я делаю с тобой, доставляет мне огромное удовольствие.
Но сам я... слишком чувствителен. Раз уж ты собираешься меня ласкать, изволь
быть готова к слиянию: я не гарантирую, что смогу сдержаться.
— Зачем же тебе сдерживаться, раз нам обоим так этого хочется? —
Она обняла его за шею и притянула к себе. — Я готова, Сикандер. Может
быть, утром я себя возненавижу, но сейчас готова. Будь так добр, избавь меня
от этой проклятой девственности!
При этих ее словах он не мог не улыбнуться. Ему было трудно ей верить.
— А ты уверена, моя сладкая, моя дикая Эмма? Если бы я знал, что ты так
к этому стремишься, то давно бы тебя от нее избавил.
— Если этой ночью мне суждено стать жертвой тигра, будет неприятно
умирать с мыслью, что я... что мной так и не обладал мужчина, особенно
такой, как ты, Сикандер. Сожалеть я буду завтра, а сейчас мне хочется
одного: слиться с тобой.
— Никакие тигры тебя не тронут, Эмма. Я им не позволю. Если ты
действительно готовишься сокрушаться о содеянном, то нам тем более надо
постараться, чтобы было, о чем сожалеть и из-за чего мучиться угрызениями
совести.
— Я рада, что ты опять называешь меня Эммой, — прошептала
она. — А ты будешь моим Сикандером. Моим красавцем, моим желанным
Сикандером, превратившим меня в женщину, с которой я еще толком не знакома.
— Зато с ней знаком я, — ответил он, гладя ей живот. — О, как
хорошо я ее знаю! Она совсем не та, кем притворялась всю жизнь, до этого
мгновения.
— Какая же она? Расскажи мне, какая я, в кого ты меня превратил! —
взмолилась она. — А лучше покажи!
— Сейчас, — пообещал он. — Я все тебе покажу, маленькая
распутница.
Приподнявшись на одном локте, он раздвинул другой рукой ее бедра и вновь
стал ласкать ее нежную плоть. На этот раз Эмма не сопротивлялась. Она
позволила ему делать все, что он пожелает, а он пожелал привести ее в
состояние неистовства. Она вздрагивала от его умелых прикосновений. Вздохи
сменялись стонами, стоны лепетом, лепет мольбами. Она самозабвенно
прижималась к нему, стремясь получить желаемое.
Но когда наконец он проник в нее, Эмма охнула от неожиданности и боли.
— Эмма? — Даже это короткое слово далось ему с трудом из-за
участившегося дыхания. — Тебе больно, Эмма?
Прежде чем ответить, она положила свои ладони ему на бедра и задвигалась,
побуждая его следовать велению собственной плоти. Он пытался быть ласковым,
хотел было дать ей время, чтобы привыкнуть к вторжению, но она нетерпеливо
прижалась к нему.
— Не отступай! — простонала она. — Возьми меня, Сикандер!
Сделай меня своей. Преврати в женщину.
Другого поощрения ему и не требовалось. Все произошло стремительно. Могучий
взрыв превзошел все, что он когда-либо испытывал с женщинами. Ему казалось,
что он изливает в нее не только семя, но и всего себя, какой он есть и когда-
либо будет; она вбирала его в себя без остатка, выжимала досуха, забирала
все, что он был способен отдать, а потом возвращала с лихвой.
Наслаждение было сказочным, удовлетворение оставило позади самые безумные
фантазии. Но этим все не исчерпывалось: когда потом они лежали рядом,
сонные, пресыщенные, утомленные, он поймал себя на мысли, что еще не
насладился ею до конца. Да и сможет ли он когда-нибудь пресытиться ею?! Эмма
стала частью его самого, а он находил свое продолжение в ней. Он
торжествовал, как и подобает мужчине, но за торжеством проглядывал страх.
Что же теперь будет дальше?
О том, чтобы ее отпустить, и речи быть не могло. Он хотел, чтобы она
осталась с ним навсегда и каждую ночь проводила в его постели. Он мечтал
научить ее всем секретам любви. Отныне она должна принадлежать только ему —
в самом первобытном смысле этого слова. Кингстон вдруг понял, что, овладев
Эммой, стал одержим ею... Останется ли она с ним? Как отнесется к Парадайз-
Вью? Захочет ли жить там, а если захочет, то в каком качестве?
Он вспомнил Лахри, свою красавицу возлюбленную. Теперь ее придется отослать,
позаботившись о ее благополучии. Причем сделать это как можно быстрее, чтобы
Эмма ни о чем не узнала. Присутствие в зенане остальных женщин он сумеет
объяснить, но достаточно посмотреть на Лахри, чтобы понять, какого рода
отношения их связывали. Нет, придется Эмму на какое-то время изолировать от
зенаны. Конечно, она сама быстро проберется на женскую половину. Но прежде,
чем это произойдет, он должен удалить оттуда Лахри, подыскав ей нового
покровителя.
Потребует ли Эмма брака? Сейчас, прижавшись к нему во сне, с сияющим лицом и
перепутанными волосами, она выглядела такой же молоденькой, как его
любовница, от которой он собирается избавиться в ближайшее время; но
жениться на ней?! Это не укладывалось у него в голове. Он не представлял
себя правильным британским мужем, как и Эмму — правильной британской женой.
Да при всем желании у них ничего из этого не вышло бы. Все возражения,
существовавшие
...Закладка в соц.сетях
