Жанр: Любовные романы
В поисках любви
...местом была она, Эмма: поставив под
сомнение его право на Уайлдвуд, она вложила в руки его врагов смертельное
оружие.
На третий день, ближе к вечеру, пытаясь напоить Сикандера, Эмма
почувствовала прикосновение руки Сакарама. Этот поступок так ее поразил —
раньше он никогда не рисковал своей бесценной кастой, — что она
застыла, уставившись на него. Совладав с собой, она спросила:
— Чего вы хотите, Сакарам? Почему вы меня трогаете?
— Дайте ему отойти с миром, мэм-саиб, — тихо молвил главный
слуга. — Мы только оттягиваем неизбежную развязку. Сегодня я созову
немногих друзей, которым это небезразлично, чтобы оповестить их, что он
умирает. К тому времени, когда они соберутся, его уже не станет. Но мы по
крайней мере сможем похоронить его до начала дождей.
Каждое его слово было как удар для Эммы. Она ни за что не хотела примириться
даже с мыслью о смерти Сикандера. Она хотела бороться за его жизнь до
последней минуты.
— Сдаетесь? Вы, его лучший друг, отворачиваетесь от него?
Ее пронзительный голос мог, казалось, поднять мертвого из могилы, но
Сикандер не шелохнулся. Нет, он не мог умереть, ведь между ними так ничего и
не было решено! Ему рано умирать! Она не допустит его смерти.
— Поймите, мэм-саиб, моего господина уже нет с нами. Здесь лежит всего
лишь его тень. Скоро отойдет и она. Пора подумать о живых. Надо вызвать
махараджу Гвалияра, Сайяджи Сингха, Сантамани — его тетку, которая, надеюсь,
по-прежнему его любит. Придется оповестить и набобзаду Бхопала, иначе он
будет недоволен, что его не поставили в известность.
— Только не его! Он или его советники, возможно, виноваты в
случившемся. Или это Хидерхан?
— Боюсь, тут вы правы, мэм-саиб. Потому я и вызываю Сантамани, мать
Хидерхана. Пора ей понять, на какие подлости способен ее сынок. Я никогда не
прощу себе, что уговорил Сикандера принять людей Хидерхана, большинство
которых стали теперь вашими слугами. Я не думал, что кто-то из них способен
на убийство. Тем не менее оно совершено. Когда моего господина не станет, я
узнаю имя убийцы и покараю негодяя.
— Перестаньте говорить так, будто Сикандера уже нет в живых! Он еще
дышит, его сердце еще бьется, и пока мы будем продолжать его кормить...
— Нет, мэм-саиб. Это безнадежно. Я больше в этом не участвую. —
Сикандер не одобрил бы наши усилия поддерживать эту... скорлупу. Прошу и вас
остановиться. Сидите и держите его за руку, если вам так хочется, но не
продлевайте его страдания едой и питьем. Уверяю вас, ему этого не нужно, раз
его дух уже отлетел.
— Я не могу отступиться. — Эмма приподняла голову Сикандера и
подперла ему затылок рукой. — Сегодня всего лишь третий день. Рано
отчаиваться!
— Посмотрите на него, мэм-саиб, внимательно посмотрите. На нем уже
стоит печать смерти. Видите, как он бледен, как неподвижен, как ослабел за
три коротких дня? Кожа уже обтягивает кости, мышцы одрябли. Даже если он
оживет, будет ли он прежним? Вспомнит ли, кто он такой? Кто такие мы? Я знаю
своего господина, мэм-саиб. Он не согласился бы на жизнь инвалида или, того
хуже, безумца или слабоумного. Оставьте его в покое, мэм-саиб. Умоляю, ради
его же блага — прекратите!
Возможно, Сакарам прав, печально подумала Эмма. Однако она отказывалась
брать на себя функции Господа Бога по отношению к любимому человеку. Если Он
желает призвать Сикандера к себе, то сделает это и без ее помощи. До
последнего вздоха умирающего она будет ожесточенно сражаться с роком.
— Надо не унывать, а удвоить старания, — заявила она. — Будем
кормить его питательными бульонами и массировать ему мышцы — трижды в день и
не меньше одного раза ночью. Будем поддерживать силы в его теле — тогда
воспрянет и душа.
— В нем уже нет никакой души! Боюсь, как бы и вы не лишились рассудка.
От жары вы потеряли способность рассуждать здраво.
Как странно, в последнее время она перестала замечать жару! Едкие слова
Сакарама напомнили ей о том, что, ухаживая за Сикандером, она не должна
забывать и про себя. Все эти дни она почти не ела, не переодевалась, не
причесывалась, даже не спала, если не считать нескольких часов забытья на
табурете у изголовья больного.
— Да, я утомлена и убита горем, но еще не сошла с ума, Сакарам. Вы
поможете мне поддерживать его жизнь?
Сакарам нахмурился:
— Не могу, мэм-саиб. Саиб этого не одобрил бы.
— Вы сами утверждали, что саибу приходилось все брать с бою. Разве он
не боролся бы за шанс выжить, каким бы призрачным этот шанс ни был? Дайте
ему хотя бы еще несколько дней. Если и тогда не наступит улучшения, я
отнесусь к вашему предложению более серьезно.
— Хорошо, мэм-саиб, — со вздохом произнес Сакарам. — Я буду
вам помогать, но совсем недолго. Мы будем поддерживать в нем жизнь до
приезда его друзей, но если он и тогда останется в этом состоянии, то я буду
настаивать, чтобы вы отпустили его дух на свободу.
— Неужели смерть — единственный путь к свободе, на который мы возлагаем
надежду, Сакарам? Неужто в жизни нет ни счастья, ни радости?
— Вы задаете вопросы, на которые ни у кого нет ответа, мэм-саиб. Мне
известно лишь, что счастье Сикандера — это Парадайз-Вью. Здесь он мог
оставаться самим собой, растить детей, жить по-своему. Но потом появились
вы. Вы все изменили, мэм-саиб. — Как ни странно, в его обвинениях не
было горечи: то была простая констатация. — Хорошо это или плохо, но вы
принесли перемены.
— Вы правы. Значит, я просто обязана не дать ему умереть. Не знаю,
получится ли у нас, Сакарам. Но мы должны постараться. Не будем терять
времени и примемся за дело.
Сакарам встал с ней рядом:
— Говорите мне, что делать, мэм-саиб.
Прошло еще два дня, однако улучшений все не было, за исключением цвета лица.
Эмме казалось, что щеки Сикандера порозовели и теперь он больше походил не
на труп, а на мирно спящего человека.
Вечером третьего дня, то есть почти через неделю после несчастного случая, в
Парадайз-Вью явился махараджа Гвалияра. Это был худой и бледный молодой
человек с бородкой, постарше юного набобзады Бхопала, но все равно моложе,
чем могла предположить Эмма. Он появился в спальне с таким видом, словно
находился у себя дома, подошел к Сикандеру и молча уставился на него. Через
некоторое время его тощие плечи задергались, по впалым щекам потекли слезы.
Он сбросил на пол свой пурпурный, расшитый серебром плащ и принялся снимать
все остальное. Эмма вскочила, опрокинув свой табурет.
— Перестаньте, ваше высочество! Что вы делаете?
Он посмотрел на неё так, словно только что заметил ее присутствие. Ответ
прозвучал по-английски, но с сильным акцентом:
— Мой друг умирает. Это любому понятно. Я сменю свой наряд на рубище
бродяги и посыплю голову пеплом, оплакивая его. Я выдеру себе бороду!
— Все это ему не поможет, ваше высочество. Если вам обязательно надо
устроить представление, найдите для этого другое место. Я стараюсь сохранить
здесь атмосферу надежды.
К этому Эмма могла бы добавить, что всю неделю выбивалась из сил, стараясь
унять горестный вой слуг и не позволяя женщинам из зенаны жечь ладан и
отравлять воздух. Если бы махараджа стал громко убиваться по другу, его
примеру последовала бы вся плантация, что плохо сказалось бы на состоянии
Сикандера.
— Кто совершил этот ужасный поступок? Кто преступник? — неожиданно
спросил махараджа.
Эмма переглянулась с Сакарамом, и тот поспешил ответить, не позволив ей
открыть рот.
— Не знаем, ваше высочество. Кто-то выстрелил в слона, слон взбесился,
и мой господин, застреливший несчастное животное, пострадал. Мы еще не нашли
того, кто произвел выстрел.
— Больше ничего не говори. Я уже догадываюсь, кто организатор коварного
заговора. Я сам выведу мерзавца на чистую воду. Но зачем вы продлеваете
страдания моего друга, когда его желание умереть не вызывает сомнений?
Только не это! — пронеслось у Эммы в голове. — Еще один
последователь восточного фатализма!
— Это я не даю ему умереть, ваше высочество. Я не откажусь от своих
усилий.
— Но несчастье произошло неделю назад. Вам его все равно не спасти.
Если даже он выживет, то останется безумным.
Эмма окончательно потеряла терпение:
— Все равно я не позволю ему умереть. Если он действительно лишится
рассудка, я проведу остаток своих дней в заботах о нем.
— Вы, женщина, всем здесь распоряжаетесь?
— Да, — ответила Эмма. — Если вы, ваше высочество, не
способны продемонстрировать в присутствии Сикандера больше оптимизма, то я
прошу вас уйти.
Махараджа остолбенел.
— Неужели все ваши соотечественницы похожи на вас, мэм-саиб? Вы
напоминаете тигрицу, защищающую свое потомство, или сумасшедшую. Позвольте
мне послать в Гвалияр за моим личным лекарем. Он вам скажет, что Сикандер
безнадежен.
— Я тоже ей это твержу, ваше высочество, — вмешался
Сакарам. — Но она отказывается слушать, а только повторяет, что его
можно разбудить.
В этот момент они услышали слабый стон. Эмма наклонилась к Сикандеру и с
надеждой посмотрела в его неподвижное лицо.
— Если ты меня слышишь, подай знак. С бескровных губ Сикандера сорвался
новый стон, после чего — о чудо! — его веки дрогнули. Все трое
наблюдали за происходящим затаив дыхание. Густые черные ресницы затрепетали,
и Сикандер приоткрыл глаза. Эмма успела понять по выражению его лица, что он
сознает происходящее и узнает ее. Потом он глубоко вздохнул и опять
погрузился в забытье.
Эмма припала губами к его руке и осыпала поцелуями его пальцы, не скрывая
слез. Он жив! Он узнал ее! То был счастливейший момент в ее жизни.
— Мэм-саиб! — тихо обратился к ней махараджа. — Простите мне
мои сомнения. Видимо, вы с самого начала хорошо знали, что делали.
— Он умер, но она вернула ему жизнь, — восхищенно поддакнул
Сакарам. — Я сам был этому свидетелем.
— Он не умирал, — покачала головой Эмма. — Не говорите так,
Сакарам. Это неправда.
— В таком случае он находился между этим и другим миром, но вы, мэм-
саиб, заставили его вернуться. Если бы за него отвечали не вы, а я, он бы
ушел и никогда не возвратился.
— Ни вы, ни я здесь не властны. Все зависело от него самого. Он сам
решил вернуться. —
До чего же я рада твоему решению, любимый!
—
мысленно добавила она.
Вечером приехали тетка Сакарама, Сантамани, а также набобзада Бхопала.
Сантамани оказалась красивой седовласой женщиной с выразительными черными
глазами и таким властным обликом, что в ее присутствии и махараджа, и
набобзада вели себя смирно. Одна Эмма не испытывала перед ней робости.
Поручив Сакараму заботу о гостях, Эмма возобновила свое бдение у кровати
Сикандера. Ближе к полуночи она была вознаграждена новым чудом. На сей раз
он не только открыл глаза, но улыбнулся и сжал ей руку!
От радости она не сдержала слез. Видя ее беззвучные рыдания, Сикандер
шепотом пожурил ее:
— Перестань. Хватит. Терпеть не могу плачущих женщин.
Эмма, не ожидавшая услышать его голос, поспешно смахнула слезы и наклонилась
к нему, но Сикандер опять погрузился в сон. Не желая расставаться с ним, она
пристроилась на краю его кровати и тотчас уснула.
Она не потушила лампу, но масло выгорело еще до наступления утра; при сером
свете приближающейся зари она, очнувшись, обнаружила, что он обнимает ее
рукой, закинув на нее ногу; это стало окончательным свидетельством
близящегося полного выздоровления.
Эмма высвободилась из его объятий и тут же услышала слабый шепот Сикандера:
— Эмма... Останься. Не уходи.
— Я здесь, Сикандер. Я тебя не брошу. Спи.
Его не надо было долго уговаривать — через секунду послышалось глубокое
ровное дыхание. Она пробыла с ним до тех пор, пока Сакарам не принес
завтрак. Сикандер еще не проснулся; Эмма покинула его, чтобы привести себя в
порядок.
Следующие несколько дней Сикандер поправлялся так быстро, что это казалось
настоящим чудом. Ему становилось лучше буквально с каждым часом. Начав с
бульона и фруктов, он совсем скоро стал требовать еды посущественнее, причем
принимал пищу чаще, чем того требовала традиция. Он уже настаивал, чтобы ему
позволили встать с кровати, но Эмма решительно воспротивилась этому, и он
принимал посетителей сидя в кресле.
Наедине с Сантамани он провел больше часа, зато его разговор с махараджей
длился совсем недолго, а с набобзадой и того меньше. Не раз он изъявлял
желание видеть детей, но их бурная энергия быстро утомляла его, и он был
благодарен Эмме, когда та звала айю и поручала ей увести детей.
— Не знаю, почему я стал так уставать, — ворчал он. — Ведь
целую неделю я только и делал, что спал.
— И что же тебе снилось? — заинтересовалась Эмма.
— Передо мной прошла вся моя прежняя жизнь. Мне снились люди, о которых
я не думал уже много лет... Еще мне снилась ты, Эмма.
Ей хотелось, чтобы он развил эту тему, но он замолчал. Она не знала в
точности, что хотела от него услышать, каких поступков ждала. Он спас ее от
слона, а она его выходила. Не считая усталости и неутихающей головной боли,
он уже почти полностью поправился. Они были квиты. Однако в их отношениях
так и не наступило определенности. Ничего не изменилось — или изменилось
все?
Вопрос, кто стрелял в слона, по-прежнему требовал ответа. Преступника еще
ждало разоблачение. Ждала решения и проблема владельца Уайлдвуда. Скоро
Сикандер встанет на ноги. Что будет тогда? Возвратится ли она к себе в
бунгало? Может быть, ей следует остаться? Она слишком торопилась с этими
вопросами: он еще их не задавал.
Эмма больше не держала на него зла. Однако главные слова еще не прозвучали,
а время бередить прошлое еще не наступило. Сейчас довольно было и того, что
Сикандер выжил. Как он и она распорядятся жизнью дальше, как воспользуются
последним шансом, предоставленным им судьбой, оставалось загадкой.
Глава 25
— Спасибо, что рассказал все, что произошло между тобой и моим сыном
Хидерханом, — сказала Сантамани Алексу. — Искренне сожалею, что
только несчастный случай подвиг нас на этот разговор.
— А я благодарён вам за визит, Сантамани. — Алекс вытянул затекшие
ноги. Они сидели у него на балконе, наслаждаясь вечерней прохладой. Алекс
только что откровенно рассказал ей обо всех обидах, нанесенных ему
Хидерханом, и о своих ответных ударах. Он очень хотел снова завоевать ее
дружбу, даже любовь. Ведь Сантамани поспешила к нему, узнав о грозящей его
жизни опасности, и он платил ей откровенностью, хотя это могло больно ее
ранить.
— Разве я могла не приехать, когда человек, к которому я так привязана,
оказался при смерти? — Она грустно улыбнулась. — Я так часто о
тебе думала, Сикандер! Так часто жалела, что не проявила больше мудрости!
Сколько слез сожаления я пролила!
— О чем тут сожалеть? Вы всегда были ко мне добры, Сантамани, даже
когда все остальные отвернулись от меня.
Сантамани поправила бледно-голубое сари и вздохнула.
— Дорогой мой Сикандер, я не услышала от тебя ничего такого, чего не
знала раньше. Для меня не секрет, что представляет собой Хидерхан. Еще когда
он был ребенком, я видела, как он завистлив и мелочен, как строит против
тебя козни. Почему, по-твоему, я вызвалась приобрести у мисс Уаитфилд
Уайлдвуд, лишь только узнала, что ее претензии могут быть признаны
обоснованными?
— Вы предложили ей продать вам Уайлдвуд?
Сантамани кивнула седой головой:
— Мое предложение было сделано через посредника, которого не знаешь ни
ты, ни она. Однако мисс Уаитфилд отказалась. Я надеялась, что таким способом
не позволю Хидерхану завладеть Уайлдвудом. Если бы претенденткой на владение
стала я, он отошел бы в сторону. Насколько я понимаю, он тоже выступал
покупателем, но мисс Уаитфилд отказала и ему.
— Эта земля слишком много значит для нее.
— Но не больше, чем ты. Я заметила, как она на тебя смотрит, Сикандер,
и как смотришь на нее ты сам. В чем же дело? Пока у тебя есть она, Уайлдвуд
остается твоим. Ни Хидерхан, ни кто-либо ещё не сумеют его у тебя отнять.
Конечно, еще предстоит найти человека, выстрелившего в слона, вернее, того,
кто дал ему поручение сделать это. Клянусь, Сикандер, я позабочусь, чтобы с
ним поступили по всей строгости, даже если это окажется мой собственный сын.
На сей раз я не выступлю в его защиту. Он должен заплатить за свое безумие,
раз зашел так далеко.
Алекс был рад слышать, что она отказывается защищать Хидерхана. Но в
отношении его и Эммы она не права. Они еще не решили своих проблем, и он не
видел способа преодолеть ее недоверие. Сначала Уайлдвуд свел их, а теперь
разводил. Эмма полагала, что он стремится завладеть Уайлдвудом, тогда как в
действительности ему была нужна только она.
— Мне бы очень хотелось, чтобы за выстрелом слона не стоял ваш сын,
Сантамани. Я желал бы видеть его своим другом, а не врагом.
— Это было невозможно с самого начала, Сикандер. Слишком уж он тебе
завидовал.
— Зависть? Как это понять? Ведь у него было все, а у меня — ничего. Я
был изгоем, кутча-бутча, а он — первенцем, законным наследником, обладателем
чистых кровей, высокой касты, будущим правителем...
— Неужели ты действительно так наивен, Сикандер? Хидерхан низкоросл,
толст, совсем не красив. Зато ты высок, лицом и сложением ты красив как бог.
Своего первого тигра ты убил гораздо раньше, чем он. Ты радовал своих
наставников умом и жаждой к знаниям. Ты всегда был жаден до жизни, активен,
тогда как Хидерхан — лентяй, предпочитающий нежиться в постели и обжираться
сладостями... Как же он тебе завидовал! Именно потому, что тебе пришлось
начинать с нуля, и всем, чего ты добился, ты обязан своей смекалке и
трудолюбию. Хидерхану не было необходимости трудиться: он все получил по
праву рождения. Твоя звезда поднималась, а его меркла.
Британское владычество лишило его наследственных прав, зато ты научился
уживаться с колонизаторами и только богател и наращивал свое могущество.
Ничто не могло тебя остановить.
— Британцы меня не выносят, — фыркнул Алекс. — Они всегда
будут относиться ко мне подозрительно, если не ненавидеть.
— Тогда почему бы тебе не жениться на твоей англичанке? Благодаря ей
твой путь и путь твоих детей станет менее тернистым. Вспомни, что ты имеешь
право и на британское наследство. Слишком долго ты жил как индиец, но это
ничего тебе не принесло. Теперь настало время пойти другим путем. Британцы
примут тебя, когда лучше узнают. Ты слишком их сторонился. Немудрено, что
люди боятся того, чего не знают.
То был разумный совет. Она облекла в словесную форму мысли, которые давно не
давали покоя ему самому. Однако он не торопился прощаться с индийским
образом жизни. Теперь он был к этому готов, зато не была готова Эмма.
— Хотелось бы мне, чтобы все обстояло так просто, Сантамани! Но
англичанка не верит мне, когда я признаюсь ей в любви. Она считает, что я
стремлюсь завладеть ее землей. Вначале я действительно только этого и хотел.
Я лгал ей, обижал ее, даже уничтожил документ, подтверждавший ее право на
землю, чтобы она не чинила мне препятствий. Я не говорил ей, что Уайлдвуд
представляет собой самую ценную часть моих владений; она сама это выяснила.
— Понимаю... Ты слишком глубоко загнал кинжал ей в сердце. Как же мы
немилосердны друг к другу, как много зла причиняем один другому! Не поступай
с ней так, как поступил со мной, Сикандер. Не допускай, чтобы прошли годы,
прежде чем ты откроешь ей душу. Скажи ей о своих чувствах. Вымоли у нее
прощение...
— Этого мало, Сантамани. Так мне до нее не достучаться.
— Тогда думай, племянник, ищи правильный путь. Ты знаешь ее гораздо
лучше, чем я. Здесь я не могу выступить для тебя советчицей.
— Я давно ломаю над этим голову, но никак не придумаю, как быть. У меня
уже раскалывается голова!
— Голова у тебя раскалывается от ушиба. Если ты не будешь отдыхать, то
никогда не выздоровеешь. А теперь я должна тебя покинуть, Сикандер. Я и так
отняла у тебя слишком много времени. Завтра ты должен будешь принять
махараджу и набобзаду. Они оба испытывают к тебе дружеские чувства — иначе
не приехали бы сюда.
— Им тоже подавай Уайлдвуд. Что касается набобзады, он тоже предлагал
мисс Уайтфилд продать землю. Если ему не удастся получить землю, он
потребует высокий процент от прибыли, которую имеет ее владелец, кем бы он
ни был.
— Он еще слишком молод, чтобы быть настолько алчным.
— Зато этого не скажешь о его советниках.
— Значит, тебе придется подумать и о том, как его укротить. Я верю в
твой ум.
С этими словами Сантамани оставила племянника наедине с унылыми мыслями. Как
же ему убедить Эмму в своей любви, в желании жениться на ней ради нее самой,
а не ради ее земли? Способ достичь этого наверняка существовал, но он никак
не мог до него додуматься.
Он не мог себе позволить лишиться ее, как лишился много лет назад Сантамани,
не найдя пути к ее сердцу и разуму и не захотев быть с ней до конца
откровенным. Тогда, много лет назад, он не приложил для достижения цели
достаточных усилий, а просто смирился с мыслью, что ничего не сможет
объяснить Сантамани. Но лишиться Эммы было бы слишком непростительно. Она
стала для него дороже всего в жизни, потеснив в его сердце даже Парадайз-Вью
и детей. Майкл и Виктория рано или поздно покинут его, зажив самостоятельно.
А с Эммой он надеялся провести всю жизнь до глубокой старости. Без нее его
жизнь теряла смысл. Зачем ему богатство, если он будет обречен на муки
одиночества? Но как добиться ее доверия?
Было раннее утро. Эмма находилась в детской, где вместе с айей составляла
расписание занятий, когда услышала шум. Наказав Майклу и Виктории никуда не
отлучаться, она поспешно вышла из комнаты. На лестнице ей встретилась
Сантамани; потом появился Сикандер в сопровождении махараджи, набобзады,
Сакарама и еще нескольких слуг.
— Это один из моих людей! — крикнул махараджа, устремляясь вниз по
ступенькам. — Он доложит о результатах расследования происшествия со
слоном.
Полдюжины мужчин, ждавших своего господина у лестницы, склонились в низком
поклоне, а один повалился к ногам махараджи. Этот человек был до смерти
напуган, окружавшие его люди то и дело злобно пинали его ногами. Эмма
поняла, что ей предстоит зрелище еще одной ужасной сцены расправы. Слава
Богу, что она приказала детям не выходить из комнаты.
До Эммы доносились возбужденные голоса, но она сама была слишком взволнована, чтобы разобрать смысл.
— Сакарам! — позвала она. — В чем там дело?
— Сейчас я вам все расскажу, мэм-саиб... Тот, что простерся на
полу, — шикари, то есть охотник, часто бывающий на охоте вместе с
набобзадой Бхопала. Все твердят, что это он выстрелил в слона. Он уже
сознался в своем преступлении.
— Значит, настоящий виновник несчастья — сам набобзада? Мальчишка,
испорченный ребенок — организатор заговора?
Эмма посмотрела на набобзаду. То же самое сделали все остальные. Однако
набобзада был ошеломлен не меньше других.
— Я ничего не знал! Говорю вам, я не знал! Спросите его! Спросите у
моего шикари, знал ли я что-нибудь.
— Я сам его спрошу, — вызвался Сикандер и перешел на местное
наречие. Между ним и шикари завязался оживленный разговор.
— Сакарам! — взмолилась Эмма.
Сакарам знал, что от него требуется.
— Он говорит, что сделал это, чтобы добиться милости набобзады, который
грозил, что возьмет на его место другого шикари, потому что он не находит
для него крупных тигров и не дает возможности завоевать репутацию великого
охотника. Набобзада не поручал ему стрелять в слона, но один из советников
набобзады подсказал, что таким способом он наверняка добьется одобрения
молодого господина.
Сверкая синими глазами, Сикандер обернулся к юному владыке:
— Ваше высочество, как вы с ним поступите? Как покараете его?
Набобзада был близок к слезам.
— Я... Я прикажу, чтобы его и моего... моего советника, того, кто
подсказал ему совершить этот дурной поступок, казнил слон. Это будет
подходящей казнью: ведь они т
...Закладка в соц.сетях
