Жанр: Любовные романы
В поисках любви
... только в союзе с вами. Я больше в этом не
сомневаюсь. Вам надо быть вместе.
Эмма не знала, лесть это или оскорбление. Сакарам буквально озвучивал ее
прежние мысли. Одно она знала наверняка: ей не требуется подачек от
Сикандера, даже таких лакомых, как Моргана. Впрочем, Сакарам был прав —
упускать Моргану из рук неразумно.
— Подождите меня здесь, Сакарам. Я сейчас вернусь. Оставив его на
веранде, она вошла в дом и взяла еще одну жемчужину, сократив и без того
скудный запас. Не давая себе времени, чтобы пожалеть о содеянном, она
вернулась к Сакараму и сунула ему жемчужину:
— Это за Моргану и за конюха. Скажите ему, чтобы отвел лошадь под
навес.
Конюх по-прежнему стоял перед бунгало, держа Моргану за поводья. Поняв, что
происходит, он просиял. Как видно, он опасался гнева Сикандера, который
обрушился бы на него, вернись он восвояси.
Сакарам низко поклонился Эмме:
— Мудрое решение, мэм-саиб. Но плата чрезмерна.
— Не важно. Не хочу быть обязанной вашему господину. Сами заплатите
конюху, если это необходимо, но жемчужину заберите. Или я не возьму лошадь.
— Как пожелаете, мэм-саиб. Считайте конюха вашим верным слугой. Я скажу
ему, что вы и только вы — его
соль
.
— Только учтите, Сакарам, что он мой слуга, а не раб.
Эмма проводила взглядом Моргану, которую слуга повел под навес, и вернулась
к работе, чтобы успеть завершить ее до наступления жаркого полдня. В бунгало
было гораздо жарче, чем в Парадайз-Вью, где толстые стены и мраморные полы
удерживали прохладу. Наступили невыносимо знойные дни. Розы и другие цветы
вокруг бунгало завяли, не выдержав пекла, сами джунгли и то выглядели
иссушенными. Душные ночи казались нескончаемыми.
В светлое время суток Эмма сражалась с плотоядными муравьями, змеями,
пытавшимися заползти обратно в дом, и со слугами, притворявшимися, будто не
понимают, чего от них хотят, и нередко поступавшими по собственному
усмотрению. Но ночами ее подстерегала иная опасность: она тосковала по
Сикандеру, вспоминая его ласки. Какое блаженство испытала она в его
объятиях! Сколько нежности и любви дарил он ей! К тому же она успела
привязаться к детям, и теперь ей их очень не хватало. Увидит ли она их когда-
нибудь еще?
Утешением ей служила дикая красота ее земли. Даже сейчас, увядшие от
безжалостного солнца, джунгли сохраняли свою прелесть. Эмма уже ловила себя
на глубоком чувстве собственности, что помогало ей лучше понять, если не
простить Сикандера. У нее не было желания выгонять его из дому, но и
продавать ему свое достояние ей вовсе не хотелось. Брак как решение проблемы
был неприемлем.
Делая ей предложение, он преследовал единственную цель: защитить свое
имущество. Его любовным клятвам она не верила, не могла верить. Они
вырвались у него от отчаяния. Испугавшись, как бы не лишиться всего, он
решил пойти на крайность — жениться на англичанке. Никаких решений принято
не было, они даже ничего не обсуждали — ни как будут жить, ни каким
традициям отдадут предпочтение, ни с кем станут водить дружбу (если,
конечно, им еще нашлось бы, из кого выбирать), ни сохранит ли он в своем
доме зенану и станет ли содержать любовниц, как это принято у индусов.
Перечислив мысленно все нерешенные проблемы, Эмма содрогнулась. Нет, о браке
нечего и мечтать. Она отказывалась строить свою жизнь на зыбком фундаменте
расчета и выгоды, тем более необходимости. Ее мать однажды уже совершила
подобную ошибку, и какой болью это обернулось для ее дочери!
В представлении Эммы брак был воплощением истинной преданности, верности,
страсти, дружбы, привязанности. Одного вожделения было явно недостаточно, но
рассчитывать добиться от Сикандера еще чего-то было бы наивно. Он был просто
неспособен дать ей больше.
Единственным решением земельной проблемы стало бы для Сикандера приобретение
у нее той части ее владений, на которой располагались все его постройки и
поле для поло. На продажу этой части она бы пошла, но в этом случае Сикандер
оказался бы в окружении ее земель. До оглашения результатов расследования
она не могла с уверенностью очертить границы своих владений, однако логично
было предположить, что бунгало стоит в центре территории в восемьсот акров.
Тревожиться из-за этого не было смысла до тех пор, пока она не узнает, что
ее права подтверждены. Если ей откажут, то она предложит Сикандеру свой
рубин в качестве платы за бунгало и примерно двух сотен акров. Если он
откажется от такой сделки, ей останется только с позором возвратиться в
Калькутту. Ее репутация там теперь всецело зависела от Гриффина.
День проходил за днем. Но однажды спокойное течение будней было нарушено
вспыхнувшим в помещениях для слуг пожаром. Эмму разбудили отчаянные крики и
оглушительный стук в дверь. Откинув сетку, она как была, в ночной рубашке и
босиком, выскочила во двор. Там ее встретили домашние слуги и мажордом
Шумаир, недавно получивший этот пост по рекомендации Сакарама.
— Пожар, мэм-саиб! — крикнул Шумаир и присоединился к остальным,
пытавшимся усмирить пламя.
На тушение пожара ушло больше часа. Его причины остались невыясненными. Каким-
то образом загорелась разноцветная материя, подвешенная под потолком, чтобы
на головы обитателей дома не падали насекомые и ящерицы. Эмма полагала, что
это могло произойти только от умышленного поджога, и даже подозревала, кто
именно мог выступить в роли поджигателя.
Во всей Индии существовал один-единственный человек, которому было бы
выгодно сжечь Уайлдвуд дотла. Одному-единственному человеку на свете хватило
бы дерзости так с ней поступить...
Эмма приказала оседлать Моргану. Она решила отправиться в Парадайз-Вью и
предупредить его хозяина, что такими методами ее не запугать. К счастью, при
пожаре никто не пострадал, а ущерб оказался невелик. Она не ожидала, что
Кингстон опустится до поджога, зато теперь она будет осторожнее: выставит
ночной караул и научит слуг, как действовать в случае непрошеных гостей. Но
первым делом она выскажет Сикандеру все, что о нем думает, а потом отправит
Персивалю Гриффину весточку, чтобы он знал, на кого возложить вину, если с
ней случится беда.
Алекс находился в детской, где учил Майкла и Викторию сложению: они
прибавляли к четырем деревянным волчкам три медных, чтобы получилось семь.
Признав справедливость обвинений Эммы в том, что он мало времени проводит с
детьми, Алекс взял за правило устраивать им двухчасовые уроки по утрам и по
вечерам. Занятия так его увлекали, что он не терпел, когда его беспокоили в
это время.
— Кто там? — недовольно спросил он, не вставая с пола, где сидел
вместе с детьми перед коллекцией волчков.
— Мэм-саиб. У нее какие-то неприятности, саиб. Теперь Алекс вскочил.
— Что-то случилось?
— Да, случилось, — сказала Эмма, появляясь из-за спины Сакарама.
Одного взгляда на ее раскрасневшееся лицо было достаточно, чтобы понять:
стряслась нешуточная беда. В следующую секунду на него волной нахлынули
желание, радость, чувство облегчения. Как же он по ней истосковался! Даже в
своей обычной невзрачной одежде и с невообразимой прической она казалась ему
ослепительной красавицей. Бессонными ночами он воскрешал в памяти ее лицо,
фигуру, улыбку, вспоминал в подробностях их близость, все до одного их
разговоры... Теперь он сожалел о своих поступках, ставших причиной ее обид и
разочарований.
Он в три прыжка пересек комнату.
— Что произошло, Эмма?
Она неуверенно покосилась на детей:
— Я не решаюсь об этом говорить при детях!
Виктория кинулась к Эмме, путаясь в длинном платье; она еще не успела
привыкнуть к английской одежде.
— Мисс Уайтфилд! Папа учит нас арифметике. Еще он читает нам перед сном
книжки. Но мне все равно жаль, что вы больше с нами не живете. Я по вам
соскучилась!
Девочка обхватила Эмму за колени, и Алекс с удовольствием увидел появившееся
на лице Эммы выражение нежности. В отличие от него она никогда не умела
скрывать свои чувства.
— Майкл, ступай с сестрой вниз. Найдите Сакарама и передайте ему, что
мы хотим чаю. Пусть накроет в столовой. Мы с мисс Уайтфилд скоро спустимся.
— Да, папа. Пойдем, Виктория. — Майкл взял сестру за руку. Проходя
мимо Эммы, он не сдержался и тоже ее обнял.
— Мисс Уайтфилд! Пожалуйста, скажите папе, что мы и без касторки
вырастем здоровыми! После вашего ухода айя опять стала нам ее давать...
— Я... Мы... Ты должен поступать, как тебе говорит папа, Майкл. Я
больше не ваша няня.
Майкл сжал руку сестры, и они молча вышли из комнаты. Как только дети
скрылись, Эмма устремила на Алекса негодующий взгляд.
— Этой ночью кто-то попытался спалить Уайлдвуд! Пожар не мог возникнуть
случайно. Женщины ночуют в доме, вместе со мной, а мужчины — отдельно.
Проснувшись, они увидели, что ткань под потолком объята пламенем. Ткань была
новая, как и крыша; не иначе кто-то специально устроил пожар.
— Ты обвиняешь меня? — Алекс не верил собственным ушам. Неужели
она считает, что он способен на подобную низость? Выражение ее лица
подтверждало, что это именно так.
— Ради всего святого, Эмма, поверь мне: я бы никогда не причинил тебе
вреда, пытаясь таким образом прогнать. Я так рад снова тебя видеть, что...
— Не лги мне! Хватит с меня твоей лжи. Если это не твоих рук дело, то
чьих же?
Алекс уже знал, кого можно винить в происшедшем, но не хотел раньше времени
делиться своими соображениями с Эммой. Не иначе за поджогом стоит Хидерхан,
а то и набобзада. Оба способны на любую подлость. Скоро он разберется, кто
это сделал: Эмма вот-вот получит предложение продать Уайлдвуд. Тот и другой
отдали бы правую руку, лишь бы заполучить восемьсот акров в самом сердце его
владений, тем более с учетом того, что именно на этих акрах располагались
все его постройки. — Пойми, Эмма, тот, кто стоит за поджогом, метит не
в тебя, а в меня. Ты всего лишь подвернулась ему под руку. Виновным может
оказаться любой из тех, кто знает ход последних событий. Видимо, мистер
Гриффин и набобзада не делают из него тайны. Подожди немного. Скоро тебе
предложат продать землю. Посмотрим, от кого будет исходить предложение.
— Значит, ты полностью отказываешься брать вину на себя?
— Разумеется! Эмма... — Он потянулся к ней, но она в страхе
отпрянула.
— У тебя есть оружие? Продай мне пистолет или ружье. Иначе я пошлю
человека в Бхопал, а то и в Гвалияр.
— Я дам тебе оружие.
— Нет, продай.
— Не смеши меня, Эмма. Лучше вернись в Парадайз-Вью. Здесь я обеспечу
тебе охрану. Тебе опасно оставаться там одной.
— Я не одна. При мне мои слуги. И не подумаю возвращаться!
— Кого ты боишься, Эмма? Меня? Или саму себя? — Он подвинулся
ближе, заставив ее забиться в угол. — Боишься, наверное, что,
вернувшись, не устоишь перед соблазном снова спать со мной? Неужели ты
будешь отрицать, что я тебе небезразличен?
Ей хотелось оттолкнуть его и убежать, но он ее не отпускал. Действуя руками
и всем телом, он прижал ее к стене.
— Выслушай меня, Эмма. Зачем нам враждовать? Тебе всего-то и надо, что
призвать свое сердце простить меня. Мы все начнем сначала. Давай попробуем,
Эмма! Вдруг у нас получится? Я так по тебе тоскую! А разве ты не тоскуешь по
мне? Неужели этого мало?
— Ты знал, что я прибегу, — не сдавалась она, из последних сил
сдерживая слезы. — Поджигая дом моих слуг, ты, может быть, не хотел
меня напугать, а просто решил завлечь меня сюда и снова запутать в свои
сети. Не выйдет, Сикандер! Любые твои слова, любые поступки уже ничего мне
не докажут. Один раз я тебе доверилась, но больше этого не повторится. Если
этот пожар устроил не ты, а твои враги или твои друзья, можешь им сказать,
что я все равно не сдамся. Им меня не запугать: я не продам Уайлдвуд и не
приползу обратно в Парадайз-Вью. Я остаюсь в Уайлдвуде, и точка. А теперь
дай мне пройти. Я сказала все, что хотела. Я ухожу.
Он испытал нестерпимую боль, словно его ударили копьем в самое сердце.
— Для тебя не имеет никакого значения, что я тебя люблю и что ты —
первая женщина, которой я это говорю?
Она обернулась. В ее глазах блестели слезы. Эти нестерпимо прекрасные глаза
были настолько полны обиды, что ему показалось, что копье, всаженное ему в
грудь, поворачивается, причиняя дополнительные страдания.
— Было время, когда имело бы. Как много эти слова значили бы для меня
тогда! Но не теперь. Слишком поздно, Сикандер. Теперь я только и думаю, что
о скрытых мотивах твоих поступков. И не вздумай утверждать, что их не
существует. Возможно, они незаметны тебе самому, зато передо мной они как на
ладони. И прошу больше меня не задерживать!
Он понял, что все его доводы и уговоры бесполезны, и посторонился. Эмма
бросилась от него прочь со всех ног.
Глава 24
За десять последующих дней Эмма получила не одно, а целых четыре предложения
продать Уайлдвуд. Набобзада прислал для переговоров с ней своего человека;
так же поступили Хидерхан и еще двое, чьи имена ничего ей не говорили. Все
они клялись, что пекутся об интересах Сикандера и, разумеется, ее. Она
отправила восвояси всех четверых, даже не поинтересовавшись ценой.
Оставалось удивляться, как быстро распространяются здесь вести. Все четыре
предложения поступили из Бхопала и Гвалияра, ближайших городов. Любой из
четверых потенциальных покупателей мог оказаться заказчиком поджога,
призванного ее запугать и сделать сговорчивее. Сам факт этих предложений
вселил в нее надежду, что ее заявление на права может оказаться
обоснованным.
Однако до торжества было далеко, хотя бы по причине нечеловеческой жары.
Зной лишал аппетита, не давал спать, даже думать. Каждый день превращался в
неравную борьбу с климатом. Только теперь ей стало до конца понятно, почему
ее соотечественники, попавшие в Индию, так горько жалуются на судьбу. Жара
не позволяла даже двигаться. Слуги переносили пекло лучше Эммы, но и они
проводили самые жаркие часы лежа. Все двери и окна были загорожены травяными
ширмами, которые постоянно смачивали водой; благодаря им ветерок приносил в
дом прохладу. Но этого было недостаточно. Днем Эмма сбрасывала одежду,
бессильно падала на кровать и задавала себе один и тот же вопрос: доживет ли
она до начала муссонов?
Сколько она ни спрашивала Шумаира или других слуг, когда зарядят
благословенные дожди, ответом неизменно была улыбка и неопределенное
заверение:
— Скоро, мэм-саиб. Через день.
Как-то раз, погрузившись среди дня в полудрему, Эмма услышала звук,
напоминающий раскат грома. Надеясь, что дождалась грозы, она села и
прислушалась. До ее слуха донеслись треск, громкие крики, отдаленные голоса.
Принужденная к действию, она кое-как оделась и вышла из дома.
Снаружи звуки стали громче, но она ничего не могла понять. Слуги как сквозь
землю провалились. Через минуту ей на глаза попался Шумаир.
— Что это такое, Шумаир? Что за шум? — Он непонимающе уставился на
нее. — Звуки, похожие на гром.
Слуга расплылся в белозубой улыбке:
— Это не гром, мэм-саиб. Это падают стволы. Саиб рубит деревья.
— Саиб валит лес поблизости отсюда? Как он смеет! Еще неизвестно, чьи
это деревья — мои или его!
Эмма сбегала в дом за топи, забытым в спешке. Сейчас ей пригодилось бы
ружье, но Сикандер не удосужился ей его прислать. Теперь она понимала
почему: он опасался, как бы она не взяла на мушку его самого.
Снова выскочив из дома, она гневно крикнула:
— Шумаир! Отведи меня туда, где идет работа.
— Слушаюсь, мэм-саиб. Сюда.
Они углубились в джунгли, но скоро остановились перед расчищенной площадкой,
на которой трудились, несмотря на жару, слоны и полуголые мужчины.
Срубленные деревья оттаскивались в сторону и складывались штабелями. Эмма
почти сразу заметила Сикандера: стоя на гигантском поверженном стволе, он
распоряжался всем процессом. На нем был безупречный светлый костюм
британского покроя, голова была покрыта неизменным топи.
Увидев Эмму, он помахал ей рукой. Воинственно задрав подбородок, она
направилась в его сторону.
— Что все это значит? Чем это ты тут занимаешься?
— Рублю свой лес до начала дождей, — сообщил он с улыбкой
распутника. — Я решил начать порубку вблизи бунгало, чтобы заодно
присмотреть, как здесь обстоят дела. Разумеется, после пожара я выставил
вокруг бунгало посты, но взглянуть самому никогда не помешает.
Посты вокруг бунгало? Она не заметила ничего похожего.
— Прикажи своим людям прекратить работу! — крикнула она,
перекрывая шум. — Это мои деревья! Ты не имеешь права их рубить.
— Еще как имею! Я рубил этот лес многие годы и намерен продолжать до
тех пор, пока уполномоченные на то власти не отдадут мне распоряжение
остановиться.
— Мистер Кингстон! Пока мистер Гриффин не уведомит нас о результатах
своего расследования, вы не должны начинать работу на этой земле.
— Пока нас не уведомит мистер Гриффин, ничто не в силах мне помешать
работать на земле, которая принадлежит мне!
— То, чем вы занимаетесь, незаконно, и вы это отлично знаете. —
Хорошо бы он слез со своего пьедестала! Она уже опасалась за свои шейные
позвонки, так сильно ей приходилось задирать голову. К тому же надсадным
криком ничего не стоило сорвать голос. — Не соблаговолите ли
спуститься, чтобы мы могли обсудить происходящее, как цивилизованные люди?
Неожиданно для нее он спрыгнул на землю.
— Так лучше?
Он определенно насмехался над ней, и она не знала, как поступить: тоже
засмеяться или продолжать его стыдить. К стволу было прислонено
крупнокалиберное ружье, из которого можно было бы запросто убить слона.
Кингстону было бы не до смеха, если бы она навела на него вот этот ствол.
— Не вижу ничего забавного в бессовестном воровстве. Эти деревья такие
же твои, как... Господи, это же надо! Слон тащит огромный ствол с такой
легкостью, словно это щепка!
— Слоны невероятно сильны. Потому мы их и используем на таких работах.
Жара им тоже нипочем — главное, чтобы их иногда обкатывали водой. Они вообще
очень любят водные процедуры.
— Для таких гигантов они поразительно смирны. Они всегда подчиняются
своим погонщикам — махаутам, как вы их называете?
— Почти всегда, если не подвергаются жестокому обращению или не
начинают по той или иной причине беситься... Знаешь, Эмма, возможно, ты и
права: мне не следовало бы рубить лес, пока не установлено окончательно, чей
он. Но я не мог себе позволить сидеть без дела. Как ты отнесешься к
предложению разделить доход пополам? Я не мог допустить, чтобы сезон
завершился, а я так и не продал леса. После начала муссонов об этом придется
забыть. Что скажешь? Наверное, деньги и тебе пригодились бы.
— Даже не знаю... Предложение надо обдумать, особенно если учесть, от
кого оно исходит. Говоришь, пополам? На это я еще могла бы согласиться...
Смотри, огромный слон возвращается за следующим бревном! Почему ты мне не
говорил, что это так увлекательно?
— Ты не дала мне этой возможности, Эмма. Увлекательно, правда? Здесь
забываешь даже о жаре — то есть почти забываешь...
Эмма услышала резкий звук, очень похожий на выстрел. Прежде чем она поняла,
откуда он донесся, тот самый слон, которым они только что любовались,
взревел так, что содрогнулась земля. Хлопая огромными серыми ушами, он встал
на задние ноги, перебирая в воздухе передними, как конь, вставший на дыбы. С
грохотом опустившись на все четыре ноги, он вытянул хобот, оторвал от земли
сразу двоих людей и швырнул их в заросли.
Махаут издал тревожный крик и попытался привести слона к повиновению, но
животное уже не обращало внимания на его крючок. Махаут быстро понял, что
ничего не может поделать, и исчез. Слон принялся с надрывным ревом вырывать
из земли деревца и расшвыривать их вокруг. Люди разбегались в разные
стороны, одна Эмма приросла к земле, не в силах шевельнуться.
— Осторожно! — крикнул Сикандер. — Всем разойтись! Слон
взбесился. Мне придется его застрелить.
Он бросился к ружью. Эмма все еще не могла сойти с места, наблюдая с мрачным
любопытством за слоном, свирепствующим на площадке. Другие слоны, откликаясь
на трубные призывы взбесившегося собрата, не присоединялись тем не менее к
его разрушительным действиям. Бешеный слон стремился уничтожить все, что
оказывалось в поле его зрения. Неудивительно, что его маленькие глазки взяли
на прицел Эмму — единственное человеческое существо, не обнаружившее
здравого смысла и не бросившееся наутек.
Эмма хотела бежать, но ноги ей не повиновались. Страх парализовал ее, как
при встрече с хромым тигром. Единственное, на что она была способна, —
это стоять на месте, в ужасе взирая на живую гору мышц, обтянутую серой
кожей. Слон снова задрал хобот и встал на дыбы, перебирая в воздухе
передними ногами. Потом, содрогнувшись всем телом, он устремился к Эмме. Она
чувствовала, как дрожит от его бега земля, но не могла пошевелиться.
Сикандер, выругавшись, толкнул ее в сторону и, опустившись на одно колено,
прицелился. Выстрел был оглушительным. Слон споткнулся, прошел по инерции
еще несколько шагов и рухнул на колени. Из отверстия между глаз ударил алый
фонтан крови. Подняв в предсмертном воинственном порыве хобот, он пошарил им
перед собой и ухватил Сикандера. Последнего усилия хватило, чтобы обхватить
человека поперек туловища, приподнять и ударить о дерево. После этого слон
застонал, совсем как человек, и повалился на бок. На площадке воцарилась
тишина, нарушаемая только криками обезьян, прыгающих по веткам.
Эмма вскочила на ноги и ринулась к Сикандеру. Одновременно с ней к нему
подбежал Сакарам, которого раньше она не заметила. Главный слуга опустился
рядом со своим господином на колени и тщательно его осмотрел.
— Он мертв? — дрожа от волнения, спросила Эмма. Сакарам, казалось,
не слышал вопроса. Он осторожно, почти нежно поднял господина на руки, как
дитя, и выпрямился.
— Ответьте мне, Сакарам! Он жив? — закричала Эмма.
Кожа Сикандера приобрела землистый оттенок, он не шевелился. На нем не было
заметно крови, но после удара такой силы Сикандер мог остаться в живых разве
что чудом.
Сакарам бросил на нее испепеляющий взгляд:
— Он еще не умер, но скоро умрет. Он отдал жизнь, спасая вас, мэм-саиб,
а что дали ему вы? — Его глаза метали молнии, казалось, у него внутри
прорвалась плотина. — Одни неприятности! Он предлагал вам свою любовь,
дом, всего себя, но вам этого было мало. Вы требуете невозможного и ничем не
желаете поступиться взамен.
Никогда прежде Эмме не приходилось наблюдать в Сакараме такого накала
чувств. Она тоже не могла оставаться спокойной и дала волю своим чувствам.
— Что вы знаете? Ничего! Я люблю его! Я полюбила его с первой же нашей
встречи в Калькутте! Это он во всем виноват: он мне лгал, он вертел мной,
как игрушкой, использовал меня...
— У вас поразительная манера выражать свою любовь, мэм-саиб. Вы ни разу
не попытались его понять, не задались вопросом, почему он поступает так, а
не иначе... У него была нелегкая жизнь, он все брал с бою. Он всего добился
самостоятельно. Теперь по вашей милости он должен умереть! Прошу
посторониться. Мне необходимо доставить его домой.
— Я с вами. Я помогу его выхаживать. Вы не сможете мне помешать,
Сакарам. У меня такие же права находиться при нем, как и у вас. Я не позволю
ему умереть.
Сакарам шел вперед, ничего не отвечая. Дойдя до повозки, он осторожно
опустил на нее Сикандера. Путь до дома был недолгим.
Миновали два томительно-долгих дня, а Сикандер все не приходил в сознание.
Эмма и Сакарам не отходили от него ни днем, ни ночью, чередуя британские и
индийские способы выхаживания больных. Но пока все было безуспешно. Жизнь
покидала его. Эмме приходилось вступать в сражение с Сакарамом всякий раз,
когда она пыталась попробовать какое-нибудь новое средство: главный слуга
проявлял невероятную подозрительность и никому не позволял не то что лечить,
но даже приближаться к Сикандеру.
Эмма была вынуждена признать, что у него есть основания для подозрений.
Обследование туши застреленного слона выявило причину приступа бешенства —
огнестрельное ранение задней ноги. Кто-то намеренно вызвал у слона
неистовство — или же целился в кого-то еще и попал в слона по ошибке. Так
или иначе, не приходилось сомневаться, что враги подбираются к Сикандеру,
пользуясь его уязвимым местом. И этим
...Закладка в соц.сетях
