Жанр: Любовные романы
Не учите меня жить!
... и бутерброд с ветчиной — верх
расточительства.
— Встретимся в час дня в пабе через дорогу от моей работы, —
сказала я.
Но она пришла в ужас при мысли, что ей придется одной сидеть в пабе и ждать
меня.
— Что подумают люди? — с тревогой в голосе воскликнула она.
— Ладно, — вздохнула я. — Приду первой, и тебе не придется
ждать одной.
— Нет, нет, — совсем запаниковала мама. — Это ничем не лучше:
молодая женщина без провожатых, в общественном месте...
— А что плохого? — фыркнула я и начала было объяснять, что всегда
хожу в пабы без провожатых, но вовремя спохватилась, пока она не завопила:
Кого я воспитала?! Уличную девку!
— Пойдем куда-нибудь, где можно выпить по чашке чаю, — опять
предложила она.
— Хорошо, хорошо, тут рядом кафе...
— Только чтобы без роскоши, — испуганно перебила она, смертельно
боясь попасть впросак из-за незнания, какую из пяти вилок брать первой. Но
беспокоилась она совершенно напрасно, мне в таких местах тоже неловко.
— Оно совсем простенькое, — уверила я. — И очень уютное, так
что расслабься.
— А что там подают?
— Самые обычные вещи, — ответила я. — Сандвичи, творожный
пирог и все такое.
— А шварцвальдский торт? — с надеждой спросила она. Надо же,
слышала о шварцвальдском торте.
— Да, наверное, — сказала я. — Или что-нибудь в том же роде.
— А чай надо заказывать у стойки или...
— Мама, ты сядешь за столик, официантка сама к тебе подойдет и примет
заказ.
— А как лучше — просто войти в кафе и сесть, где захочу, или...
— Подожди, пока тебя проводят за столик, — посоветовала я.
Когда я вошла в кафе, она уже сидела за столиком, выпрямившись, будто
проглотила аршин, и робея, точно самозванка, знающая, что не имеет права
здесь находиться. Она нервно улыбалась, желая показать, что у нее все
хорошо, и судорожно прижимала к себе сумочку для защиты от грабителей,
которыми, как она слышала, кишмя кишит центр Лондона. Казалось, ее сухонькие
ручки говорят:
От меня не разживетесь
.
Она выглядела чуть иначе, чем обычно, — стройнее и моложе. В одном
Питер оказался прав: она действительно сделала что-то непонятное с волосами,
но мне пришлось, хоть и без удовольствия, признать, что это ей к лицу.
И с одеждой произошло что-то странное: она была... была... одета со вкусом!
И, в довершение всего, она накрасила губы красной помадой. Надо заметить,
что помадой мама не пользовалась никогда, разве что в особо торжественных
случаях. На свадьбу, например. И иногда на похороны, если усопший был ей
несимпатичен.
Я села напротив нее, натянуто улыбнулась и поинтересовалась, что такое она
хотела мне рассказать.
62
Она решила уйти от отца.
Вот что она хотела мне сообщить (хотя, пожалуй, в данном случае слово
хотела
было бы преувеличением; точнее, ей пришлось сказать мне об этом).
От потрясения мне буквально стало дурно. Помню, меня еще удивило, что она
дождалась, пока я закажу себе сандвич, и только потом выложила свою новость:
она ведь терпеть не может, когда впустую переводят добро.
— Я тебе не верю, — прохрипела я, пристально глядя ей в лицо в
надежде уловить хоть тень лжи, но увидела только, что она подвела глаза,
причем криво и неумело.
— Прости, — приниженно пробормотала она.
Мой мир определенно разваливался на части, и от этого я совсем растерялась.
До сего момента я считала себя независимой взрослой женщиной двадцати шести
лет от роду, которая ушла из родительского дома и живет своей собственной
жизнью, не испытывая ни малейшего интереса к сексуальным экспериментам
родителей, но сейчас чувствовала себя испуганной и озлобленной, как
брошенный четырехлетний ребенок.
— Но почему? — воскликнула я. — Почему ты от него уходишь?
Как ты можешь?
— Потому, Люси, что уже много лет у нас не брак, а одно название. Ты
ведь это знаешь, Люси? — с нажимом спросила она, глазами умоляя
согласиться.
— Нет, не знаю, — отрезала я. — Для меня это новость.
— Люси, ты наверняка давно знаешь, — настаивала она.
Что-то она слишком часто обращалась ко мне по имени. И все пыталась просительно коснуться моей руки.
— Ничего я не знаю, — твердо повторила я. О чем бы ни шла речь,
согласия от меня она не дождется.
А про себя в ужасе подумала: это что же творится: у других родители
разводятся, но мои-то не могут разойтись, ведь они
католики? Нерушимость домашнего очага была единственной причиной, по которой я так
долго мирилась с католическим вероисповеданием моих родителей и всей
связанной с этим чепухой. Мы как будто заключили молчаливую сделку,
обязывавшую меня, среди прочего, каждое воскресенье ходить к мессе, не
надевать на свидания лаковые туфли и каждую весну сорок дней воздерживаться
от сладостей. Взамен мои родители должны были жить вместе, даже если
ненавидят друг друга лютой ненавистью.
— Бедная Люси, — вздохнула мама. — Ты никогда не умела
переживать неприятности, так ведь? Вечно убегала или утыкалась носом в
книжку, когда жизнь не радовала.
— Да пошла ты, — разозлилась я. — Прекрати меня пилить, из
нас двоих здесь ты виноватая.
— Извини, — мягко сказала она. — Не стоило мне этого
говорить.
Чем потрясла меня еще больше. Это было почище новости о том, что она уходит
от папы. Она не только не заорала на меня за мою грубость — она сама
извинилась!
Я смотрела на маму, и меня тошнило от страха. Как видно, дело было совсем
плохо.
— Люси, — еще мягче продолжала она, — мы с твоим отцом не
любим друг друга уже много лет. Прости, если для тебя это так неожиданно.
Я не могла говорить. На моих глазах рушился мой дом, и я вместе с ним. Мое
самоощущение и без того непрочно; что, если я вообще растворюсь в воздухе,
если исчезнет главная из моих определяющих черт?
— Но почему теперь? — спросила я после того, как мы провели пару
минут в напряженном молчании. — Если вы давно друг друга не любите, во
что я все равно не верю, почему тебе именно теперь приспичило уходить?
И вдруг до меня дошло, почему: прическа, макияж, новая одежда! Все ясно!
— О господи, — выдохнула я. — Поверить не могу: ты что, еще
кого-то встретила? Ты завела... приятеля?
Она не смотрела мне в глаза, дрянь такая, и я поняла, что угадала.
— Люси, — взмолилась она, — я была так одинока!
— Одинока? — возмутилась я. — Как ты могла быть одинока, если
у тебя есть папа?
— Люси, пойми, пожалуйста, — вздохнула мама, — жить с твоим
отцом все равно что жить с малым ребенком.
— Не надо! — вскипела я. — Не пытайся убедить меня, что он
сам во всем виноват. Ты это сделала, и виновата ты одна.
Мама с несчастным видом уставилась на свои руки и не сказала ни слова себе в
оправдание.
— Так кто же он? — процедила я, морщась от привкуса желчи во рту. — Этот твой дружок?
— Люси, прошу тебя, — пробормотала она. Ее мягкость сбивала меня с
толку, мне было намного спокойнее, когда она язвила и издевалась.
— Говори, — потребовала я.
Она по-прежнему молча смотрела на меня полными слез глазами. Почему не хочет
говорить?
— Я его знаю, да? — встревожилась я.
— Да, Люси. Прости меня, Люси, я вовсе не хотела, чтобы так вышло...
— Скажи только, кто он, — приказала я, чувствуя, как трудно
становится дышать.
— Это... Он...
— Да говори же! — закричала я.
— Кен Кирнс, — скороговоркой выпалила она.
— Кто? — не сразу поняла я. — Какой такой Кен Кирнс?
— Ну как же, ты ведь знаешь. Мистер Кирнс из химчистки.
— Ах, мистер Кирнс, — протянула я, смутно припоминая лысого
старикашку в коричневой кофте, ботинках из кожзаменителя и с вставной
челюстью, которая, казалось, жила своей собственной, отдельной от его
беззубого рта жизнью.
О, облегчение! Как это ни нелепо, я была парализована страхом, что ее
приятелем окажется Дэниэл. Он ведь все темнил насчет своей загадочной новой
пассии, и мама так откровенно кокетничала с ним в тот раз, когда мы вместе
были у нее, и потом Дэниэл говорил, что моя мама симпатичная...
Ладно, я очень рада, что это не Дэниэл, но мистер Кирнс из химчистки?!
Неужели она не могла подцепить кого-нибудь получше? Второго такого урода
днем с огнем не сыщешь!
— Поправь меня, если я ошибаюсь, — заплетающимся языком сказала
я. — Мистер Кирнс с вставными зубами, которые ему велики, — твой
новый хахаль?
— Он уже заказал себе другие, — жалобно возразила она.
— Ты отвратительна, — тряхнула я головой. — Ты совершенно
отвратительна.
Она не заорала на меня, не заругалась, как поступала обычно, если я
высказывалась без должного к ней уважения, но продолжала сидеть с прибитым,
смиренным видом.
— Люси, посмотри на меня, пожалуйста, — попросила она, и в уголках
глаз у нее блеснули слезы. — С Кеном я чувствую себя как молодая, разве
ты не понимаешь — я тоже женщина, и у меня есть потребности...
— Слышать не хочу о твоих гнусных потребностях, — перебила ее я,
гоня от себя чудовищную картину страстного слияния мамы с мистером Кирнсом
среди вешалок и ворохов чужой одежды.
И опять она даже не попыталась оправдаться, но я-то знала, с кем имею дело.
Рано или поздно все это напускное смирение с нее слетит.
— Люси, мне пятьдесят три года, и это, возможно, моя последняя надежда
на счастье. Ты ведь поймешь меня?
— Ты и твое счастье! А как же папа? Как насчет его счастья?
— Я старалась сделать его счастливым, — с грустью сказала
она. — Но ничего не выходит.
— Чушь! — вознегодовала я. — Ты старалась только превратить
его жизнь в ад! Почему ты, черт возьми, не ушла от него уже давно?
— Но... — робко пискнула она.
— И где ты намерена жить? — перебила я. Меня по-прежнему мутило.
— С Кеном, — шепнула она.
— Это где?
— Красный домик напротив школы, — с плохо скрываемой гордостью
ответила мама. Король химчистки Кен Кирнс явно успел скопить на безбедную
старость.
— А как же твой священный долг? — спросила я, зная, что бью ниже
пояса. — Как быть с клятвами, что ты давала в церкви, у алтаря, —
быть с мужем в горе и в радости?
— Люси, прошу тебя, — еле слышно произнесла она. — Уж как я
боролась со своей совестью, сколько молилась, чтобы господь меня направил...
— Какая же ты лицемерка! — воскликнула я. Не то чтобы с точки
зрения морали это для меня хоть сколько-нибудь значило, гораздо важнее было
побольнее уязвить ее. — Всю мою жизнь ты пичкала меня учением
католической церкви, осуждала незамужних матерей и тех, кто делает аборты, а
теперь, оказывается, сама ничуть не лучше их! Ты прелюбодейка, ты нарушила
свою драгоценную седьмую заповедь!
— Шестую, — возразила она, став на секунду прежней, энергичной и
строгой.
Ха! Я знала, что все равно возьму верх.
— Что? — брезгливо поморщилась я.
— Я нарушила шестую заповедь, седьмая —
не укради
, тебя что, на
уроках Священного писания ничему не научили?
— Вот видишь, вот видишь! — злобно обрадовалась я. — Опять ты
за свое, опять осуждаешь, следишь за другими, как цепная собака. Пусть тот,
кто без греха, сам уберет бревно из своего глаза!
Она повесила голову, заломила руки. Мученица, да и только.
— А что думает обо всем этом отец Кольм? — не унималась я. —
Наверно, теперь он уже не так дружит с тобой, ты ведь... разрушила домашний
очаг.
Мама не отвечала.
— Ну? — снова спросила я.
— Они сказали, чтобы я больше не убирала цветами алтарь, — наконец
призналась она. Одинокая слеза поползла по ее щеке, смывая неумело
наложенный тональный крем и оставляя тонкую дорожку.
— И поделом, — фыркнула я.
— И церковный комитет не принял яблочный торт, что я испекла для
благотворительной распродажи, — продолжала она. Слезы уже текли по ее
лицу ручьями, и полосок становилось все больше.
— И это верно, — с жаром согласилась я.
— Наверно, думают, что это заразно, — с жалкой улыбочкой сказала
она. Я холодно посмотрела на нее, и через пару секунд улыбки как не бывало.
— И мне ты тоже нашла время рассказывать. Как, по-твоему, после таких
новостей я смогуработать до вечера?
Согласна, это было уже нечестно, потому что Айвора на месте не было, и я все
равно ничего делать не стала бы, но дело не в том.
— Люси, мне очень жаль, — спокойно возразила мама, — но я
хотела все рассказать тебе как можно скорей, чтобы не получилось так, что ты
узнаешь об этом от кого-нибудь еще.
— Ну ладно, — отрезала я, вставая из-за стола. — Ты мне все
рассказала. Спасибо и до свидания.
Денег я ей не оставила. Может заплатить за мой сандвич и сама: это из-за нее
я так его и не съела.
— Подожди, пожалуйста, — взмолилась она. — Люси, не уходи.
Прошу тебя, дай мне возможность сказать еще два слова. Больше мне ничего не
надо.
— Давай, говори, — разрешила я. — Хоть посмеюсь.
Мама набрала полную грудь воздуха и начала:
— Люси, я знаю, что ты всегда любила папу больше, чем меня...
Она остановилась, готовая выслушать мои возражения, но я молчала.
— ...и мне это было очень тяжко, — продолжала она. — Мне
одной приходилось быть сильной, строгой, воспитывать вас, потому что он
этого не делал. А ты, я знаю, думала, что он замечательный, а я вредная и
злая, но ведь хотя бы один из нас должен был быть родителем.
— Да как ты смеешь, — процедила я. — Папа был мне вдвое, нет,
вдесятеро больше родителем, чем ты!
— Но он такой безответственный, — заикнулась она.
— Вот только о безответственности не надо, — перебила я. —
Как насчет твоего чувства ответственности? Кто теперь позаботится о папе?
Хотя ответ на этот вопрос я уже знала.
— А почему о папе кто-то должен заботиться? — спросила
мама. — Ему всего пятьдесят четыре, и у него все в порядке.
— Ты же знаешь, заботиться о нем надо, — сказала я. — Знаешь,
что сам он о себе позаботиться не может.
— А почему, Люси? Многие живут одни, даже люди много старше твоего
папы, и прекрасно со всем управляются.
— Но папа не такой, как другие, и это ты тоже знаешь, — возразила
я. — Не думай, что тебе удастся выкрутиться!
— А почему твой папа не такой, как другие? — спросила она.
— Ты знаешь почему, — рассердилась я.
— Нет, не знаю. Может, ты мне объяснишь?
— Я не намерена дискутировать с тобой на эту тему, — вскипела
я. — Ты знаешь, что за папой надо следить, и все тут.
— Опять не можешь взглянуть правде в глаза, Люси? — сказала мама,
глядя на меня с омерзительной, ханжеской кротостью, фальшивым состраданием и
показной заботой.
— Какой еще правде? — не поняла я. — Нет тут никакой правды,
а ты болтаешь еще больше глупостей, чем обычно.
— Он алкоголик, — мягко ответила она. — Вот этого-то ты и не
можешь принять.
— Кто алкоголик? — возмутилась я. — Папа не алкоголик. Я
вижу, к чему ты клонишь, думаешь, можно обзывать папу как угодно, говорить о
нем всякие гадости, чтобы люди тебя пожалели и сказали, что ты правильно его
бросила. Нет уж, меня не одурачишь.
— Люси, он был алкоголиком много лет, быть может, задолго до того, как
мы поженились, но тогда я не знала, что это такое, — вздохнула она.
— Чепуха, — фыркнула я. — Он не алкоголик. Ты что — за
дурочку меня считаешь? Алкоголики — это такие типы в грязной одежде,
небритые, которые спят на улицах и сами с собой разговаривают.
— Люси, алкоголики бывают разные, и те люди на улицах — такие же, как
твой папа, просто в жизни им меньше повезло.
— Самое большое в жизни невезение — жить с тобой под одной
крышей, — отбрила ее я.
— Люси, ты будешь отрицать, что твой отец много пьет?
— Иногда выпивает, — согласилась я. — А почему бы ему не
пить? Все эти годы ты превращала его жизнь в кошмар. Мое самое раннее
воспоминание — как ты на него кричала.
— Прости меня, Люси, — заливаясь слезами, всхлипнула она. —
Но мне было так тяжело, у нас никогда не было ни гроша, а он не устраивался
на работу, но деньги, что я откладывала на еду для тебя и твоих братьев,
забирал и пропивал. Приходилось идти в ближний магазинчик и плести что-
нибудь о том, как я не успела зайти в банк и не поверят ли они мне в долг.
Они доподлинно знали, в чем дело, а у меня ведь тоже гордость есть,
понимаешь? Мне было нелегко так поступать, в детстве меня учили ждать от
жизни большего, чем я получила с твоим папой.
Она уже плакала в три ручья, но для меня это ничего не значило.
— А я ведь любила его, да, любила, — всхлипывала она. — Мне
было двадцать два года, и для меня он был лучше всех. Он все обещал бросить
пить, а я все надеялась, что он исправится, каждый раз верила ему, и каждый
раз он меня обманывал.
Она говорила и говорила, и обвинениям не было конца. Как он напился в день
свадьбы, как, когда она носила Криса и начались схватки, ей пришлось одной
добираться до больницы, потому что он где-то пропадал, видимо, пьянствовал;
как, стоя в церкви на конфирмации Питера, громко запел
Люди за
проволокой
...
Я уже не слушала, решив, что мне пора обратно на работу.
Перед тем как уйти, я сказала:
— Тебе, конечно, наплевать, но знай: я позабочусь о нем сама и сделаю
это намного лучше, чем делала ты.
— Ты серьезно, Люси? — совершенно спокойно спросила мама.
— Да.
— Тогда желаю удачи. Она тебе пригодится.
— Что ты имеешь в виду?
— А ты умеешь застирывать простыни? — похоронным голосом спросила
она.
— Да о чем ты?
— Увидишь, — устало проронила мама. — Увидишь.
На работу я вернулась в состоянии шока.
Первым делом позвонила папе, чтобы убедиться, что он жив и здоров, но он
бормотал что-то бессвязное, и я встревожилась еще сильнее.
— Сегодня сразу после работы приеду к тебе, — пообещала я. —
Все будет хорошо, не беспокойся.
— Кому я теперь нужен, Люси? — спросил он дребезжащим, совсем
стариковским голосом. Я была готова убить маму.
— Мне, — с жаром ответила я ему. — Я всегда буду заботиться о
тебе, не волнуйся.
— Ты меня не бросишь? — робко спросил он.
— Никогда, — заверила я, вложив в это слово столько воли, сколько
у меня в жизни не бывало.
— И останешься ночевать? — спросил папа.
— Останусь, конечно, я всегда буду с тобой!
Потом я позвонила Питеру. На работе его не оказалось, из чего я заключила,
что мама уже и его осчастливила своей новостью, и он, отягощенный эдиповым
комплексом идиот, сбежал домой, где лежит в темной комнате, задернув шторы,
и ждет смерти на почве сердечной травмы. Так и было: когда я набрала его
домашний номер, он сиплым, севшим от горя голосом заявил, что, как и я,
ненавидит мать. Но я-то знала, что у него на то другие причины и со мной ему
равняться нечего. Питер был в отчаянии не потому, что мама ушла от папы, а
потому, что от папы она ушла не к нему.
Далее я позвонила Крису и выяснила, что его мама ввела в курс дела еще
утром. Вот ведь негодяй — мог бы позвонить, предупредить, так нет! Мы
немного поругались по этому случаю, что было приятно, ибо ненадолго отвлекло
меня от мыслей о папе. Крис бурно обрадовался, когда я сообщила, что вечером
еду к папе (
Господи, Люси, какая же ты молодец. Я твой должник
). С
чувством ответственности мой брат не в ладах: он просто не знает, что это
такое.
Затем я позвонила Дэниэлу и рассказала ему, что случилось. Ему хорошо
рассказывать, потому что он умеет сочувствовать искренне. К тому же он
всегда очень тепло относился к моей маме, и меня радовала возможность
показать ему, какая она на самом деле дрянь.
Дэниэл никак не прокомментировал преступное легкомыслие моей матери, зато
сразу же предложил отвезти меня к отцу.
— Нет, — сказала я.
— Да, — сказал он.
— Нет и нет, — отрезала я. — Настроение у меня хуже некуда,
собеседник из меня сейчас никакой, ехать туда долго и скучно, а по приезде я
захочу одного: побыть с папой.
— Отлично, — согласился он. — И все же я бы хотел составить
тебе компанию.
— Дэниэл, — вздохнула я, — я понимаю, что ты нуждаешься в
помощи квалифицированного психиатра, но в данный момент у меня нет времени
разбираться с твоими душевными неполадками.
— Люси, будь благоразумна, — твердо ответил он.
И мы оба невесело рассмеялись.
— Дэниэл, — продолжала я, — ты просишь о невозможном.
Прекрати унижаться, от меня все равно ничего не добьешься.
— А теперь слушай меня! — заорал он в трубку. — У меня
машина, тебе далеко ехать да еще надо сначала зайти домой за вещами. На
сегодняшний вечер у меня других планов нет, поэтому я сам отвезу тебя в
Эксбридж и больше ничего слышать не желаю!
— Уф! — выдохнула я, вопреки трагизму ситуации несколько
развеселившись. — Да ты прямо герой-любовник из женского романа —
суровый, волевой и нежный! Пощупай-ка свои ляжки — небось мускулы стали
тверже камня.
Он даже не понял, о чем я говорю.
Странно, прежде я никогда не задумывалась о том, какие у Дэниэла ляжки.
Смутно подозреваю, что действительно мускулистые. Я почувствовала некоторое
неудобство, что-то вроде нервного возбуждения, и решила больше не спорить.
— Спасибо, Дэниэл. Если тебе правда нетрудно, отвези меня. Ты очень мне
этим поможешь.
Ужасный поступок мамы, бросившей папу, нисколько не умалял моего страха
перед Карен и тем, что она сделает со мной, если узнает, что Дэниэл
сопровождал меня в Эксбридж. Но, к счастью, в тот момент, когда мы с
Дэниэлом выходили из квартиры с вещами, она еще не пришла с работы.
По дороге мы остановились у супермаркета купить продуктов для папы. Я
потратила целое состояние, покупая все, что, по моему мнению, могло его
обрадовать: хрустящее печенье с джемом, спагетти, шоколадные конфеты,
сахарные вафли, цветные мятные драже и бутылку виски. Наплевать мне на
мамину клевету, никакой он не алкоголик. Ни единому ее слову не верю. А если
и верю, неважно. Я бы дала папе все, что угодно, лишь бы ему стало лучше,
лишь бы он почувствовал, что его кто-то любит.
Я создам для него любящий дом, в миссионерском запале думала я.
Мне не терпелось поскорее начать. Уж я покажу маме, как надо жить.
Когда мы с Дэниэлом вошли в дом, папа сидел в своем кресле совершенно пьяный
и плакал. Глубина его горя потрясла меня, потому что в глубине души я
ожидала, что он будет рад: мама ушла и наконец оставила его в покое. Я
думала, он испытывает облегчение оттого, что мы с ним вдвоем, только я и он.
— Бедный, бедный папочка.
Я кинула сумки на стол и бросилась к нему.
...Закладка в соц.сетях
