Жанр: Любовные романы
Не учите меня жить!
...ила она.
— Не похоже, — ответила я. — Я его мало знаю, но, по-моему,
твой отец очень милый человек.
— А может, он
слабый, бездеятельный и не внушает уважения как
руководитель
? — прочла она, не отрывая глаз от книжки.
— Совсем наоборот, — возразила я. — Он вполне внушает
уважение.
— А может, он зациклен на дисциплине? — умоляюще продолжала
она. — Или у него магия величия?
— Мания величия. Нет, нет.
Шарлотта начинала злиться.
— Люси, я, конечно, понимаю, что твоей вины в том нет, но ты заронила
мне в голову мысли, — обиженно сказала она, — и теперь я просто не
знаю, что и думать...
— Если так, мне надо поставить памятник при жизни, — пробормотала
я.
— Это подло, — сказала она, и в ее глазах блеснули непрошеные
слезы.
— Прости, — смутилась я. Бедная Шарлотта! Как ужасно быть умной
ровно настолько, чтобы сознавать собственную глупость.
Но, слава богу, огорчаться надолго Шарлотта не умела.
— Расскажи еще раз, как ты послала Гаса, — возбужденно потребовала
она.
Я рассказала — не в первый и, наверно, не в последний раз.
— А что ты чувствовала? — жадно спрашивала она. — Власть?
Торжество? Ох, были бы у меня силы поступить так же с этим гадом Саймоном!
— Ты с ним давно говорила?
— Я спала с ним во вторник вечером.
— Да, но говорить-то говорила?
— В общем, нет.
И она рассмеялась.
— Люси, я так рада, что ты вернулась, — вздохнула она. — Я по
тебе скучала.
— Я по тебе тоже.
— А теперь, когда ты вернулась, мы отлично можем поговорить о Фруйде...
— О ком? А, о Фрейде.
— Как-как? Скажи еще раз, как его?
— Фрейд. Почти как картошка фри.
— Фрейд, — повторила Шарлотта. — Да, о Фрейде я читала... Так
вот, Фрейд говорит, что...
— Шарлотта, ты что делаешь?
— Тренируюсь перед субботней вечеринкой, — с неожиданной горечью
ответила она. — Меня уже тошнит от мужиков, которые думают, что, если у
меня большая грудь, значит, я дура. Я им всем покажу. Как выдам что-нибудь о
Фруде, ой, то есть о Фрейде... Хотя они, наверно, даже не заметят, мужики
никогда не слушают, что я говорю, они общаются только с моей грудью...
Но приуныла она ровно на секунду.
— А ты что наденешь на вечеринку? Ты уже сто лет толком никуда не
ходила.
— И туда не пойду.
— Ты что, Люси, с ума сошла?! Тебе надо развеяться.
— Пока не хочу. Я еще в себя не пришла.
Шарлотта закатилась смехом и не могла остановиться.
— Дурочка ты, дурочка, — воскликнула она, давясь смехом, —
послушать тебя, так можно подумать, будто ты в трауре!
— Так и есть, — отрезала я.
77
Гнев, вспыхнувший во мне при встрече с Гасом, помог покинуть родительский
дом без мук совести и раскаяния. Я вернулась к Карен и Шарлотте и стала
ждать, когда жизнь наладится.
Даже не знаю, как я могла тогда думать, что так легко отделаюсь.
Не прошло и суток, как Чувство Вины сбило меня с ног. Муки совести терзали
меня каждый день. И, как будто этого мало, я корчилась под сокрушительными
ударами Тоски, Гнева и Стыда.
Меня не оставляло ощущение, будто мой отец умер. В каком-то смысле так и
было: человека, которого я считала отцом, для меня больше не существовало.
Да, в общем, и никогда не существовало — разве что в моем воображении. Но
оплакивать его я не могла, потому что он еще жив. Хуже того: он жив, а я
сознательно бросила его. Чем лишила себя права скорбеть.
Дэниэл вел себя потрясающе. Он сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась,
обещал что-нибудь придумать, но я не могла ему этого разрешить. То была моя
семья, мои проблемы, и решать их предстояло мне одной. Прежде всего я
заставила Криса и Питера выдернуть наконец головы из песка, и, надо отдать
этим лентяям должное, они сказали, что помогут приглядывать за папой.
Дэниэл предлагал еще обратиться в социальную службу. Раньше я не могла бы
представить себе большего позора, но теперь чувство стыда не мучило меня,
поскольку я уже не чувствовала боли.
Поэтому я принялась звонить в разные инстанции. По первому набранному мною
номеру мне дали второй и велели звонить туда, а там сказали, что помочь мне
должны те, кому я звонила сначала. Я опять позвонила туда и услышала, что
правила изменились и на самом деле мне должны помочь те, кто отвечал по
второму телефону.
Снова и снова я занимала служебный телефон только затем, чтобы еще раз
услышать:
Это не в нашей компетенции
.
Наконец, поскольку папа представлял несомненную опасность для себя самого и
для других, они сделали для него исключение, прикрепили к нему социального
работника и помощника по хозяйству.
Я чувствовала себя предательницей.
— Люси, у него все в порядке, — заверил меня Дэниэл. — О нем
заботятся.
— Но не я, — убито возразила я, раздавленная тем, что не
справилась.
— Заботиться о нем — не твоя работа, — мягко возразил он.
— Знаю, но он же мой отец, — сокрушенно вздохнула я.
Стоял январь. Все мы тосковали и маялись, по вечерам редко выбирались из
дома, а я так вообще никуда не ходила. Разве только с Дэниэлом.
Я неотступно думала о папе, пытаясь оправдать себя за то, что сделала.
Мне пришлось выбирать между ним и собой, размышляла я. Я могла помочь только
ему или только себе, но на двоих меня явно не хватало.
И я выбрала себя.
Борьба за жизнь — штука весьма неприглядная. А выживать за чужой счет тем
более неприятно. Для любви, благородства, чести — для каких-либо чувств к
ближнему, в данном случае к папе, — просто не остается места. Все
только для себя одной.
Я всегда считала себя хорошим человеком — добрым, щедрым, неравнодушным. И
теперь для меня было настоящим шоком понять, что стоило дойти до края — и
все мои доброта и щедрость растаяли, как дым. И я такой же затравленный
зверь, как все.
В таком качестве я не особенно себе нравилась, хотя это как раз не ново.
Я возобновила дружбу с Адрианом из видеопроката.
Я пыталась взять
Когда мужчина любит женщину
, а вместо этого ушла домой с
Двойной жизнью Вероники
Кшиштофа Кеслевского. Мечтала посмотреть
Письма
из ниоткуда
, а выбрала почему-то итальянский фильм, недублированный, да еще
и без субтитров. Умоляла Адриана выдать мне
По дороге из Лас-Вегаса
, а он
всучил мне опус под названием
Eine Sonderbare Liebe
, с которым я даже не
удосужилась ознакомиться.
Мне действительно не нужно было никуда ходить, потому что на работе я каждый
день имела возможность наблюдать самую настоящую мыльную оперу, причем в
прямом эфире. Меридия и Джед очень сблизились. Да, очень. Они всегда уходили
вместе — хотя это как раз неудивительно: каждый служащий в нашей компании
вскакивал с места, как подброшенный пружиной, едва стрелка часов подходила к
пяти. Более существенно то, что и приходили на работу они тоже одновременно.
Да и на службе были друг к другу весьма нежны. Они хихикали,
переглядывались, потом вдруг смущались и краснели — кажется, Джед влип
основательно. Еще у них была собственная игра, в которую не принимали больше
никого: Меридия бросала через весь кабинет шоколадные драже или виноградины,
а Джед пытался ловить их ртом, хлопал руками, как тюлень — ластами, и
издавал трубные звуки.
Я завидовала их счастью.
Но радовалась тому, что они влюбились друг в друга прямо у меня на глазах. Я
больше не могла зависеть от Меган, всегда снабжавшей меня романтическими
историями. Она переменилась. Она уже не была похожа на прежнюю Меган, и
доказательством тому стало резкое уменьшение количества ошивающихся у нашей
комнаты молодых людей. Теперь мы могли свободно выходить в коридор, не
проталкиваясь сквозь толпу со словами:
Позвольте, позвольте
. Я не могла
понять, в чем перемена, но потом меня осенило. Ну разумеется! Загар! Его
больше не было. Зима жестоко расправилась с Меган, лишив ее кожу
золотистого, идущего изнутри свечения. Без него она из величественной богини
сразу превратилась в обычную, нескладную дурнушку с не всегда чистыми
волосами.
Но потом я еще поняла, что изменилась не только ее внешность. Сама Меган уже
не была такой легкой, счастливой, энергичной, как раньше. Она больше не
пыталась выяснить настоящее имя Меридии, стала обидчива и раздражительна,
что меня всерьез беспокоило.
Для меня это немалое достижение, учитывая, что я была полна жалостью к себе.
Но о Меган я думала.
Я пыталась выспросить у нее, в чем дело, — и не только из любопытства.
Я приставала к ней до того дня, когда вкрадчиво спросила, не скучает ли она
по Австралии, а она вскинулась и завопила:
— Да, Люси, да, я ужасно тоскую по дому! И прекрати спрашивать, что у
меня стряслось.
Я понимала, каково ей, я сама всю жизнь тоскую по дому. Вот только, в
отличие от Меган, не знаю, что такое мой дом и где он.
Как только я поняла, что счастье Меган зависит от солнечного света, мне
захотелось подарить ей немножко солнца, и, хоть я не могла купить ей тур в
Австралию, билет в солярий рядом с работой оказался мне по карману. Но,
когда я вручила ей билет, она как будто испугалась, уставилась на него, как
будто на приглашение на казнь, и наконец выдавила:
— Нет, Люси, я не смогу.
Тогда я забеспокоилась по-настоящему: Меган, конечно, не жадина, но она
очень уважает деньги, а в особенности то, что достается бесплатно. Однако,
как я ее ни уговаривала, она по-прежнему твердила, что это слишком щедрый
подарок и принять его она не может.
Поэтому в конце концов я пошла в солярий сама, чем добавила к восьми
миллионам уже имеющихся у меня веснушек еще столько же.
Единственный, с кем я хоть как-то общалась, был Дэниэл. Он соглашался идти
со мной куда и когда угодно, потому что девушки до сих пор не завел — и,
видимо, то был самый длинный в его жизни период одиночества, считая со дня
появления на свет. Я не ощущала никакой вины за то, что он тратит на меня
время, ибо считала, что одновременно удерживаю его от греха и спасаю какую-
нибудь простушку от влюбленности в него.
Встречам с ним я всегда радовалась, но сознавала, что радуюсь лишь тому, что
он восполняет отсутствие в моей жизни отца. И полагала крайне важным
постоянно говорить ему об этом — чтобы, сохрани боже, не подумал, будто я к
нему пристаю. Поэтому каждую встречу я начинала словами:
Дэниэл, я очень
рада тебя видеть, но только потому, что в моей жизни ты заполняешь пустое
место
. А он с нехарактерной для себя скромностью воздерживался от пошлых
замечаний, какое именно из моих пустых мест желал бы заполнять. Отчего я
начинала тосковать о тех днях, когда он не уставал отпускать подобные
замечания.
Про пустое место я говорила так часто, что в конце концов он стал меня
опережать. Стоило мне сказать:
Привет, Дэниэл, я так рада тебя видеть
, как
он завершал фразу:
Но это только потому, что ты заменяешь мне отца
.
Мы встречались по два-три раза в неделю, но почему-то я никак не могла
собраться с духом и сообщить об этом Карен. Разумеется, я хотела, но была
столь поглощена стараниями ограничить количество встреч с Дэниэлом, что на
Карен просто не оставалось сил.
По крайней мере, такому объяснению мне самой хотелось верить. А не видеться
с Дэниэлом ежедневно у меня действительно получалось с большим трудом.
— Прекрати приглашать меня на свидания! — твердо сказала я как-то
вечером, сидя у него дома. Сам Дэниэл в тот момент готовил нам ужин.
— Извини, Люси, — кротко откликнулся он, шинкуя капусту.
— Я не могу позволить себе зависеть от тебя, — продолжала
я. — А такая опасность существует, потому что, видишь ли, без папы в
моей жизни образовалась пустота...
— ...и тобой руководит безусловный инстинкт, велящий заполнить
ее, — договорил он. — Сейчас ты очень легкоранима и не можешь
позволить себе слишком сближаться с кем-либо.
Я посмотрела на него с искренним восхищением.
— Отлично, Дэниэл. Теперь заканчивай фразу. Особенно с кем? С кем мне
не следует сближаться в первую очередь?
— Особенно с мужчинами, — отчеканил он.
— Правильно, — просияла я. — Высший балл. Да, кстати, —
вспомнила я, — пошли завтра вечером в кино?
— Я-то с удовольствием, Люси, но не ты ли только что говорила, что тебе
нельзя слишком сближаться с мужчинами?..
— Тебя я в виду не имела, — уточнила я поспешно, — как
мужчина ты в счет не идешь.
Он бросил на меня обиженный взгляд.
— Брось, ты прекрасно знаешь, о чем я, — раздраженно воскликнула
я. — Для других женщин ты, конечно, мужчина, но ты ведь мой друг.
— И все же я мужчина, — буркнул он. — Даже если я твой друг.
— Дэниэл, не дуйся. Подумай сам: разве для меня не лучше быть с тобой,
чем с каким-нибудь другим парнем, в которого я бы, не дай бог, влюбилась?
Ну, правда же?
— Да, но... — растерянно начал он, но так и остановился на полуфразе.
Растерялся не он один. Я и сама не знала — то ли мне безопаснее с Дэниэлом,
который не дает мне сбиться с пути истинного, то ли я подвергаю себя
смертельной опасности чрезмерного сближения. В итоге я пришла к мысли, что с
ним безопаснее, чем без него. И держала дистанцию, постоянно напоминая ему,
что дистанция существует. Общаться с ним было хорошо до тех пор, пока я
напоминаю нам обоим, что это нехорошо. Или... как бы это поточнее
сформулировать?.. В общем, проще не задумываться вообще.
Время от времени я вспоминала, как он меня поцеловал, и предавалась этим
воспоминаниям с упоением. Но, когда бы я об этом ни подумала, — что на
самом деле случалось крайне редко, — в мозгу мгновенно вспыхивал тот
вечер, когда он не захотел меня целовать, и приступ стыда надежно прекращал
все мои томления.
Так или иначе, мы с Дэниэлом вернулись к прежней дружбе и вдвоем чувствовали
себя столь свободно, что могли даже вместе смеяться над нашим всплеском
чувственности.
Ну, скажем, это нам почти удавалось.
Иногда, если он предлагал:
Хочешь еще выпить?
— я натужно смеялась и
весело отвечала:
Нет, спасибо, мне достаточно. Не хотим же мы, в самом
деле, повторения того вечера в папиной гостиной, когда я пыталась тебя
соблазнить
.
Я всегда смеялась подолгу, надеясь, что со смехом уйдут остатки стыда и
неловкости. Дэниэл не смеялся никогда, но ему опять-таки не обязательно,
хватит и меня одной.
Январь превратился в февраль. Уже появлялись первые крокусы и подснежники.
Люди понемногу сбрасывали зимнее оцепенение и выглядывали из своих коконов —
особенно в дни получки, когда практически впервые после финансовой
катастрофы рождественских праздников, мало-мальски рассчитавшись с долгами,
держали в руках деньги. Меридия, Джед и Меган утратили интерес к моей личной
жизни, поскольку теперь у них были средства ходить на вечеринки и создавать
себе свою.
Раз в неделю, по воскресеньям, я навещала папу. В воскресенье на меня все
равно нападала смертельная тоска, и растрачивать ее попусту я считала
неразумным. И, как ни терзало меня чувство вины, по силе оно не могло
сравниться с папиной ненавистью ко мне. Разумеется, я всячески
приветствовала его отвращение, потому что, по моему собственному убеждению,
ничего лучшего просто не заслуживала.
Февраль незаметно сменился мартом, и из всех Живых существ я одна до сих пор
жила по законам зимы. Несмотря на то, что физически папа ни в чем не
нуждался и заботились о нем исправно, от вины я ощущала себя нечистой. А
единственным, кому могла без лишних угрызений излить душу, оставался Дэниэл.
Что бы ни говорили, есть какой-то предел, дольше которого скорбеть уже
неприлично, будь то скорбь по отцу, другу или паре туфель, не подошедших вам
по размеру. У Дэниэла предел терпения оказался намного дальше, чем у всех
остальных.
На работе меня никто больше не мучил расспросами. По понедельникам на чье-
нибудь:
Привет, как выходные, нормально?
я обычно отвечала:
Омерзительно,
лучше б я умерла
, но никто и бровью не вел.
Наверно, без Дэниэла я сошла бы с ума. Он был мне вместо психотерапевта, с
той разницей, что не драл с меня по сорок фунтов за час общения, не носил
бежевых брюк и не надевал носков под сандалии.
Я не всегда встречалась с ним в состоянии, близком к самоубийству, но в
таких случаях он был великолепен. Раз за разом он слушал, как я мусолю одно
и то же, распространяюсь о собственной вине и презрении к себе.
Я могла пойти с ним выпить после работы, плюхнуться за столик со словами:
Не останавливай меня, если ты это уже слышал, но...
— и пуститься в
очередную, знакомую до боли повесть о бессонной ночи, воскресенье в слезах,
ужасном вечере, проведенном в безотчетной тревоге либо в терзаниях по поводу
своей вины и стыда перед папой. И Дэниэл ни разу не посетовал на мою
неизобретательность.
— Прости, Дэниэл, — сказала я. — Хорошо бы моя тоска была
хоть немного разнообразнее. Тебе, наверно, ужасно скучно.
— Все в порядке, Люси, — улыбнулся он. — Я как золотая рыбка:
у меня очень короткая память. Каждый раз слушаю тебя, точно впервые.
— Ну, если ты уверен, — робко заметила я.
— Уверен, — бодро подтвердил он. — Ну, давай, расскажи мне
еще раз о воображаемой сделке, которую ты заключила с отцом.
Я бросила на него быстрый взгляд, чтобы понять, не смеется ли он надо мной,
но он не смеялся.
— Что ж, ладно, — несмело начала я, пытаясь (в который раз)
подыскать верные слова для описания своего душевного состояния. — Я как
будто заключила с папой сделку. Правда, все это только у меня в
голове, — пояснила я, — но я как будто сказала:
Ладно, папа, я
знаю, что бросила тебя, но жизнь моя не стоит и ломаного гроша, потому что я
ненавижу себя за то, что спаслась за твой счет. Так что мы квиты. Привет
. Я
правильно говорю, Дэниэл?
— Абсолютно, — в неизвестно какой по счету раз согласился он.
Меня бесконечно удивляло, какого высокого мнения я была теперь о Дэниэле. В
продолжение всей истории с папой он был мне единственной опорой и утешением.
— Ты хороший человек, — сообщила я ему однажды вечером, остановившись, чтобы передохнуть.
— Вообще-то нет, — усмехнулся он. — Ни для кого, кроме тебя,
я бы этого делать не стал.
— Но я тем более не должна попадать в слишком сильную зависимость от
тебя, — поспешно добавила я. Этого я не говорила по меньшей мере минут
пять, и его улыбка меня взволновала. Пришлось срочно нейтрализовать
ее. — Ты ведь знаешь, я в эмоциональном кризисе.
Я хотела, чтобы эта сумеречная жизнь длилась вечно, чтобы мне не приходилось
общаться ни с кем, кроме личного врача (то есть Дэниэла). Пока Дэниэл не
решит, что с него довольно, а тогда уютный мир, который я для себя создала,
окажется под угрозой исчезновения.
Но он меня ни о чем не предупредил.
Как-то вечером мы встретились, я, как обычно, отбарабанила:
Привет, Дэниэл,
рада тебя видеть, но только потому, что ты заполняешь пустоту в моей жизни
,
а он взял меня за руку и очень мягко сказал:
— Люси, не пора ли покончить с этим?
— С чем? — пролепетала я, чувствуя, как земля колеблется у меня
под ногами. — О чем ты?
— Люси, меньше всего мне хотелось бы огорчать тебя, но не пора ли тебе
преодолеть все это, — осторожно продолжал он. — Люси, по-моему,
тебе пора перестать отсиживаться дома по вечерам, — предложил он тем же
ласковым голосом, пугавшим меня все больше и больше.
— Но я и сейчас не дома, — возразила я, встревожившись и даже
ощетинившись: я чувствовала, что дни моего безмятежного существования
сочтены.
— Этого мало, — сказал Дэниэл. — Когда наконец ты вернешься к
нормальной жизни? Будешь встречаться с людьми, ходить на вечеринки?
— Когда меня перестанет мучить совесть из-за папы, разумеется. — Я
подозрительно взглянула на него. — Дэниэл, уж ты-то должен бы понимать.
— Так, значит, ты не можешь жить по-человечески, потому что чувствуешь
себя виноватой?
— Именно! — Мне совсем не нравились наставления Дэниэла. И я
решила взять его своим женским обаянием и лукаво взглянула на него из-под
ресниц.
— Пожалуйста, Люси, не надо на меня так смотреть, — сказал
он. — Ничего у тебя не выйдет.
— Пошел ты, — буркнула я, смутившись, надулась и замолчала.
— Ты как Русалочка из сказки Андерсена, — вдруг сменил тему
Дэниэл.
— Правда? — порозовела от удовольствия я. Такой разговор нравился
мне куда больше. И волосы у меня, если уж на то пошло, длинные, вьющиеся и
шелковистые.
— Она терпела страшные муки, ходя по ножам, в обмен на право жить на
суше. Ты заключила такую же сделку — за свободу заплатила муками совести.
А о моих волосах даже не вспомнил...
— Ты хороший человек, Люси, ты ничего плохого не сделала, и ты имеешь
право быть счастливой, — втолковывал мне он. — Подумай об этом, а
больше я ни о чем не прошу.
И я начала думать. И думала, думала, думала... Я курила сигарету и думала.
Пила джин с тоником и думала. Думала, пока Дэниэл ходил к стойке за второй
порцией для меня. Потом наконец заговорила:
— Я подумала. Может, ты и прав, и пора сдвинуться с мертвой точки.
По правде сказать, мне, наверно, уже надоело чахнуть от тоски. Надоело
жалеть себя. Я могла бы продолжать в том же духе еще долго — возможно,
несколько лет, — если б Дэниэл не вытащил меня из этого болота.
— Отлично, Люси, — обрадовался он. — И, уж если я сегодня
весь вечер говорю тебе гадости, вот еще одна. Подумай, не стоит ли тебе
повидаться с мамой?
— Да кто ты такой? — взорвалась я. — Моя больная совесть?
— И, поскольку ты на меня уже разозлилась, — усмехнулся он, —
добавлю: пожалуй, хватит тебе сносить оскорбления от своего папочки.
Прекрати себя казнить. Ты заплатила долги обществу, и твое заключение
подошло к концу.
— Позволь мне об этом судить, — сердито отрезала я. Надо же,
прекрати себя казнить! Его-то явно воспитывали не убежденные католики. Для
меня просто жизнь не в жизнь без постоянного самобичевания.
Хотя, если уж на то пошло, может, судить себя не так строго совсем неплохо.
Даже приятно. И, пока я терзалась сомнениями, Дэниэл сказал то, что
полностью изменило ход моих мыслей. Он сказал:
— Знаешь, Люси, если тебя настолько мучит совесть, ты можешь вернуться
к отцу. В любое время.
Его предложение ужаснуло меня. Никогда, никогда в жизни! И только тут до
меня дошло, о чем говорил Дэниэл. Я выбрала свободу, потому что хотела
именно этого. И, следовательно, уже могла бы ею воспользоваться.
Я смотрела на него, постепенно прозревая.
— А знаешь, — слабо пробормотала я, — ты прав. Жизнь — для
того, чтобы жить.
— Боже, Люси, — поморщился он. — Только не надо штампов!
Нельзя вечно бояться, — продолжал он, пользуясь моим молчанием. —
Ты не можешь прятаться от своих чувств. — И, сделав проникновенную
паузу, прибавил: — Люси, хватит прятаться от мужчин.
Это уже слишком, подумала я. Он хочет, чтобы я побежала, а я еще хожу с
трудом.
— Мужчин?! — заволновалась я. — Ты предлагаешь мне завести
друга после всех ужасов, что я пережила!
— Господи, Люси, подожди, — усмехнулся Дэниэл, беря меня за плечо,
как будто я уже была готова бежать на улицу и предлагать себя первому
встречному. — Никакой срочности нет.
— Но, Дэниэл, — заныла я, — я совершенно не разбираюсь в
мужчинах. Уж ты-то знаешь, насколько я безнадежна... Поверить не могу, что
ты считаешь, будто я готова завести парня, — удивилась я.
— Люси, я не
...Закладка в соц.сетях
