Жанр: Любовные романы
Не учите меня жить!
...обрезков древесно-
стружечных плит в прихожей, ни бадминтонных ракеток на диване, ни
воланчиков, выстроенных рядком на телевизоре.
Говоря так, я вовсе не имею в виду, что у Дэниэла дома уютно. Обстановка у
него немного странная, потому что часть досталась ему от старшего брата
Пола, когда тот после краха в личной жизни уехал работать в Саудовскую
Аравию, а часть — от бабушки, когда ее душа покинула свою бренную оболочку.
Думаю, лучшее, что можно сказать о мебели Дэниэла, — ей недостает
характера, чтобы активно раздражать.
То здесь, то там, как оазисы в пустыне, попадаются отдельные достойные
внимания предметы — красная подставка для компакт-дисков в виде жирафа,
высокий напольный подсвечник — у Саймона, например, вся квартира была набита
подобными вещами. Но если Саймону скажешь:
Ничего себе полочка
, он никогда
не ограничится простым
спасибо
, а разразится длинной тирадой:
Магазин
Конрана, дизайн Рона Арада, тираж ограничен, поэтому скоро она будет стоить
целое состояние
. Скорее всего, так оно и есть, но подобные реакции меня
всегда как-то коробят, мне кажется, это не по-мужски. Любой неодушевленный
предмет в доме Саймона имел свою родословную, и он приходил в восторг
оттого, что мог проследить их благородное происхождение.
Саймон никогда не говорил:
Включи чайник
. Вместо этого он выражался так:
Аккуратно нажми бирюзовую эмалевую кнопочку в стиле пятидесятых годов на
моем коническом чайнике из хромированной нержавеющей стали от Алесси, и если
на его сияющей серебряной крышке появится хоть одна царапина, я зарежу тебя
самым большим ножом из моего набора от Сабатье
.
Если б я не знала столько всего о Саймоне, то могла бы поклясться, что он
голубой.
У него была настоящая страсть к домоводству, которая у меня — правильно или
ошибочно — всегда ассоциируется с мужчинами нетрадиционной ориентации.
А в доме Дэниэла красивые вещи существуют в странном соседстве: предметы
антиквариата соседствуют с новенькими, блестящими и вполне современными.
— Это мне нравится, — сказала я, беря с отвратительной тумбочки,
явно доставшейся по наследству, часы. — Мне бы такие. Откуда они у
тебя?
— Э-э-э... Рут подарила.
— Ясно, — кивнула я и тут же увидела кое-что еще достойное
внимания.
— Ух ты, какое классное зеркало, — выдохнула я, с затаенной
завистью трогая зеленую деревянную раму. — Где взял?
— Гм... Карен подарила, — потупясь, ответил Дэниэл.
Это отчасти объясняло буйное смешение стилей в убранстве квартиры: видимо,
каждая из подруг Дэниэла стремилась оставить свой след в его жилище, но у
всех у них были разные вкусы.
— Удивляюсь, как это Карен не потребовала его обратно, — сказала
я.
— Вообще-то потребовала, — вяло заметил Дэниэл.
— Тогда почему оно до сих пор здесь?
— Она бросила трубку сразу после того, как сказала, что оно ей нужно, и
с тех пор не подходит к телефону, когда я звоню, так что не знаю, как ей его
вернуть.
— Я могла бы сама забрать его прямо сегодня, — живо предложила я,
представив, как вешаю зеркало у себя в спальне. — Хотя нет... нет, не
могу. Она узнает, что я была у тебя, и, наверно, не обрадуется.
— Люси, ты имеешь полное право бывать у меня, — возразил Дэниэл,
но я предпочла его не услышать. Я и сама знала, что имею полное право быть,
где хочу, но также знала, что у Карен другое мнение.
— Осмотрим самую важную комнату в доме, — сказала я, направляясь в
спальню. — Что нового ты сюда купил?
Я плюхнулась на кровать Дэниэла, немного попрыгала на матрасе и спросила:
— Так вот где все это происходит?
— Не знаю, о чем ты говоришь, — проворчал он. — Если только
не имеется в виду сон.
— А это что? — возмутилась я, тыкая пальцем в тканое
покрывало. — Подозрительно похоже на те, что продаются в магазинах для
молодоженов. Я-то думала, секс-машины вроде тебя застилают постель меховыми
покрывалами. Хотя, по-моему, особой разницы нет.
— Правильно, но меховое я убрал, когда ты сказала, что приедешь. И
зеркальный потолок демонтировал. Правда, видеокамеру выключить не успел.
— Противный, — огрызнулась я.
Он улыбнулся.
— Вообрази, — продолжала я, вольготно раскинувшись на покрывале и
глядя на Дэниэла снизу вверх, — я в постели Дэниэла Уотсона, —
вернее, на постели, но неважно, сойдет и так. Мне завидуют черной завистью
сотни женщин. Две уж точно, — добавила я, думая о Карен и Шарлотте.
А затем занялась тем, чем обычно занимаюсь в спальне у Дэниэла.
— Дэниэл, угадай, кто я, — сказала я и начала извиваться на
кровати, издавая страстные вздохи и стеная:
— О, Дэниэл! Дэниэл!
Обычно он смеялся, но на этот раз не стал.
— Угадал?
— Нет.
— Дэннис, — торжествующе объявила я.
Он вяло улыбнулся. Наверно, я слишком часто это проделывала.
— Так кто же она, твоя нынешняя подружка по постели? —
поинтересовалась я, меняя тему.
— Какая разница?
— А в постель ты ее уложил?
— Вообще-то еще нет.
— Как?! То есть ты обхаживал бабу более четырех часов и так и не смог
соблазнить ее своим обычным
Я такой невинный, я не развратник, я очень
хороший
? Обаяния не хватило? Теряешь квалификацию, милый мой.
— Да, наверно.
Он не улыбнулся, как обычно. Просто вышел из комнаты. Это настолько
встревожило меня, что я вскочила с кровати и побежала следом.
— А почему это у тебя так чисто и прибрано? — с подозрением
спросила я, когда мы вернулись в гостиную.
Мне стало стыдно: несмотря на частые генеральные уборки, в нашей квартире
царил вечный разгром.
Преисполненные благих намерений, мы сто раз давали себе слово поддерживать
порядок, но через день-два наше рвение слабело, и мы начинали говорить
следующее:
Шарлотта, если ты отдежуришь за меня по ванной, можешь надеть
мое новое платье на эту твою вечеринку в пятницу
, или:
Отвяжись, Карен, я
чистила раковину... Да, а откуда мне было взять новую губку? Шарлотта все их
извела на себя после того, как переспала с тем датчанином... так что я не
виновата, если не все отмылось — я же честно старалась!
, или:
Да, я знаю,
что сегодня воскресенье, уже вечер, мы все валяемся и смотрим телевизор, и
расслабились почти до состояния комы, но мне надо пропылесосить, так что,
будьте любезны, уйдите с дивана и телевизор выключите, потому что мне нужна
розетка... И нечего орать на меня! Не орите! Если это так тяжело, то,
пожалуй, с уборкой можно подождать, то есть я-то ждать не хочу, но если вы
настаиваете...
На самом деле нам было нужно одно: чтобы кто-нибудь раз в неделю убирал нашу
квартиру за деньги, но Карен каждый раз восставала против этого.
Зачем
платить за то, что мы можем сделать сами? — возмущалась она. — Мы
молодые, здоровые и все умеем
.
Умеем, это правда, только не делаем.
— Ты что, нашел себе малолетнюю филиппинскую рабыню, которая приходит и
вылизывает твою квартиру за плату ниже минимальной? — спросила я.
— Нет, — с негодованием отрезал Дэниэл.
— Или тетушку в переднике и с косынкой на голове, с радикулитом и
распухшими коленями, которая вытирает у тебя пыль, а потом чаевничает на
кухне и жалуется на жизнь?
— Нет, — повторил Дэниэл. — Вообще-то, я убираюсь сам.
— Ну да, — недоверчиво протянула я. — Наверняка заставляешь
свою нынешнюю жертву гладить тебе рубашки и мыть ванную.
— Нет, не заставляю.
— А почему? Уверена, она бы с удовольствием. Если б мне кто предложил
гладить мое белье в обмен на интимные услуги, я бы, пожалуй, не устояла.
— Люси, — с убийственной серьезностью сказал Дэниэл, — я буду
гладить тебе белье в обмен на интимные услуги.
— Наверно, я забыла уточнить, что рассмотрю чьи угодно предложения,
кроме твоих, — фыркнула я.
— Но, Люси, я действительно люблю заниматься хозяйством.
Я бросила на него презрительный взгляд.
— А еще говоришь, я странная.
— Я такого не говорил, — обиделся он.
— Не говорил? — опешила я. — А следовало... Вот я — я просто
ненавижу хозяйство. Если меня ждет ад — а я не вижу, почему бы ему меня не
ждать, — меня, видимо, заставят гладить белье Сатане. И пылесосить —
это вообще хуже всего, большей муки для меня нет, так что меня приговорят
ежедневно пылесосить всю преисподнюю. Я как сама природа, — добавила я.
— Это в чем? — спросил Дэниэл.
— Природа боится техники, но я боюсь ее еще больше.
Дэниэл рассмеялся. Слава богу, подумала я, а то до сих пор он был что-то
слишком строг.
— А теперь, Люси, поди сюда, — сказал он и обнял меня. У меня в
груди екнуло от страха, но потом я поняла, что он просто подталкивает меня к
дивану.
— Хотела валяться? — спросил он.
— Да.
— Вот тебе самое подходящее место.
— А как же шоколад, ты ведь обещал? — расхрабрившись, напомнила
я. — Валяться без шоколада бессмысленно. А шоколад вкуснее всего есть
лежа.
— Будет сделано. — И он пошел за шоколадом.
В тот день погода испортилась.
Был конец августа, и, хотя настоящая жара уже отступила, все-таки было
настолько тепло, что Дэниэл распахнул настежь все окна в гостиной.
Вдруг, будто включили огромный вентилятор, поднялся ветер, листья
зашелестели громче, небо потемнело, и мы услышали рокот надвигающейся грозы.
— Это был гром? — с надеждой спросила я.
— Вроде бы да.
Я бросилась к окну и выглянула на улицу. Пустой пакет из-под чипсов, все
лето мирно пролежавший на асфальте, летел над тротуаром, подгоняемый
порывами ветра. А потом полил дождь, и мир за окном изменился.
Улицы и сады из тусклых и серых от пыли сделались темными и блестящими,
яркая зелень деревьев стала почти черной.
Это было прекрасно.
Воздух стал свежим, ароматным и прохладным. Запах мокрой травы хлынул мне
навстречу, когда я, рискуя вывалиться, высунулась из окна по пояс.
Мне на лицо падали частые крупные капли, тяжелые, как градины.
Я люблю грозы. Только в грозу я пребываю в мире с самой собою. Бушующая
стихия меня успокаивает.
Очевидно, это не только потому, что я странная; тому есть строго научное
объяснение. Грозы насыщают воздух отрицательными ионами, и хоть я и не
понимаю, кто они такие, но знаю, что они благотворно влияют на самочувствие.
Когда я прочла об этом, то даже купила комнатный ионизатор, чтобы дышать
грозовым воздухом все время.
Хотя с настоящей грозой он не сравнится.
Снова загремел гром, и комната озарилась серебристыми сполохами.
В мгновенной вспышке света стол, стулья и остальная мебель в гостиной
показалась мне испуганной, как люди, которых внезапно разбудили, включив
верхний свет в спальне.
Дождь лил и лил, и я чувствовала, как при каждом ударе грома что-то
вздрагивает у меня внутри.
— Правда, удивительно? — спросила я, с улыбкой оборачиваясь к
Дэниэлу.
Он стоял в двух шагах от окна и наблюдал за мной. Взгляд у него был
внимательный и серьезный.
Я тут же застеснялась. Еще подумает, что я чокнутая, если радуюсь ливню.
Потом странное, напряженное выражение исчезло с его лица, и он улыбнулся.
— Забыл, что ты всегда любила дождь. Как-то ты мне сказала, что во
время дождя чувствуешь, что твой внутренний мир соответствует внешнему.
— Неужели? — совсем засмущалась я. — Неудивительно, что ты
считаешь меня тронутой.
— Я? Нет! — горячо возразил он.
Я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ одним уголком рта.
— Я думаю, ты удивительная, — сказал он.
У меня земля ушла из-под ног.
Потом мы надолго замолчали. Я пыталась придумать что-нибудь легкое и немного
обидное, чтобы ослабить напряжение, но не могла вымолвить ни слова. Я
онемела. Я была абсолютно уверена, что мне сделали комплимент, но не знала,
как следует ответить.
— Отойди от окна, — наконец сказал он. — Не хочу, чтобы тебя
ударило молнией.
— Будем откровенны: если это может случиться с каждым, то и со мной
тоже, — ответила я, и мы оба с готовностью рассмеялись.
Хотя дистанцию по-прежнему соблюдали очень тщательно.
Дэниэл закрыл окна, и шум грозы остался снаружи.
Гром рокотал, ревел и гудел над нами. Дождь лил без остановки, и к пяти
часам вечера стало темно, почти как ночью. Комнату изредка озаряли вспышки
молний. По стеклам ручьями бежала вода.
— Кажется, лето кончилось, — сказал Дэниэл.
Мне стало грустно, но только на миг.
Я всегда знала, что это не навсегда, и надо жить дальше.
А осень я люблю. Осенью я покупаю новые сапоги.
Наконец гроза исчерпала всю свою силу, и дождь стучал в окна тише и ровнее.
Он успокаивал, гипнотизировал, создавал особый уют. Я лежала на диване,
укрытая пледом, и блаженствовала от ощущения тепла и безопасности.
Я читала книжку и ела шоколад.
Дэниэл сидел в кресле, грыз печенье, читал газеты и смотрел телевизор,
выключив звук.
Кажется, за два часа мы не сказали друг другу ни слова.
Я то и дело вздыхала, ворочалась и бормотала себе под нос:
Ого, вот
здорово
или
Обалдеть, лучше просто не скажешь
, а Дэниэл улыбался в ответ,
но не думаю, что это можно считать разговором.
Общаться нас заставил только голод.
— Дэниэл, я ужасно хочу есть.
— Ну...
— И не говори, что я весь день лопаю шоколад и не могу быть голодной.
— Я и не собирался, — будто бы удивился он. — Я знаю, что с
печеньем и конфетами у тебя отношения особые. Хочешь, чтобы я тебя куда-
нибудь сводил?
— То есть мне придется вставать с дивана?
— Намек понял. Хочешь пиццы?
Что за человек!
Он открыл ящик одного из своих странных шкафов и достал кипу листовок и
брошюрок меню пиццы с доставкой на дом.
— Вот полистай и реши, чего ты хочешь.
— А это обязательно?
— Нет, если не хочешь.
— Но как же я тогда узнаю, что можно заказать?
Дэниэл стал читать мне вслух.
— Корочка мягкая или хрустящая?
— Мягкая.
— Тесто из пшеничной муки или с отрубями?
— Из пшеничной! Отруби — придумают же такую гадость.
— Порция маленькая, средняя, большая?
— Маленькая.
— Ну ладно, тогда средняя.
Когда заказ был сделан, наш разговор прервался.
Мы смотрели телевизор, ели, обменивались репликами. Не могу припомнить,
когда я в последний раз испытывала такое счастье.
Я нисколько не преувеличиваю, особенно если учесть, что пару недель подряд
всерьез думала о самоубийства.
За вечер два-три раза звонил телефон, но, когда Дэниэл подходил, трубку
вешали. Подозреваю, что это была какая-нибудь из сотен его бывших подруг.
Мне даже стало неуютно, потому что я вспомнила, как сама вот так звонила
мужчинам, которые разбивали сердце мне. Будь у Гаса телефон, я, наверно,
проделывала бы это по десять раз в день.
Потом Дэниэл отвез меня домой. Я настояла, чтобы он высадил меня у
светофора.
— Нет, — запротестовал он. — Ты промокнешь насквозь.
— Дэниэл, пожалуйста, — взмолилась я. — Боюсь, Карен увидит
твою машину.
— И что тут такого?
— Она меня со свету сживет.
— Мы имеем полное право видеться.
— Возможно, — согласилась я. — Но мне с ней еще жить в одной
квартире. Ты бы так не храбрился, будь она твоей соседкой.
— Пошли вместе, и я сам с ней разберусь, — пригрозил он.
— Ой, нет! — воскликнула я. — Ни за что на свете. — И
добавила уже спокойнее: — Не надо. Я сама с ней поговорю. Так будет лучше.
58
Я бежала домой по лужам под проливным дождем и всю дорогу мучилась, что
скажу Карен, когда она спросит, где я была. Проще всего, конечно, соврать,
вот только она наверняка поймет, что я вру.
Да и потом, зачем мне врать? Я ничего плохого не сделала, твердила я себе.
Я имею полное право видеться с Дэниэлом, он мой друг и был моим другом с
незапамятных времен, задолго до того, как познакомился с Карен, да если на
то пошло, и до того, как я сама познакомилась с Карен.
Все это звучало очень убедительно, пока я шла по улице.
Но стоило мне вставить в дверь ключ, как вся моя храбрость куда-то делась.
— Где тебя носило?
Карен ждала меня. Лик ее был ужасен, на столе дымилась переполненная
пепельница.
— Э-э-э...
Я бы с радостью соврала, не будь так очевидно, что она уже все знает.
Откуда она узнала? Кто проболтался?
Потом Шарлотта рассказала мне, что Адриан. Когда паб закрылся, они с Карен
решили взять напрокат кассету, чтобы убить еще пару часов ненужного им
свободного времени, и Адриан спросил их, кто
тот стильный ублюдок в
шикарной тачке
, с которым я уехала.
— Вид у него был такой, будто вот-вот заплачет, — сказала
Шарлотта. — По-моему, он в тебя влюблен.
Конечно, я сама виновата. Позволила бы Дэниэлу забрать меня прямо из дома,
вместо того чтобы играть в прятки, и никто меня не заметил бы. Честность
удобнее всего. Или надо уметь как следует заметать следы.
— Так что происходит? — срывающимся на визг голосом спросила
Карен. Лицо у нее было совсем белое, только на щеках краснели два пятна. Мне
показалось, она сошла с ума от бешенства или нервного перенапряжения.
— Ничего не происходит, — скороговоркой пробормотала я. Мне
хотелось поскорее разубедить ее — не из страха за собственную шкуру, просто
я хорошо понимала, в какой ад превращается жизнь, когда подозреваешь, что
любимый человек нашел себе другую.
— Не пудри мне мозги!
— Честно, Карен, я просто была у него в гостях. Это было совершенно
невинно.
— Невинно! Мужчины ничего невинного не делают. Знаешь, кто мне это
сказал? Ты, Люси Салливан.
— Со мной все по-другому.
Карен горько рассмеялась.
— Да нет, Люси, ты себе льстишь.
— Я не льщу...
— Нет, льстишь. Вот так он всегда и действует: он и меня заставил
почувствовать, что я единственная стоящая девушка на свете.
— Карен, я не о том. Со мной все по-другому, потому что он не влюблен в
меня, а я не влюблена в него. Мы просто друзья.
— Не будь такой наивной. Впрочем, тебя я уже давно подозревала: ты
слишком усердно расписывала, как он, по-твоему, нехорош...
— Но я только из соображений здравого смысла...
— ...а ему и не захотелось бы проводить с тобой время, не будь у него
намерения заловить тебя: он ведь не терпит отказов. Он приложит все силы,
чтобы тебя трахнуть, только потому, что ты ведешь себя так, будто тебе не
хочется.
Я открыла рот, но не издала ни звука.
— А правда, что он пустил тебя за руль?
— Правда.
— Подонок! Меня не пускал. За полгода так ни разу и не дал порулить.
— Ты же не умеешь водить машину.
— Так пусть бы научил, верно? Если б была в нем хоть капля
порядочности, сам бы давал мне уроки вождения.
— Э-э-э...
— Так что, он уже с кем-нибудь встречается? — спросила Карен. Лицо
у нее жалко дергалось: она пыталась улыбнуться.
— По-моему, нет, — мягко сказала я. — Не волнуйся.
— Я и не волнуюсь, — оскалилась она. — Чего мне волноваться?
В конце концов, я же его бросила.
— Конечно.
Как бы угадать, что ей сейчас лучше сказать?
— Как можно быть настолько жалкой? — с негодованием продолжала
она. — Найди себе парня сама, прекрати подбирать за мною.
И, прежде чем я успела что-либо сказать, снова бросилась в атаку:
— И как можно быть настолько непорядочной? Каково было бы тебе, начни я
сейчас встречаться с Гасом?
— Прости, — униженно пробормотала я. Она была права, и мне стало стыдно. Предательница я!
— Нечего с ним встречаться, нечего приводить моего бывшего парня в мой
же собственный дом.
— Я и сама не стала бы, — возразила я, подумав, что проявляю
чуткость и уважаю ее чувства, но она поняла мои слова как проявление
бесстыдного эгоизма.
— Наверно, он говорил только обо мне...
Что ответить на это, я не знала: боялась огорчить ее, сказав, что о ней
Дэниэл не говорил.
— ...так вот: не хочу, чтобы он обо мне что-то знал. Какая у меня может
быть личная жизнь, если моя соседка гуляет с моим бывшим?
— Все совсем не так!
Я уже разрывалась на части от чувства вины. Я ненавидела себя за то, что
сделала Карен больно, и не понимала, как это я раньше могла находить себе
оправдания.
А потом грянул гром.
— Я запрещаю тебе с ним видеться.
Она смотрела на меня в упор, глаза в глаза.
Тут бы мне расправить плечи, проглотить слюни и сказать ей, что она не может
запретить мне видеться с кем бы то ни было.
Но я этого не сделала.
Меня слишком мучила совесть. У меня не было на это права. Я оказалась плохой
подругой, плохой соседкой, плохим человеком. Мне хотелось все исправить, и в
данный момент я не задумывалась, как это — отказаться от встреч с Дэниэлом
ради того, чтобы помириться с Карен.
— Ладно, — кивнула я и вышла из комнаты.
Назавтра мы с Дэниэлом опять встретились; я не могла понять, что со мной
делается. Я знала, что видеть Дэниэла мне запрещено, и до смерти, до
оцепенения боялась Карен.
Но когда он позвонил и спросил, нельзя ли ему после работы сводить меня куда-
нибудь в кафе, я почему-то ответила
да
. Потому, возможно, что меня уже сто
лет никто никуда не водил.
Вероятно, то был своего рода бунт, хоть и в скрытой форме. Как будто я
осмелилась показать Карен кукиш, предварительно надев варежки.
За пять минут до встречи с Дэниэлом я решила заново накраситься — пусть я
иду в кафе всего-навсего со старым другом, но выход в свет есть выход в
свет, и откуда мне знать, кто попадется мне по дороге. Подводя глаза, я
обнаружила, что рука у меня дрожит. Бог свидетель, я не влюблена в Дэниэла,
в ужасе подумала я и тут же поняла, что трепещу всего лишь от старого
доброго страха — страха перед Карен и тем, что она сделает со мной, если
только узнает. Какое облегчение! Насколько легче жить, когда трясешься от
ужаса, а не от нетерпения.
Когда ровно в пять часов Дэниэл вошел в нашу комнату (с гостевым пропуском
на лацкане пиджака: Дэниэл никогда не поступил бы, как Гас), несмотря на его
официальный костюм, я так ему обрадовалась, что почувствовала праведный гнев
на Карен. Даже с удовольствием подумала, что могла бы с ней поссориться.
Хоть и не всерьез.
— Перед обедом мы зайдем в паб, — сказала я Меридии, Меган и
Джеду. — Будем рады, если вы составите нам компанию.
Но они дружно уперлись. На лицах у Меридии и Джеда было написано:
Он не
Гас
, и, пока я надевала пальто, они смотрели на меня осуждающе, недобро
прищурившись. У мамочки новый друг, а они хотят, чтобы мамочка была с папой.
Идиоты упрямые!
Мамочка тоже хочет быть с папой, но что же она может поделать? Разве отказ
от дармового обеда в компании Дэниэла вернет мне Гаса?
Меган тоже отличилась, радостно заявив Дэниэлу:
— Спасибо за предложение, надеюсь, вас обидит мой отказ: общаться с
такими приличными, как вы, я не в настроении. У меня свидание с настоящим
мужчиной.
Как и мне, Меган хотелось наказать Дэниэла за то, что он мил, обаятелен, и
даже умные женщины сходят от него с ума. Но все равно вышло слишком грубо. И
потом, каким это настоящим мужчиной она хвастает? Наверно, один из этих великанов-
овцеводов, который по нескольку дней не бреется и не меняет белье.
Итак, мы с Дэниэлом отправились в паб одни.
— Мне звонила Карен, — сообщил он, когда мы сели.
— Да? — От тревоги у меня внутри что-то оборвалось. — Что она
хотела?
— Велела держаться от тебя подальше.
— Вот дрянь, — радостно вскипела я. — А ты что?
— Сказал, что мы с тобой уже взрослые и можем делать, что захо
...Закладка в соц.сетях
