Жанр: Любовные романы
Не учите меня жить!
... — Девятьсот лет назад
баночный
Гиннесс
еще не придумали.
— Точно! — обрадовался он. — Вот и я о том же! Бог свидетель,
как я страдал. Пришлось столько ждать, пока они разработают технологию, так
скучно было! Если б я мечтал о кувшине меда или кружке эля, я сэкономил бы
нам массу времени и сил.
— И все эти годы ты стоял здесь? — поинтересовалась я.
— Почти все, — честно ответил он. — Иногда отходил
туда, — он показал на квадрат пола примерно в полуметре от себя, —
но в основном здесь.
Я улыбнулась, совершенно плененная им и его болтовней.
Именно такие мужчины мне и нравились — не скучные и положительные, но
наделенные фантазией, изобретательностью и быстрым умом.
— Я ждал тебя так долго, что, когда ты появилась, мне трудно в это
поверить. Ты настоящая? — спросил он. — Или ты плод моего
истомившегося по
Гиннессу
воображения?
— Абсолютно настоящая, можешь не сомневаться, — уверила его я.
Хотя сама в этом уверена не была, как, впрочем, и в том, что он настоящий.
— Я хочу, чтобы ты была на самом деле, ты говоришь мне, что ты
настоящая, но, может, я все это выдумал, даже тот эпизод, где ты говоришь
мне, что ты настоящая. Тут так легко запутаться — ты понимаешь, в чем моя
проблема?
— Безусловно, — серьезно подтвердила я. Я была очарована.
— Можно мне получить мою законную банку
Гиннесса
? — осведомился
он.
— Даже не знаю, — занервничала я, на минуту забыв, что я
очарована.
— Девятьсот лет, — мягко напомнил он.
— Да, понимаю, — сказала я, — и полностью разделяю, но,
видишь ли, эти банки не мои, а Дэниэла. То есть он за них заплатил, и я как
раз собиралась отнести ему одну, но... а, ладно, неважно. Бери.
— Может, Донал за них и заплатил, но судьба предназначила их
мне, — доверительно сообщил он, и я почему-то даже не усомнилась.
— Правда? — нетвердым голосом спросила я, разрываясь между
желанием сдаться на милость сверхъестественных сил, играющих этим человеком
и мною, и страхом быть обвиненной в том, что обнаглела и распоряжаюсь чужим
пивом, как своим.
— Донал не стал бы возражать, — продолжал он, мягко высвобождая
что-то у меня из-под мышки.
— Дэниэл, — рассеянно поправила я, оглядывая толпу в прихожей;
нашла глазами сблизившихся головами Карен и Дэниэла и подумала, что, судя по
виду Дэниэла, ему сейчас не до пива.
— Может, ты и прав, — согласилась я.
— Есть только одна загвоздка, — сказал парень.
— Какая?
— Если ты — плод моего воображения, то и
Гиннесс
твой тоже плод моего
воображения, а воображаемый
Гиннесс
вполовину не так хорош, как настоящий.
У него был чудесный выговор, такой мягкий, лиричный, и звучал знакомо, но я
никак не могла определить, почему.
Парень открыл банку и вылил ее содержимое себе в горло. Он осушил всю банку
одним глотком, а я стояла и смотрела. Могу честно признать: он меня
впечатлил. Почти никто из моих знакомых так не умел. Если точно,
единственный, кто умеет, — мой папа.
Я пришла в полный восторг, совершенно пленившись этим мужчиной-мальчиком,
кто бы он ни был.
— Хмм, — задумчиво промычал он, посмотрев на пустую банку, а затем
на меня. — Трудно сказать. Может, оно настоящее, но, опять-таки, может,
и воображаемое.
— Вот, — сказала я, протягивая ему вторую банку. — Это
настоящее, ручаюсь.
— Почему-то я тебе верю. — И он взял вторую банку и повторил
представление с начала до конца. — Ты знаешь, — глубокомысленно
продолжал он, вытирая губы тыльной стороной кисти, — я думаю, ты права.
А если пиво настоящее, значит, и ты тоже настоящая.
— Пожалуй, да, — согласилась я. — Хотя часто я в этом не
уверена.
— Ты, наверно, иногда чувствуешь себя невидимкой? — спросил он.
У меня екнуло сердце. Никто, никто никогда еще не задавал мне этот вопрос, а
ведь в точности так я чувствовала себя большую часть своей жизни. Он что,
читает мои мысли? Я была просто околдована. Такое чутье! Кто-то понял меня.
Совершенно незнакомый человек только что заглянул мне прямо в душу и увидел
мою суть. От радости, волнения и надежды у меня закружилась голова.
— Да, — слабо кивнула я. — Иногда я чувствую себя невидимой.
— Я знаю, — сказал он.
— Откуда?
— Просто знаю, и все.
— Ясно.
Потом мы оба замолчали, стояли и, слегка улыбаясь, смотрели друг на друга.
— Как тебя зовут? — вдруг спросил он. — Или лучше называть
тебя просто Богиней
Гиннесса
? Если хочешь, можно сократить до БГ. Но тогда
я могу перепутать тебя с какой-нибудь лошадью и попытаться поставить на
тебя, а ты, будем откровенны, совсем не похожа на лошадь, и хотя у тебя
красивые ноги... (тут он остановился, нагнулся вперед так, что его голова
оказалась вровень с моими коленями). Да, ноги красивые, — продолжал он,
выпрямляясь, — но не думаю, чтобы ты умела бегать так быстро, чтобы
выиграть Большой Кубок. Хотя, может, ты пришла бы в первой тройке, так что я
в любом случае мог бы ставить на тебя ... Посмотрим, посмотрим. И все-таки,
как тебя зовут?
— Люси.
— Значит, Люси? — повторил он, глядя на меня зелеными-презелеными
глазами. — Красивое имя для красивой женщины.
Я точно знала, что он ответит на мой следующий вопрос, но все равно решила
спросить:
— Скажи... ты, случайно, не ирландец?
— Разумеется, господи, кем же мне еще быть, как не ирландцем? —
откликнулся он с театрально-преувеличенным ирландским акцентом и выдал какое-
то замысловатое танцевальное па. — Самый что ни на есть, из графства
Донегал.
— Я тоже ирландка, — взволнованно сообщила я.
— По выговору не похоже, — усомнился он.
— Нет, правда, — возразила я. — Во всяком случае, мои
родители оба ирландцы. Моя фамилия Салливан.
— Действительно ирландская, — признал он. — Ты из вида
Пэддиус, подвид Этникус?
— Что-что?
— Ты ирландского происхождения?
— Да, родилась здесь, — согласилась я, — но ощущаю себя
ирландкой.
— Ладно, для меня этого достаточно, — весело заметил он. — А
меня зовут Гас, но друзья для краткости называют меня Огастес.
Я была совершенно очарована. Он нравился мне все больше и больше.
— Чрезвычайно рад нашему знакомству, Люси Салливан, — сказал он,
беря меня за руку.
— А я чрезвычайно рада познакомиться с вами, Гас.
— Нет, пожалуйста! — протестующе вскинув руку, воскликнул он. — Огастес, я настаиваю.
— Если тебе все равно, я бы лучше звала тебя Гас. Огастес так длинно,
что весь рот забивает.
— Я? — с искренним удивлением произнес он. — Весь рот? Ты
ведь только что со мной встретилась!
— Ну, ты же понимаешь, что я имела в виду, — смутилась я,
испугавшись, что мы не поймем друг друга.
— Ни одна женщина до сих пор обо мне такого не говорила, — заявил
он, внимательно глядя на меня. — Ты необычная женщина, Люси Салливан.
Ты, если я могу так выразиться, очень проницательная женщина. И если ты
настаиваешь на формальном обращении, так и быть, зови меня Гасом.
— Спасибо.
— Сразу видно, что ты хорошо воспитана.
— Правда?
— Конечно! У тебя чудесная манера поведения, очень мягкая и вежливая.
Ты, наверно, умеешь играть на фортепьяно?
— М-м-м... нет, не умею, — промямлила я, недоумевая, что заставило
его столь резко переменить тему. Мне хотелось сказать ему, что умею играть
на фортепьяно, потому что я изо всех сил старалась ему понравиться, но
беззастенчиво врать все же боялась: вдруг он тут же предложит сыграть в
четыре руки?
— Значит, на скрипке?
— Нет.
— На окарине?
— Нет.
— Значит, наверное, на аккордеоне?
— Нет, — в отчаянии ответила я. Когда он наконец остановится?
Дались ему эти музыкальные инструменты!
— По твоим запястьям не похоже, чтобы ты играла на бод-хране, но ты,
должно быть, все равно играешь.
— Нет, и на бодхране я не играю.
Да о чем это он?
— Ладно, Люси Салливан, ты совсем меня озадачила. Сдаюсь. Теперь скажи
сама, какой у тебя инструмент?
— Инструмент?
— На чем ты играешь?
— Я вообще ни на чем не играю!
— Как?! Но, если не играешь, то наверняка пишешь стихи?
— Нет, — коротко ответила я и стала думать, как бы сбежать. То,
что происходило, было слишком странно даже для меня, хотя я очень терпима к
странностям.
Но тут, как будто прочитав мои мысли, он положил руку мне на плечо и повел
себя нормально.
— Прости, Люси Салливан, — кротко попросил он, — я виноват. Я
тебя напугал, да?
— Немного, — признала я.
— Прости, — повторил он.
— Да ладно, — заулыбалась я, чувствуя небывалое облегчение. Не
имею ничего против людей неожиданных и даже слегка эксцентричных, но когда
их мелкие причуды перерастают в психопатию, предпочитаю ретироваться.
— Дело в том, что я тут сегодня хорошо поел наркотиков класса
А
, — продолжал он, — и сейчас не совсем в себе.
—
А
, — слабо отреагировала я, не зная, что думать. Значит, он
принимает наркотики? А я как к этому отношусь? Наверное, никак, решила я,
пока он на моих глазах не готовит себе инъекцию героина, — да ему и
негде: в этой квартире явно не хватает чайных ложек.
— Что ты принимаешь? — осторожно спросила я, стараясь не впадать в
обличение.
— А что ты можешь предложить? — рассмеялся он. Затем оборвал себя:
— Опять я начинаю, да? Пугаю тебя?
— Ну, как тебе сказать...
— Не беспокойся, Люси Салливан. Я тяготею к мягким растительным
галлюциногенам или релаксантам, а больше ничего не принимаю. В малых дозах.
И не очень часто. На самом деле, скорее очень редко. В отличие от пива.
Должен признать, что к пиву я питаю искреннюю склонность и готов потреблять
его в любых количествах и в любое время суток.
— Ну, это не страшно, — сказала я. С пьющими мужчинами у меня все
в порядке.
Но тут мне пришло в голову: если сейчас он под воздействием какого-то зелья,
значит ли это, что в нормальном состоянии он не рассказывает байки, ничего
не выдумывает и вообще такой же скучный, как все? Я отчаянно надеялась, что
нет. Было бы невыносимым разочарованием, если б этот великолепный, обая-
тельный, необычный человек исчез, как только из его крови испарятся остатки
наркотика.
— А обычно ты тоже такой? — спросила я. — Ну, выдумываешь,
рассказываешь всякие истории и вообще? Или это от наркотиков?
Он пристально посмотрел на меня сквозь упавшие на лоб волнистые пряди.
Почему, ну почему я никак не добьюсь, чтобы мои волосы так блестели,
позавидовала я. Интересно, каким кондиционером он пользуется?
— Это важный вопрос, не так ли, Люси Салливан? — не сводя с меня
глаз, промолвил он. — От ответа многое зависит.
— Пожалуй, — промямлила я.
— Но я должен быть честен с тобой, — сурово продолжал он. — Я
не могу так вот просто взять и сказать тебе то, что ты хочешь услышать,
верно?
Положа руку на сердце, я не стала бы утверждать, что полностью с ним
согласна. В нашем непредсказуемом и неприятном мире услышать то, что
хочется, было бы и необычно, и очень приятно.
— Пожалуй, — вздохнула я.
— Тебе не понравится то, что я скажу, но это все равно мой нравственный
долг.
— Ладно, — загрустила я.
— У меня нет выбора. — Он легко дотронулся до моей щеки.
— Знаю.
— О! — неожиданно вскрикнул он, театральным жестом широко раскинув
руки, чем привлек к себе беспокойные взгляды всей кухни — даже те, кто стоял
у двери, обернулись к нам и вытянули шеи. —
О, что за паутину ткем,
когда впервые робко лжем!
Ты не согласна, Люси Салливан?
— Согласна, — рассмеялась я, не сдержавшись, — так он был
хорош и безумен.
— Люси, ты умеешь ткать? Нет? В наше время это мало кому нужно.
Умирающее ремесло, забытое искусство. Я и сам, признаться, не умею — руки-
крюки, что поделаешь. Так вот, Люси Салливан, говорю как на духу...
— Надеюсь.
— Слушай же! Без наркотиков я еще хуже! Вот, я это сказал! Наверное,
теперь ты встанешь и уйдешь навсегда?
— Вообще-то нет.
— Но разве ты не считаешь меня ненормальным, горем луковым и клоуном
несчастным?
— Считаю.
— Ты хочешь сказать, что клоуны и ненормальные — твоя публика?
Об этом я никогда не думала, но если уж он спрашивает...
— Да, — сказала я, — пожалуй...
19
Он взял меня за руку и повел через холл. Я шла послушно, не сопротивляясь.
Возбуждение мое росло. Куда он меня тащит? Вот мы протиснулись мимо Дэниэла,
который вопросительно поднял брови и предостерегающе погрозил мне пальцем,
чего я решила не замечать. Сделать мне выговор он еще успеет.
— Присядем, Люси Салливан, — Гас указывал на нижнюю ступеньку
лестницы, — здесь можно поболтать без помех.
Его выбор показался мне не очень удачным: по лестнице вверх и вниз сновали
люди, и движение тут было покруче, чем на Оксфорд-стрит в час пик. Что
происходило наверху, в точности сказать не могу — полагаю, обычный секс по
пьянке с парнем лучшей подруги на пальто этой самой лучшей подруги или что-
то вроде.
— Так вот, Люси, извини, что напугал тебя там, на кухне, но мне просто
показалось, что ты — человек творческий, — начал Гас, когда я наконец
устроилась на ступеньке. — Сам я музыкант и музыку люблю
страстно, — продолжал он. — Поэтому подчас забываю, что не все
чувствуют так же, как я.
— Это же здорово, — в полном восторге сказала я. Какое счастье: он
не только психически нормален, он еще и музыкант, а все мужчины, которые мне
нравятся, всегда оказываются музыкантами, писателями, в общем — подвластны
вдохновению и испытывают муки творчества. Ни разу не влюблялась в человека,
имеющего постоянную работу, и надеюсь не влюбляться впредь. Что может быть
скучнее мужчины со стабильным доходом, знающего цену деньгам и умеющего жить
по средствам?! Лично для меня финансовая нестабильность — сильнейший
возбуждающий фактор. По этому вопросу мы вечно цапаемся с мамой, но в том-то
и дело, что в маме нет ни капли романтики, тогда как я пропитана ею до мозга
костей, причем абсолютно всех костей, какую ни возьми: лучевой, локтевой,
большой и малой берцовой, лонного сочленения (в особенности!), грудинной,
плечевой, обеих лопаток, спинных позвонков всех отделов, ребер в
ассортименте, полного набора мелких косточек плюсны и кисти, двух крохотных
во внутреннем ухе — не помню, как называются, — все начинены
романтикой.
— Так ты музыкант? — оживилась я. Может, потому мне показалось,
что я его знаю: слышала о нем или видела где-нибудь фотографию. —
Известный музыкант?
— То есть?
— Ну, в своем кругу?
— Люси Салливан, я неизвестен в своем кругу, у меня и круга-то нет. Ни
узкого, ни широкого. Я тебя разочаровал, да? Мы только познакомились и уже
находимся в кризисе. Люси, нам непременно надо обратиться за помощью к
специалистам. Посиди здесь, а я схожу за справочником и найду номер телефона
доверия.
— Не надо, — рассмеялась я. — Ничего я не разочарована.
Просто у меня возникло ощущение, будто я знаю тебя, хоть и непонятно,
откуда, и я подумала: если ты известный музыкант, то я тебя где-нибудь
видела.
— Ты хочешь сказать, мы не знаем друг друга? — с потрясенным видом
спросил он.
— По-моему, нет, — хмыкнула я.
— Не может быть, — убежденно сказал он. — Если не в этой, то
хоть в прошлой жизни мы наверняка были знакомы.
— Все это очень мило, — протянула я, — но, даже если в
прошлой жизни мы были знакомы, кто сказал, что тогда мы друг другу
нравились? Меня всегда мучил этот вопрос: ведь если люди узнают друг друга в
следующей жизни, они вовсе не обязательно друг другу приятны, верно же?
— Ты совершенно права, — крепко стиснув мне руку, подхватил
Гас. — Я тоже всегда так думал, но в моей практике ты первая, кто
думает так же, как и я. Ты просто чудо. Но мы-то с тобой уж точно прекрасно
ладили, в какой бы жизни нас ни свела судьба. Мне рядом с тобой как-то
уютно: наверно, ты одолжила мне денег на изломе века, когда я был на мели,
или сделала еще что-нибудь хорошее. А
Гиннесс
еще есть?
Я отправила Гаса к холодильнику, устроилась на ступеньке поудобнее и
принялась ждать. Душа моя пела, счастье переполняло меня. Какой он славный!
Как я рада, что пришла на эту вечеринку — ведь запросто могла и не пойти и
тогда не встретила бы его! Неужели права миссис Нолан, и Гас — тот самый
единственный, тот самый мой человек, которого я столько ждала?
Кстати, где этого единственного черти носят?
Сколько нужно времени, чтобы дойти до холодильника и похитить оттуда
оставшиеся банки купленного Дэниэлом пива? А что, если, пока я сижу тут
разомлевшая и улыбаюсь, как идиотка, он уже убалтывает другую покладистую
девушку, а обо мне забыл?
Я занервничала.
Интересно, сколько еще мне здесь торчать, пока можно будет встать и
отправиться на поиски? Спустя какое время прилично проявить беспокойство?
И не рановато ли он начинает, даже имея дело со мной, заставлять меня
дергаться и ждать?
Мою мечтательную расслабленность как рукой сняло. Мне следовало раньше
понять, что это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Вдруг я осознала,
что все это время вокруг ходили люди, разговаривали, шумели, а я и забыла о
них, пока говорила с Гасом. А что, если они смеются надо мной? Может, Гас на
их глазах проделывал то же самое с тысячами других дурочек? В эту секунду
передо мной уже стоял растрепанный Гас.
— Люси Салливан, — с огорченным видом объявил он, — прости,
что я так долго, но я попал в ужасную передрягу.
— О господи, — рассмеялась я, — что случилось?
— Когда я подошел к холодильнику, какой-то тип примеривался к пиву
твоего друга Донала.
Поставь назад!
— крикнул я.
Нет
, — говорит он.
Еще как поставишь
, — говорю я.
Это мое
, — говорит он.
Не
твое
, — говорю я, а потом, Люси, случилась потасовка, из которой я
вышел с легкими ранениями, зато теперь
Гиннесс
в безопасности.
— Неужели? — в некотором недоумении протянула я, потому что
увидела в руках у Гаса только бутылку красного вина, а пива что-то не
заметила.
— Да, Люси, я пожертвовал собой и спас его. Пусть теперь кто-нибудь
попробует его украсть.
— Ты что сделал?
— Сделал? Разумеется, Люси, я его выпил. А что еще я мог с ним сделать?
— Э-э-э...
Я беспокойно оглянулась через плечо и, конечно же, увидела, как Дэниэл с не
предвещающим ничего хорошего лицом пробирается через холл к лестнице.
— Люси, — кричал он, — какой-то мелкий мерзавец украл...
Тут он замолчал, потому что увидел Гаса.
— Ты! — взревел он.
О боже! Кажется, Дэниэл и Гас уже знакомы.
— Дэниэл, Гас. Гас, Дэниэл, — вяло пробормотала я.
— Это он, — сердито выпалил Гас. — Тот нечистый на руку тип,
который хотел украсть пиво твоего друга.
— Какой же я дурак, — возмущенно тряся головой, воскликнул Дэниэл,
не обращая ни малейшего внимания на обвиняющий перст Гаса. — Просто
идиот, все же было понятно. Люси, и где ты их только находишь? Объясни мне —
где?
— Да пошел ты, ханжа несчастный, — огрызнулась я, не зная, что еще
сказать от стыда и досады.
— Ты его знаешь? — воинственно осведомился Гас. — По-моему,
он не из тех, с кем тебе следует дружить. Видела бы ты, какой...
— Я ухожу, — заявил Дэниэл, — и забираю бутылку вина, которую
принесла Карен.
После чего выдернул бутылку из рук Гаса и растворился в толпе.
— Ты видела? — завопил Гас. — Он опять за свое!
Я честно старалась не смеяться, но сдержаться не могла — видимо, была не так
трезва, как мне самой казалось.
— Прекрати, — выдохнула я, дергая его за рукав. — Сядь и веди
себя прилично.
— Ах, так это я должен вести себя прилично?!
— Да.
— Понятно!
Он замолчал, скорчил свирепую гримасу (насколько можно сделать свирепой
такую славную мордаху) и посмотрел на меня.
— Ну, Люси Салливан, если ты говоришь...
— Я говорю!
Он послушно сел на ступеньку рядом со мной, старательно изображая пай-
мальчика. С минуту мы сидели молча.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но попробовать стоило.
Весь мой словарный запас как-то неожиданно иссяк. Я сидела на ступеньке,
прижатая людским потоком к Гасу, и лихорадочно придумывала, что бы такое
сказать.
— Ну ладно! — начала я излишне бодро, стараясь скрыть неловкость.
Что теперь будет? Раскланяемся, скажем, как приятно было познакомиться, и
разбежимся в разные стороны? Как в море корабли? Очень не хотелось бы.
Тогда я решила задать ему вопрос: людям, как правило, нравится говорить о
себе.
— Тебе сколько лет?
— Я стар, как горы, и юн, как утро, Люси Салливан.
— А поконкретнее можно?
— Двадцать четыре.
— Ясно.
— Девятьсот двадцать четыре, если совсем точно.
— В самом деле?
— А тебе сколько лет, Люси Салливан?
— Двадцать шесть.
— Вот оно как. Ты понимаешь, что я тебе в отцы гожусь?
— Если тебе девятьсот двадцать четыре ты, пожалуй, и на дедушку
потянешь.
— Если не на прадедушку.
— Но для своих лет ты неплохо сохранился.
— Здоровый образ жизни, Люси Салливан, вот что главное. Да еще сделка,
которую я заключил с дьяволом.
— Что за сделка?
Как же он мне нравился, как мне было весело!
— Не стареть ни на год из тех девятисот, что я тебя дожидался, но, если
я сделаю хотя бы шаг, чтобы заполучить постоянную работу, то немедленно
одряхлею и умру.
— Забавно, — сказала я. — Именно это происходит со мной
всякий раз, как я иду на работу, но мне не приходилось девятьсот лет ждать,
когда это произойдет.
— Неужели ты ходишь на службу? — в ужасе спросил он. —
Бедная, бедная Люси, милая моя девочка, как же это? Ты вообще не должна
работать. Тебе следует проводить дни, лежа в мягкой постели в золотом
платье, поглощать конфеты и благосклонно принимать поклонение своих
обожателей.
— Всю жизнь об этом мечтаю, — искренне призналась я.
— Чудесно, — воодушевленно кивнул он. — К слову, о мягкой
постели... С моей стороны будет очень большой наглостью предложить проводить
тебя домой?
Я открыла рот, чувствуя легкое головокружение от тревоги.
— Прости меня, Люси Салливан, — патетически воскликнул он, больно
сжав мой локоть. — Не могу поверить, что я такое сказал. Прошу тебя,
прошу, сотри мои слова из памяти, постарайся забыть, что я вообще их
говорил, что с моих губ сорвалось столь бесстыдное предложение.
...Закладка в соц.сетях
