Жанр: Любовные романы
Земляничное тату
...я бедного Джона Толбоя, который и так
был немного не в себе, мой радостный вопль оказался последней каплей.
— Простите, — ошеломленно пробормотал он. — Я не совсем...
Стэнли за моей спиной нес какую-то околесицу. Его благородный порыв привел к
столь непредсказуемым результатам, что бедняга пребывал на грани
помешательства. Я ему даже посочувствовала. Действительно, что нам стоило
поздороваться и сказать
приятно познакомиться
— мол, в этом обезумевшем
мире остались проблески здравомыслия. Так нет, Джон Толбой выглядел так,
будто я шарахнула его пыльным мешком.
— Сэм Джонс, — подсказала я Джону, постаравшись произнести имя как
можно отчетливее. — Я дружила с вашей дочерью Ким. И в свое время часто
ошивалась у вас дома.
Джон по-прежнему походил на перепуганного безумца.
— Ладно, у меня тогда были зеленые волосы, — покорно сказала я,
понимая, что ничего не остается — только выставить себя полным посмешищем.
Как говорится, взялся за гуж, ну и так далее. — И я носила собачий ошейник.
Вы еще подшучивали над ним.
Беззлобно, впрочем, подшучивал. Потому-то я и не постеснялась ему об этом
напомнить. Мой панковский период длился недолго, но тогда был в самом
разгаре. Чело Джона Толбоя прояснилось.
— Сэм? Саманта! Боже мой! Как поживаешь? — Он обнял меня, затем
отстранил и оглядел с ног до головы. — Впрочем, я и сам вижу. Взрослая и
сравнительно респектабельная! Зеленые волосы я помню так, словно это было
вчера... Это не ты выкрасила Кимми в красный цвет? В нашей ванной? Ее мать
тогда так на тебя разозлилась.
Я поморщилась. Наверное, я сделала ошибку, начав предаваться воспоминаниям о
школьных днях в присутствии сотрудников галереи
Бергман Ла Туш
— вон, как
уши развесили, благодарят судьбу за это отступление от темы дня. Хорошо хоть
Хьюго здесь нет. Уж он точно вытянул бы из Джона Толбоя все унизительные
подробности моего разухабистого прошлого, а потом с наслаждением колошматил
бы меня по самым уязвимым точкам.
— Я должна была сразу вас узнать. Смотрела, смотрела и никак не могла
сообразить, откуда же я вас знаю.
— Много времени утекло, — отмахнулся Джон. — Я ведь тебя тоже не
узнал... Боже мой! — с нежностью повторил он. — Как же ты выросла, Сэм. В
последнюю нашу встречу ты походила на персонаж из
Возвращения живых
мертвецов
.
Так, пора прервать этот сеанс воспоминаний, пока они окончательно не вогнали
меня в краску.
— Как поживает Ким?
— Хорошо, хорошо. В самой что ни на есть
струе
— работает официанткой
в Ист-Виллидж. Там и живет. Ты должна с ней встретиться.
— С удовольствием. Я, собственно, собиралась ее разыскать.
Правда, не таким способом.
— Так ты здесь выставляешься? Замечательно!
Джон Толбой явно приободрился. Приятно, когда тебе радуются, а не вздымают
при твоем появлении распятие над головой, исступленно бормоча
Отче наш
.
Хотя, возможно, сейчас Джон просто цеплялся за любой предлог, чтобы увидеть
мир не в таком мрачном свете. Вряд ли его стоит за это осуждать.
— Это групповая выставка, — скромно сказала я, не желая, чтобы он
неверно оценил мой статус.
Возможно, лет через двадцать, если повезет, мне тоже устроят здесь
персональную выставку. А вдруг кто-нибудь проникнет в галерею и тоже
намалюет на всех моих работах
Шлюха
и
Сука
. Вполне вдохновляющая
перспектива. По крайней мере, ругательства подразумевают, что и в пятьдесят
с хвостиком можно вести насыщенную половую жизнь.
К сожалению, мысль Джона Толбоя хоть и развивалась в том же направлении, но
намертво застряла между персональной выставкой и варварами. Лицо его
вытянулось. Это не просто метафора — кожа вдруг обвисла, а улыбка поблекла и
исчезла.
Он беспомощно оглянулся на жену:
— Не самое подходящее время. Даже не знаю, что сказать.
Я тоже посмотрела на Барбару Билдер и поразилась перемене. До сих пор,
несмотря на потрясение, она вела себя в целом дружелюбно, понимая, что ее
окружают люди, которые не желают ей зла. Теперь же я смогла на себе ощутить,
какова Барбара, когда ее гладят против шерсти. Карие глаза потускнели, она
словно хотела взглядом оттолкнуть меня от себя и своего мужа. И дело было
вовсе не в том, что ей не нравились молодые художники. Пожимая мне руку,
Барбара выглядела вполне радушно, хотя, по всему видно, маневр Стэнли и
слегка сбил ее с толку. Неужто она ревнует Джона?
Впечатление, будто Барбара испытывает ко мне физическое отвращение, было
столь велико, что я едва не попятилась. Что ж, намек понятен. Доступ к Джону
Толбою запрещен.
Это был сильный удар, учитывая мою слабость к стареющим седовласым папикам в
потертых вельветовых костюмах. Ладно, придется собрать волю в кулак и забыть
о нем навсегда.
— Мы сегодня словно на
американских горках
, — пожаловалась я Лоренсу.
— Только-только решишь, что наконец-то сориентировалась, как земля уходит
из-под ног и вновь орешь во все горло.
— Как я тебя понимаю! — Выглядел Лоренс по-прежнему так себе. — Я все
не отойду от этой выходки Стэнли.
Давайте найдем тему повеселее
—
недоуменно повторил он. — Я даже испугался. До сих пор не понимал, что
значит выражение
трещать по швам
. А тут увидел воочию. Стэнли буквально
распадался на части.
— Как он сейчас? В порядке?
Лоренс неопределенно пожал плечами.
— Кто сейчас в порядке? Кэрол отправила Стэна к себе в кабинет, и
теперь он, наверное, треплется по телефону со своим психоаналитиком и
глотает
прозак
, словно мятные леденцы.
Мы тащились за Барбарой, Джоном и Кэрол, которые обходили галерею, оценивая
нанесенный картинам урон. Я увязалась с ними, потому что мое болезненное
пристрастие к несчастьям и разрушениям не позволяло убраться восвояси, пока
не обсосу всю ситуацию до конца, оставив только обглоданные кости.
— Я бы тоже принял таблеточку, — мечтательно сказал Лоренс, — но, увы,
это не поможет. Слишком взвинчен. Кроме того, я уже давно пытаюсь сократить
потребление.
— Господи! — воскликнула я, не веря своим ушам. — И вы еще называете
меня алкоголичкой из-за лишнего стакана
маргариты
? Да вы просто кучка снобов-
наркоманов.
— Взгляните, Барбара, — говорила Кэрол, показывая на особенно
безобразную алую полосу. — Ничего хорошего здесь нет. Масляная краска.
Убрать ее будет очень трудно. Надежда, правда, есть, поскольку вы всегда
используете сильный фиксаж. Но особого оптимизма я бы не испытывала.
Впрочем, я не специалист по реставрации.
— Ну почему они не воспользовались эмульсией, — скулила Барбара. —
Тогда все было бы по-другому!
— Не стоит ждать от мерзавцев подобной заботливости. — Джон Толбой
ссутулился и еще крепче обнял свою коренастую благоверную. — Надо
благодарить Бога, что это не аэрозоль.
Барбара содрогнулась:
— Подумать страшно.
— Действительно, почему не аэрозоль? — прошептала я Лоренсу. —
Баллончик гораздо удобнее.
— Да, но так пятна гораздо выразительнее, — прошипел он в ответ. Я с
радостью отметила намек на вчерашний насмешливый тон. — Ведь краску из банки
можно остервенело разбрызгивать по сторонам. Кляксы выглядят куда
агрессивнее.
— Это точно.
— Нет-нет, я прекрасно понимаю, почему они выбрали именно краску в
банках. — Лоренс все больше и больше приходил в себя. — Ярость и
необузданность, кровь и...
Он уже говорил во весь голос. Кэрол резко обернулась и пронзила его гневным
взглядом. Лоренс покорно затих, а Кэрол кинулась заверять Барбару:
— Немедленно вызову реставратора. Я знаю очень хорошего специалиста.
Возможно, она зайдет сегодня и выскажет свое первое впечатление.
— Было бы прекрасно, — искренне сказала Барбара. — Прошу вас, сразу же
сообщите мне. Я буду ждать у телефона.
— Конечно, Барбара. Мы сделаем все, что в наших силах. И обещаю —
постараемся найти вандала. Даже, если это мой сотрудник.
— Я верю в вас, Кэрол.
Барбара вела себя на удивление послушно. Хотя после зрелого размышления я
перестала удивляться. Судя по всему, она была разумной женщиной: истерика
могла закончиться головной болью и только. А так все с ней тетешкаются,
успокаивают, готовы выполнить любое ее желание. Гораздо приятнее мигрени.
Маленькая процессия — королева Барбара, ее верный супруг, советники и
придворные — проследовала на первый этаж, чтобы оценить положение там. Я
тревожно сглотнула. Внизу все выглядело гораздо хуже. Очевидно, вандал начал
с первого этажа и выплеснул там основной ушат энтузиазма. Верхние залы,
несмотря на кровавые пятна, все-таки не походили на скотобойню.
Зажужжал дверной звонок. Кэрол, которой, видимо, не терпелось заняться
конкретным делом, не стала посылать Лоренса, а сама кинулась к переговорному
устройству. После краткого обмена репликами она отодвинула засов и
распахнула дверь.
— Входите, господа.
В галерею прошествовала парочка разнополых копов — с такой неспешностью,
словно впереди их ждала целая вечность. Кэрол заперла за ними дверь. Парочка
бесстрастно оглядывала зал. Я рассматривала их с интересом, поскольку
никогда прежде не видела американских полицейских в штатском. Подобно губке
я впитывала в себя детали, чтобы поведать о них Хокинсу, своему приятелю из
Скотланд-Ярда.
Эти двое, по-видимому, точно знали, до какого предела можно позволить себе
штатский вид. Примерно так же школьники расстегивают рубашки или подбирают
юбки — ровно настолько, чтобы с миной оскорбленной невинности уверять, будто
их вид в точности соответствует правилам. Оба высокие, массивные; волосы
полицейской дамы собраны на затылке узлом, открывая квадратное лицо, каждый
угол которого можно запросто измерить транспортиром.
Поношенная одежда и кряжистые, слегка расплывшиеся фигуры впечатляли больше,
чем если бы фараоны излучали неудержимую энергию. Их глаза оглядывали
галерею со скрупулезностью полицейской камеры. Наконец женщина проговорила
бесцветным голосом:
— Здравствуйте. Я детектив Тербер, а это детектив Фрэнк. Вы, наверное,
мисс Бергман?
— Совершенно верно. — Кэрол глубоко вздохнула. — Пожалуй, я представлю
вам остальных.
— Прошу вас.
Немногословная женщина почему-то производит более сильное впечатление, чем
малоразговорчивый мужчина. Кэрол неожиданно занервничала.
— Это Барбара Билдер. Художница, выставку которой мы сейчас проводим.
Ее муж, Джон Толбой. Лоренс Дебрэ, один из наших сотрудников. А это Сэм
Джонс, она принимает участие в следующей групповой выставке.
— Приятно познакомиться, — сказал детектив Фрэнк, неопределенно мотнув
головой в нашу сторону. Глаза его остановились на Барбаре, и он неожиданно
оживился. — Должен сказать, мэм, выставка у вас тут что надо. Обычно я не
охотник до современных картинок, но это сильно. Выразительно так, что за
душу хватает. Наверное, называете эту манеру деконструктивизмом, а? Сначала
пишете картины, а потом сами же их портите, да?
Барбара смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Молчание снова
нарушил Фрэнк.
— Поздравляю, мэм! Никогда не видел ничего подобного. Своего рода
искусство и критика в одном флаконе, да? Говорят, что все труднее и труднее
создать что-нибудь оригинальное, но вам это удалось, мисс Билдер. Я поражен.
Вновь повисла тишина. Детективы выглядели озадаченными — с их точки зрения,
Фрэнк произнес неплохую вступительную речь. Ясно, что полицейская парочка
гадала, с какой стати мы столь реалистично изображаем жену Лота: соли,
правда, не хватало, но столпы из нас получились превосходные. Наконец
Лоренс, нервничая, как подросток, едва достигший половой зрелости, дрожащим
голосом проговорил:
— Выставку изуродовали. Это вовсе не задумка художника. Красная краска
— это граффити, оставленные вандалом. Он испортил все картины. Именно
поэтому вы здесь, да? Мы же вас вызвали.
Лицо Тербер осталось невозмутимым, у Фрэнка чуть шевельнулись монументальные
брови. Выходит, правда, что нью-йоркских копов ничем не проймешь. Допусти я
такую оплошность, то с криками стыда и раскаяния унеслась бы прочь, а этим
хоть бы хны.
— Понятно, — сказал Фрэнк, с похвальной легкостью переварив информацию.
Интересно, станет ли он, оказавшись в машине, биться головой о руль,
повторяя
Черт! Черт!
, или для него подобные ляпсусы в порядке вещей?
— Очень любопытно, — продолжал он. — Но нам о вашем вызове ничего не
известно, так ведь? — Он посмотрел на коллегу Тербер, чтобы на всякий
пожарный заручиться подтверждением. Та медленно качнула квадратной головой.
— В таком случае мне следует задать вам несколько вопросов, мисс Билдер.
Он кивнул на ближайшую надпись —
шлюха
. Это душевное слово повторялось с
обескураживающей частотой.
— Кто, по-вашему, мог вас настолько не любить? Возможно, мне следует
поставить вопрос иначе — есть ли такой человек, который не любит вас и
очень, очень сильно не любил Кейт Джейкобсон?
Он оглядел недоуменные лица.
— Мы здесь именно поэтому. Мы из отдела убийств Южного Манхэттена.
Расследуем убийство Кейт Джейкобсон.
Воцарилась звенящая тишина. Затем Кэрол сердито сказала:
— Не говорите ерунды!
— Нам сообщили, что Кейт Джейкобсон здесь работала, — заговорила
детектив Тербер тусклым безжизненным голосом, словно читала прогноз погоды
для моряков. — Прошлой ночью ее убили. Тело обнаружили сегодня утром в
Центральном парке.
Она наблюдала, какое впечатление произвела на нас эта новость, но глаза ее,
шарившие по нашим лицам, оставались все такими же непроницаемо-равнодушными.
— Ее задушили. Точнее, — поправилась она, — удавили. На Земляничной
Поляне.
Глава восьмая
Спустя полчаса я вышагивала по бетонному полу первого этажа галереи. Туда-
сюда, вперед-назад. Словно преступник, томящийся в роскошной камере. В рот я
запихала кулак (сколько поместилось) и остервенело кусала костяшки. Если бы
Лоренс предложил мне антидепрессант, я, несмотря на свои недавние насмешки,
ухватилась бы за всю упаковку обеими руками. Но поскольку никаких лекарств
под рукой не было, пришлось терзать собственную плоть — неплохой способ
успокоиться. По крайней мере, как говорят сторонники нью-эйдж, он позволяет
мгновенно сосредоточиться.
Такого потрясения я еще не испытывала. Но что тут удивительного. Во-первых,
разница во времени, от которой я еще не успела отойти; во-вторых, чужая
страна; в-третьих, рухнувшие надежды на прорыв в моей художественной
карьере. Ничего странного, что я сбита с толку. Добавьте к этому то, что я
практически не знаю этих людей — все равно, что выпихнуть себя на сцену и
заставить играть в незнакомом спектакле, где фарс то и дело переходит в
трагедию и наоборот. Такое напряжение оказалось тяжким испытанием для моих в
общем-то очень крепких нервов. Мне ничего оставалось — либо предаться
самопоеданию, либо разразится пронзительным смехом безумицы, сбежавшей из
ближайшего дурдома.
Кэрол с профессиональным гостеприимством попросила меня посидеть с Барбарой
и Джоном в ее кабинете, пока нас не допросит полиция. Но я предпочла жевать
кулак в одиночестве. И мне не улыбалась перспектива остаться наедине с
Барбарой и Джоном. Вряд ли воспоминания о днях минувших доставят
удовольствие, если Барбара станет метать в меня ненавидящие взгляды.
Детективы Тербер и Фрэнк оккупировали кабинет Стэнли и поочередно
допрашивали всех, кто находился в галерее. Полицейские, вызванные по поводу
вандализма, все-таки появились, но мадам Тербер тут же отправила их
восвояси. Теперь этим делом занимался отдел убийств.
Сейчас детективы беседовали с Кэрол, естественно, пригласив ее первой.
Остальные разбрелись по кабинетам в разной степени потрясения. Лоренс очень
тяжело перенес известие о смерти Кейт. Мне показалось, что он грохнется в
обморок. Будь я получше с ним знакома, непременно отхлестала бы по щекам. А
так пришлось волочить Лоренса в кабинет и надеяться, что он возьмет себя в
руки, когда Тербер и Фрэнк его вызовут. Лоренс дрожал, как деревце на ветру,
и я сомневалась, что две таблетки валиума, которые он проглотил (вот тебе и
уменьшение дозы), помогут прояснить рассудок.
Едва я добилась, чтобы зубы впивались в кулак в такт шагам, как по лестнице
поспешно спустился Джон Толбой. Плотные хлопчатобумажные брюки свободно
болтались вокруг длинных, тощих ног. Вельветовый пиджак и клетчатая рубашка
завершали образ рассеянного профессора. Только трубки недоставало.
— Я за пальто и обратно, — крикнул он через плечо. — По-моему, оставил
его где-то здесь.
Я неохотно вытащила изо рта кулак и обтерла о свитер.
— Сэм! — торопливо прошептал Джон Толбой. — Я лишь хотел перекинуться с
тобой словом... — Он бросил через плечо затравленный взгляд. — Вот.
Он достал из пиджака бумажник, вынул визитку и быстро что-то написал.
— Номер Ким, — объяснил он. — Здесь же наши с Барбарой координаты.
— Спасибо. — Я взяла карточку. — Но почему такая секретность?
Ха-ха, забавные же я вопросики задаю. Надо побыстрее запихнуть кулак
обратно, не то я точно зайдусь в безумном хохоте.
— Барбара — замечательная женщина, — искренне сказал Джон Толбой. — Но
она немного ревнива. Возможно, это слишком сильно сказано...
По-моему, в самый раз.
— Просто она... ты, конечно, знаешь, что я оставил мать Ким ради
Барбары... Именно поэтому и переехал в Штаты. А Барбара... я бы не хотел,
чтобы у тебя сложилось неверное впечатление... просто, когда Кимми приехала
навестить меня, Барбара решила, что я хочу вернуться в прошлое. Кимми очень
любит мать, а потому... В общем, она и так расстроена случившимся, я имею в
виду Барбару... А Ким очень тебе обрадуется. Ты должна ей позвонить. А
может, мы встретимся все вместе. В смысле, ты, я и Барбара. Она обожает
знакомиться с молодыми художниками, помогать им. Она такая щедрая! —
закончил он без тени иронии.
— Это верно, — осторожно промычала я, подумав, что из Джона Толбоя
вышел бы превосходный Шалтай-Болтай — слова, которые он использовал,
означали только то, что они означали, не больше.
— Я должен идти, — поспешно сказал Джон. — Мне не хочется, чтобы
Барбара сидела там одна. Так мы еще свяжемся?
Он улыбнулся мне теплой, дружеской улыбкой, правда, глаза его упорно не
желали задерживаться на моем лице, непрерывно кося в сторону лестницы. В
прежние времена он не был такой тряпкой. В следующее мгновение Джон схватил
пальто со стола Явы и кинулся вверх, яростно шлепая резиновыми подошвами по
металлическим ступенькам в стремлении поскорее воссоединиться с благоверной.
Я посмотрела на визитку. Джон работал критиком в журнале
АртВью
. Название
показалось мне смутно знакомым. Один из тех ослепительно глянцевых журналов,
которые тяжелее подарочных альбомов по искусству — только американские
деньги и американская реклама способна разродиться такими. В Британии Джон
был учителем рисования в обычной средней школе. Женитьба на Барбаре
определенно позволила ему повысить социальный статус. Возможно, он решил,
что свобода воли — не слишком большая цена.
Я сунула визитку в карман и принялась размышлять, что делать дальше. С одной
стороны, надо побеседовать с полицейскими, но когда еще до меня очередь
дойдет. Я наверняка значусь в самом конце списка. Кроме того, как говорят в
здешних краях, я подыхаю от голода. Я посмотрела на часы. Два часа. Не
удивительно. Утром сжевала какую-то невзрачную булочку, но с тех пор прошла
вечность. И только я осознала, что голодна, как мой желудок заурчал
комбайном, готовым вонзить зубы в пшеницу.
Наверняка где-то поблизости можно перехватить сандвич. Желудок перешел на
повышенные обороты. Если я его не накормлю, он примется за мои внутренности.
В мгновение ока рука оказалась на дверной ручке. Я повернула ее, почти
ожидая, что сработает сигнализация, и толкнула дверь.
Снаружи было все так же ясно и солнечно, как и несколько часов назад. Я и
прежде замечала, что когда случается убийство, остальной мир не
переворачивается: люди по-прежнему занимаются своими обыденными делами,
небеса не разверзаются хлябями вселенскими, а прохожие не спешат облачиться
в траур.
С минуту я постояла на тротуаре, пытаясь сориентироваться. Облегчение от
того, что я хоть ненадолго вырвалась на свободу, кружило голову. Нью-
йоркский Сохо напоминал более шикарную версию лондонской Бонд-стрит: галереи
размерами с товарные склады перемежались с дорогими бутиками, в которые Я-Не-Должна-Заходить-Ни-Под-Каким-
Видом. В доме напротив, судя по его угрюмой наружности, располагалась еще
одна галерея. Неожиданно дверь на мрачном фасаде отворилась, и на улицу
вышли два человека в черном. В руках они крепко держали большие
пенопластовые чашки, а над чашками вился парок. Черная одежда служила
отличным фоном для едва заметных клубов пара. Очень приятное зрелище. Я
перебежала улицу и поднялась по ступеням.
Интерьер напоминал какое-нибудь кафе в Ковент-гарден, только увеличенное до
невероятных размеров. Те же черные столы; те же неумелые картины на стенах;
такая же приятная глазу, но неловкая обслуга; та же черная доска, на которой
причудливым почерком перечислялись
вкусные, но полезные для здоровья
блюда; те же объявления о семинарах, посвященных вегетарианству в учении
Юнга. Имелся даже мраморный прилавок, где высились блюда с аппетитной
выпечкой. Вот только в Ковент-Гарден не навешивают на все тарелки бумажки с
надписями
без жира
,
без молока
и
без яиц
. Да и нет там семнадцати
видов кофе — некоторые небось быстрее выпиваются, чем готовятся.
Ощущение дежа-вю усилилось, когда простенький заказ — мокко и большой кусок
морковного пирога — мне пришлось трижды повторить бармену. Он мотал
косичками и мечтательно рассматривал свою очаровательную морду в большом
зеркале на дальней стене. Кретины, возомнившие себя будущими супермоделями
или актерами, во всем мире одинаковы.
Наконец юнец неловко повозился с кофейным агрегатом и выдал мне мокко,
послав своему отражению скромную улыбку триумфатора. Отрезая кусок пирога,
он от сосредоточенности высунул кончик языка. Ну вот, справился,
старательный ты наш. Я поискала глазами свободный столик. Из дальнего угла
кто-то помахал рукой. Неужто мне? Я неуверенно направилась в ту сторону.
Если звали кого-то другого, то буду выглядеть идиоткой, но в незнакомом
городе подобные мелочи меня не волновали.
За столиком сидели Сюзанна и Дон. Я глазам своим не поверила, увидев этот
невероятный дуэт. А еще думала, что моего бегства из галереи никто не
заметит. Сюзанна смотрела на тусклую пленку, затянувшую ее капуччино, у
которого давным-давно осела пена. К кофе она даже не притронулась. Сюзанна
выглядела так, будто не способна проглотить и глотка. Насколько я знала,
известие о смерти Кейт не ввергло ее в слезы. Вместо этого Сюзанна, похоже,
ушла в себя. Движения как у марионетки, которую дергают за веревочки, взгляд
далекий-далекий — глаза все замечают, но ни на что не реагируют.
Рукой мне махал Дон. Перед ним стояли две пустые тарелки, вложенные одна в
другую. Тем не менее, Дон уставился на мой морковный пирог с прямодушием
обезьяны, алчущей последнего куска на чаепитии для шимпанзе.
— Привет, — сказала я, присаживаясь. А что еще можно сказать людям,
пребывавшим в столь разном состоянии. — Я думала, вы еще в галерее.
— В смысле, в морге, — с сарказмом уточнил Дон. — Чего мне там делать-
то? Дерьмо, что ли, со стен соскребать? Так нельзя, ищейки долбаные улики
свои вынюхивают.
— Ты уже поговорил с полицией?
Дон покачал головой.
— Успеется. Подожду, пока они мое досье откопают.
— А ты, Сюзанна?
Я изо всех сил пыталась завязать дружескую беседу. Неверный шаг. Сюзанна
оторвалась от созерцания кофейной поверхности и уперлась в меня взглядом.
Этот взгляд можно было бы назвать полным ужаса, если б Сюзанна не пребывала
в полном ступоре.
— А у них на тебя что-то есть? — спросила я, снова переключаясь на
Дона.
— Да так, вырубил однажды парочку шерифов и проторчал несколько ночей в
обезьяннике. Плохо себя вел... — Дон закурил. Наверняка его признание — лишь
верхушка айс
...Закладка в соц.сетях
