Жанр: Любовные романы
Земляничное тату
...mdash; проорал он. — А ты хочешь сказать,
что твои вертящиеся мобили пробуждают в людях эмоции?
К тому времени я уже так наклюкалась, что меня совершенно не смущал этот
дурацкий разговор.
— Не знаю! Я лишь говорю, что череда эмоций, через которую проходишь,
пока полощешь рот, чтобы избавиться от вкуса тухлого сиропа и чайных опивок,
и одновременно проклинаешь так называемого художника...
— Да черт возьми, не считаю я себя художником! Это просто удобный
термин.
— Плевать! Более поверхностных эмоций трудно себе представить. Да когда
пялишься в телевизор, глядя слащавый сериал, и то больше чувств, чем когда
участвуешь в твоих дурацких хэппенингах!
— Ничего не слышу! Пошли на лестницу!
Я кивнула. Лекс начал прокладывать путь через толпу в баре. Я двинулась за
его широкими плечами, обтянутыми потрепанной бежевой замшей.
До этого я успела заглянуть в танцевальный зал и поспешно ретировалась. Даже
бройлерный цыпленок, оценив положение, с облегчением вернулся бы в свою
клетку — наверняка там просторнее и больше свежего воздуха. И все же здесь
было не так жутко, как в том ночном клубе, куда меня занесло в прошлый раз,
— неподалеку от Риджент-стрит. Там каждый музыкальный отрывок длился секунд
девяносто, впрочем, при полном отсутствии мелодии больше никто и не вынес
бы; в паузах ди-джей свистел в свисток, а толпа отзывалась восторженным
воем, прыжками и бешено размахивала руками. Простой математический подсчет
показывает, что за десять минут такое повторилось шесть раз, а дольше я там
и не продержалась бы.
Еще один серьезный недостаток всех ночных заведений Лондона заключается в
том, что повинуясь какой-то модной причуде, происхождение которой покрыто
мраком, все поголовье их посетителей таскает с собой дурацкие стеганые
куртки, обвязав их вокруг пояса. Так все и отплясывают. Может, какая-нибудь
звезда, типа Голди, и заявилась однажды в таком виде, но наверняка ведь
быстренько избавилась от своего ватника, сдав в гардероб или другое
подходящее место. Зато все остальные словно с ума посходили. Так что
передвигаться в ночных клубах практически невозможно — вокруг все трясут
стегаными одеялами и прыгают словно взбесившиеся кролики из рекламы батареек
Дюраселл
.
— Так о чем мы говорили? Ух ты! Да тут даже орать необязательно. — Лекс
сел на ступеньку и приглашающе похлопал рядом. Я шлепнулась на бетон. — Да,
о чем мы говорили? — повторил он и тут же махнул рукой. — Ладно, хрен с ним.
Проехали.
Он допил виски и посмотрел мне прямо в глаза. Мое бедро прижималось к его
джинсовой ноге, и нельзя сказать, что прикосновение было неприятным. Я
машинально опустила взгляд на башмаки Лекса и вздохнула. Ненавижу эти
дурацкие говнодавы с болтающимися макаронинами шнурков. Под замшевым
пиджаком у Лекса обнаружился еще один пиджачишко — джинсовый, а под ним
футболка. Что ж, хоть одет в моем вкусе. Волосы у него были темные и очень
короткие, наверняка завиваются, когда он их отпускает. Довершали облик Лекса
смуглая кожа и большие темные глаза. В общем, примерно так выглядела бы,
наверное, и я, родись мальчишкой. Только ресницы у него были длиннее, чем у
меня, вот скотина!Лекс имел привычку с невинным видом хлопать густыми
ресницами — такими длинными шелковистыми метелками могла бы даже Твигги
позавидовать. Ну и, разумеется, этот гад прекрасно сознавал свою
привлекательность.
Мел и Роб уже ретировались. Причем Мел определенно не хотелось оставлять
меня с Лексом наедине — за прожитые годы я научилась с полувзгляда понимать
все, что касается полового влечения. Но их с Робом ждали то ли друзья, то ли
подружки, то ли домашние песчаные крысы, в общем, какая-то живность их точно
поджидала, так что чувство долга в этой парочке возобладало, и они убрались
восвояси.
Бедро Лекса все настойчивей прижималось к моему, но ситуация мне не слишком
нравилась. Впереди совместная выставка, а я не люблю гадить у себя на
пороге. В общем, пора допивать пиво и топать домой. В одиночку. Мимо нас
протиснулся какой-то тип, рука моя с бутылкой дернулась, и я наверняка
облилась бы с ног до головы, если бы не Лекс, успевший подхватить бутылку.
Его пальцы коснулись моих и задержались.
— Ура! — прохрипела я, и мы почему-то зашлись от хохота.
Должно быть, все-таки напились до чертиков. Я прочистила горло, мысленно
влепила себе пару пощечин и объявила, поразившись собственному здравомыслию:
— Пора!
— Пора? Ни за что! Сэм, разве можно сейчас смываться? — Лекс
ухмыльнулся. — Я ведь много наслышан о твоей выносливости.
— У тебя есть сомнения? — тут же поддалась я на провокацию.
— Никаких. — Он посмотрел на часы. — Черт, еще только час! Ты же не
можешь отчалить в такую рань.
— Мне действительно пора домой! — предприняла я еще одну жалкую
попытку.
— Знаешь что... — И Лекс с удвоенной силой захлопал метелками-
ресницами. — Давай по коксу, а? Это тебя взбодрит.
Вот-вот, меня заставил остаться кокаин, а вовсе не красивые глаза Лекса
Томпсона.
Клянусь!
Крошечная кабинка в женском туалете была выкрашена в лимонный цвет. Давно не
мытые стены покрывал толстый слой граффити, среди которых попадались вполне
остроумные надписи. Уборная в струпьях краски напоминала больного в
последней стадии псориаза — этим глубокомысленным замечанием я поспешила
поделиться с Лексом. Но он ничего не понял, да и откуда с его-то умишком
знать такие высоконаучные медицинские термины. Впрочем, оправдание ему все
же имелось, поскольку его умишко в тот момент был занят тем, как был
половчее поделить порошок. Лекс развернул лист, вырванный, похоже, из какого-
то кретинского футбольного журнала (на всю страницу красовалась жуткая рожа,
перечеркнутая надписью
Новый век — новый герой!
), старательно выложил две
дорожки порошка прямо на грязной крышке сливного бачка и провозгласил:
— Дамы вперед!
— Я вместо них сгожусь? — осведомилась я, наклонилась и быстро втянула
в себя полоску. Кокаиновая резь хлестнула по ноздрям. — Сильная штука, но
жаловаться грех.
— Ага! — с энтузиазмом согласился Лекс. — Славно!
Он нагнулся, и я смогла полюбоваться им с тылу. А что — зрелище вполне
ничего. Он быстро втянул в себя остатки кокаина, повозил по фаянсу пальцем и
деловито втер в десны остатки порошка вместе с унитазной грязью. Новый
герой, а значит — и новая гигиена.
— Вот и приехали!
И Лекс поцеловал меня.
Это был вовсе не вежливый поцелуйчик, это был полноценный засос, когда
девушку прижимают к стенке и лезут руками куда попало. П. Г. Вудхауз назвал
бы его полудурским подходом, в противоположность трубадурскому. А я называю
это без церемоний — свинство. Со стыдом должна признаться, что на поцелуй я
самозабвенно ответила, позабыв об антисанитарном состоянии полости рта
Лекса. Виной всему внезапность натиска и мое опьянение. Мы ввинтились в
крохотное пространство между унитазом и стеной, сминая одежду и исступленно
облизывая друг другу миндалины. Моя голова уткнулась в стенку, на волосы с
шелестом посыпались чешуйки краски. Его руки заскользили вниз, восторженно
разглаживая на моих бедрах юбку.
— М-м, какая аппетитная, — мурлыкал он мне в шею, теребя юбку, как котенок теребит маму-кошку.
Слова его почему-то прозвучали фальшиво. Чувствовалась в них какая-то
неловкость, точно мы снимались в порнофильме, и Лекс произнес их в камеру. Я
немного отстранилась, и увидела на его лице такое самодовольство, что мои
пальцы сами отдернулись от его ширинки, будто их током шарахнуло. Никто и
никогда не посмеет считать меня своей добычей!
— А ты руки перед едой не забыл вымыть?
Я поправила пуловер и удовлетворенно отметила, что самодовольство сползло с
лица Лекса. Более того, физиономия его стала на редкость тупой, что,
признаться, шло ему больше. Глаза широко распахнуты, губы недоуменно
приоткрыты.
— Эй-эй-эй! Что за фигня? Ты куда?
Он притянул меня к себе, потерся о мою щеку. Ну вот, в ход пошли
романтические уловки. Но они не смягчили ни мое сердце, ни прочие органы.
— Прости, пупсик, — хмыкнула я. — Мне пора.
— Что? — тупо повторил он. — Сэм, нельзя же так. Давай! Все было так
хорошо, крошка.
Крошка! Можно подумать на дворе семидесятые.
— Ты что — переслушал
Горячего Шоколада
? — спросила я, поправляя юбку
и стряхивая с головы грязно-желтую перхоть штукатурки.
— Да что случилось? Эй... — Он попытался поцеловать меня в шею.
Ощущение приятное, но я, как подобает приличной девушке, не поддалась на
провокацию. — Мы и после этого можем остаться друзьями...
Терпеть не могу таких фраз.
— А кто сказал, что мы сейчас друзья? — поинтересовалась я, аккуратно
протиснулась мимо Лекса и вышла из кабинки.
Тут как нельзя кстати в туалет ворвались две разгоряченные девки. Вокруг
задниц у них, конечно же, болтались неизменные ватники, и в крошечном
проходе тут же возникла пробка.
— Не, ну я больше не могу, — негодовала одна. — Хоть прям там заваливай
его, но он мне по барабану, врубаешься, сестра?
Вторая девица рассмеялась:
— Ну тебя и скрючило, подруга!
И тут на меня снизошло вдохновение.
— А у нас тут все удобства, — я многозначительно кивнула в сторону
кабинка. — Не отходя от кассы!
Девицы сипло загоготали.
— Ты как, Шиззи?
Ответа я уже не слышала, поскольку улизнула за дверь.
Эта Шиззи даже без ватника была размером с дом. Лексу лучше побыстрее
сматываться, если он не хочет подвергнуться грубым надругательствам. Как
только очаровашка Шиззи зажмет беднягу между унитазом и стенкой, настанет
его смертный час. Говорить, что у него волосатая спина, я не стала. Такое
впечатление, будто под футболкой мохеровый свитер. Да ладно, сама сейчас все
узнает. Полное самообслуживание.
Но мое воодушевление по поводу того, как я обставила свое исчезновение со
сцены, скоро сошло на нет. Я откинулась на подушку, вцепилась зубами в
простыню и жалобно застонала. Но вовсе не потому, что воспоминания о Лексе
разожгли плотские желания. Нет, меня сжигало позором. Господи, и надо же
было так вляпаться! Стыд и срам. Трудно представить что-то хуже. Ты
целовалась — Сэм, оставь свои увертки и посмотри в глаза жестокой правде —
ты целовалась в сортире с МБХудаком! Разве можно после этого жить?
И главное — что я теперь скажу Хьюго?
Глава вторая
— Ты собираешься рассказывать Хьюго? — Именно так сформулировал вопрос
Том, заглянув ко мне на следующий день.
Я не могла отрицать, что мысль сделать вид, будто этого мелкого, но
прискорбного сортирного инцидента вообще не было, не привлекает меня. Нет, я
едва противилась ей, но сначала требовалось оценить вероятность того, как
скоро правда всплывет наружу, и не станет ли потом история выглядеть еще
отвратней.
— Дело в том... — пробормотала я, доливая в водку тоник. С коктейлем в
руке я чувствовала себя куда искушеннее и утонченней, нежели присосавшись к
бутылочному горлышку. — Дело в том, что Хьюго хорошо улавливает, когда
происходят подобные истории. А уж увидев меня в компании с Лексом...
Насколько я раскусила этого типа, он либо станет подчеркнуто меня
игнорировать, либо, идя на поводу у собственнического инстинкта, попытается
снова меня заарканить. И то, и другое будет бросаться в глаза, а уж Хьюго с
его маниакальной наблюдательностью поймет все с первого взгляда. С тем же
успехом мы с Лексом могли бы прогуливаться, размахивая неоновыми плакатами
Мы недавно облизывали друг другу миндалины
и показывать друг на друга
пальцами.
— А Хьюго действительно такой наблюдательный? — завистливо спросил Том,
резко меняя тему.
Будучи поэтом, он считал, что обладает монополией на меткие наблюдения,
проницательность и знание тонкостей человеческой натуры. Полнейшая чушь,
разумеется. Но описание растений ямбическим пентаметром у него получалось
весьма неплохо.
— У Хьюго потрясающий нюх на все, что связано с сексом, — призналась я.
— А также кое с чем другим. Он говорит, что взирает на мир отточенным
актерским глазом.
— Сэмми, я тебя умоляю. Только не
отточенным глазом
! — Том
содрогнулся. — Что за кошмарная метафора! Ты только представь, как будет
выглядеть отточенный глаз.
Я послушно представила.
— Мда.
С тех пор, как несколько месяцев назад Том опубликовал первый сборник своих
стихов (посвященных большей частью флоре и фауне Индии, которую он посетил в
прошлом году, а в качестве побочной темы — уныние и безысходность), он стал
совершенно невыносим — днями напролет сторожит, как бы кто не брякнул
нелепую метафору.
— Я одного не могу понять: почему ты так переживаешь, — посетовал Том.
— Тебе-то что? Ты ведь делаешь ноги, как только парень, с которым ты
трахаешься, заводит нотации о том, что нельзя обжиматься в сортире с
посторонними? Честное слово, Сэм, я всегда полагал, что для тебя это одно из
основных прав человека, наряду с правом не подвергаться пыткам и правом на
канализацию.
Индия навсегда запечатлелась в памяти Тома дизентерийной угрозой. Он потерял
там пятнадцать килограммов и теперь зациклился на канализации.
— Дело в том, — вновь повторила я, полоща в водке с тоником дольку
лимона (заметьте, дольку лимона. Еще немного и я заведу себе столик на
колесиках и шейкер.) — Дело в том, что мне совсем не хочется, чтобы Хьюго
обжимался с какой-нибудь актриской в вонючем шекспировском пабе.
— Так брось его и все дела! — отмахнулся Том. — Рано или поздно ты же
все равно его пошлешь, разве нет? В чем тут проблема, Сэмми? Ты ведь Дон-
Жуанита из Камден-тауна. Наверняка ты трахнула в сортирах больше парней, чем
у меня было девушек за всю мою жизнь. — Он скорбно помолчал. — Ну вот,
теперь у меня депрессия. Неужели все так и есть? Давай подсчитаем.
Зажмурившись от напряжения, он начал вполголоса бормотать женские имена и
загибать пальцы.
— Ты ничего не понимаешь, Том! — раздраженно сказала я. — Мне нравится
Хьюго.
Он потрясенно уставился на меня, тут же бросив считать свои амурные победы.
— Он тебе нравится? Что ты хочешь этим сказать?
— То, что он мне нравится! — отрезала я.
— Так ты хочешь сказать, что ты...
— Он мне нравится! И все! Мы можем оставить эту тему в покое? — Вне
себя от смущения, я залпом проглотила водку и с размаху плюхнулась на диван.
— Ох! — Я потерла зад.
— Тебе пора заменить эти чертовы пружины.
— Знаю.
— Так, — вздохнул Том, подливая мне еще водки. — Он тебе нравится. Ну и
ну! Никогда бы не подумал, что доживу до этого дня. Кто-то по-настоящему
нравится Сэмми...
— Заткнись, ладно? Отвали. И вообще! — Я отвергла предложенную бутылку
с тоником и одним махом влила в себя чистую водку. К черту искушенность. В
жизни порой наступают такие моменты, когда нужно отказаться от излишеств и
сосредоточиться на чем-то одном. — И вообще, я думала, что вы с Хьюго
отлично ладите. У тебя же вроде не было к нему претензий.
Том не испытывал особенной симпатии к Хьюго. Признаю, тот порой умеет
действовать на нервы. Но я подозревала, что Том видит в Хьюго человека,
способного справиться со мной — вот эта черта уже действовала на нервы мне,
— а потому готов закрыть глаза на все его недостатки.
— Да, особых претензий к нему нет. Я бы с радостью сказал, что Хьюго
славный, но это не так. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Впрочем,
назвать славной тебя у меня тоже язык не повернется. Так что все по
справедливости. На самом деле, — Том мечтательно прикрыл глаза, — мы с ним
классно потрепались о футболе, пока ты бегала за выпивкой.
— Вы с Хьюго трепались о футболе?! — Я изумленно уставилась на него.
Единственный вид спорта, который, на мой взгляд, способен интересовать Хьюго
— это аристократичный крикет. Я подозревала, что в этом он подражает Псмиту.
Но футбол лишен изящества и тонкости, на которую мог клюнуть Хьюго.
— Ага. Говорю тебе, мы классно потрепались.
Я решила свернуть эту тему. По всей видимости, Хьюго изощренно издевался над
Томом, а этот наивный тупица ничего не понял.
— Как у него дела? — спросил Том, под влиянием футбольных воспоминаний
преисполнившись симпатией к Хьюго.
— До сих пор все было неплохо.
Хьюго состоял в труппе Королевского Шекспировского центра в Стратфорде-на-
Эйвоне. Он туда угодил после того, как успешно сыграл Эдмунда в
Короле
Лире
. Сейчас Хьюго играл одновременно Бероуна в
Тщетных усилиях любви
и
Фердинанда в
Герцогине Мальфи
. Между прочим, отличное сочетание: остроумец-
интеллектуал и порочный убивец. И в обеих ролях он будет запредельно
сексуален. Но теперь и этого счастливчика, похоже, настигла Немезида.
— Хьюго начал репетировать новую пьесу, — сообщила я, — и уже ненавидит
ее всей душой.
— Как называется?
— Не помню. Жутко тупое название. Хьюго называет ее не иначе как
Трах-
перетрах
. Он играет сутенера, который влюбляется в одного из своих мальчиков-
проституток, но юнец оказывается настоящим извращенцем и обожает, чтобы его
насиловали. А сестричка этого юного мазохиста влюблена в Хьюго — в сутенера
то есть. В общем, Хьюго поколачивает ее, чтобы ублажить юнца, который
ненавидит родственницу — любимая мамочка совратила его, а не сестру, чистую
и непорочную. Но Хьюго не подозревает, что папаша его подопечных
приторговывает наркотой...
— Хватит! Господи. — Том вскинул руки. — Одна надежда, что пьеса хорошо
написана. Иначе это просто дешевая конъюнктура.
— Да ты просто напыщенный сноб. Впрочем, я с тобой согласна.
В своем новом амплуа подруги подающего надежды актера я прочла больше пьес,
чем за всю предыдущую жизнь. В основном это были суровые драмы, где от
актеров требовалось беспрестанно материться — верное доказательство, что
автор пьесы молод, склонен к бунтарству и не говорит родителям, когда
вернется домой. За парой исключений все авторы были мужчинами. Женские
пьесы, которые мне попадались, были не такими чудовищными и потому не
вызывали столь восторженного шока, как пьесы нынешних рассерженных молодых
людей, но если я увижу еще одну слезливую пьеску про
дочки-матери
, клянусь
— выкопаю из могилы собственную мамочку и устрою над ее гробом сатанинскую
мессу.
Основная черта всех мужских пьес заключалась в том, что там имелся ровно
один женский персонаж, и по ходу дела этот женский персонаж должен был либо
оголиться до пояса, либо прогуливаться время от времени, сверкая голым
задом, либо и то, и другое вместе. Все эти драматурги-интеллектуалы первым
делом извещали, что женский персонаж не носит трусиков и обладает
выдающимися сиськами. Дальше — просто: зрители, затаив дыхание, ждут, когда
этот женский персонаж заголится.
Том поначалу в ответ издавал вполне разумный бубнеж, а потом вдруг оживился
и спросил — почти с той же тонкостью, с какой Джим Кэрри изображает
удивление — где именно женский персонаж оголяется целиком и полностью. Я
свирепо ухмыльнулась и уже собиралась всласть поизмываться над ним, обрушив
на него забойные метафоры, сравнивающие вульву с анютиными глазками, но
помешал звонок в дверь, и Том на время избежал моих когтей.
— Привет!
Это была Джейни, другая моя лучшая подруга.
У нее за плечами, как всегда, болтался огромный ранец, а в руках она держала
пакет из супермаркета
Марк и Спенсер
, который соблазнительно позвякивал и
шуршал. Не став дожидаться, когда Джейни переступит порог, я выхватила у нее
пакет. Его содержимое наверняка куда интереснее, чем сценарии, которыми под
завязку набит ранец.
— Как ты похудел! — воскликнула она, бросаясь к Тому, которого не
видела после его возвращения из Индии.
— Побывал в Диареябаде, — вздохнул Том. — Это такой городишко в штате
Поносорат. Потеря веса гарантирована. Чтобы не помереть, приходится хлестать
целыми днями воду, но это единственный минус, а так — нет лучше средства
похудеть, чем посетить благословенную Индию. Бог мой, Джейни! А ты-то как
исхудала! Я тебя даже обнять теперь смогу! — Том взял Джейни за плечи и
оглядел ее с ног до головы. — Что случилось? У тебя тоже была дизентерия?
Джейни самодовольно улыбнулась. Из жирной рубенсовской красавицы она за
последний месяц превратилась в простую пышку Ренуара. Несмотря на округлые
формы, Джейни производит впечатление эфемерного создания: необычайно бледная
кожа и светлые вьющиеся волосы придают ей хрупкость, которая подчеркивается
изящной линий скул.
— Много работы, — сказала она с нарочитой небрежностью, которая не
ввела нас в заблуждение. — Есть некогда.
— Джейни — ПРОДЮСЕР НА БИ-БИ-СИ! — объявила я, поскольку с Джейни явно
случился припадок скромности. — Она только что закончила съемку своего
первого сериала.
— Так это же здорово! Поздравляю! — Том сжал Джейни в объятиях. — Это
потому ты такая нарядная? Куда делись хипповые накидки, побрякушки, фенечки
и прочая дребедень? Неужто придется привыкать к твоим элегантным туалетам?
С братской фамильярностью Том дернул за серебряные бусы ручной работы,
болтавшиеся у Джейн на шее — своими повадками он напоминал гориллу,
подумывающую, не попробовать ли эти шарики на зуб. Ловкости в пальцах Тома
было не больше, чем в связке бананов. Иногда меня гложут сомнения, все ли у
него пальцы на месте.
— Отвали, балбес! — Джейни шлепнула его по руке. Том с обиженном видом
отодвинулся. — Сэм, как насчет выпивки? У меня с собой отличное белое вино.
Таким деликатным способом Джейн давала понять, что предпочитает избегать
пойла, хранящегося у меня под раковиной.
— Уже открыто.
Я протянула ей бокал и, вскрыв пакетик с фирменными чипсами, высыпала их
прямо на стол.
Джейни с отвращением уставилась на горку.
— А миски у тебя что, нет?
— Вообще-то есть...
Джейни прекрасно поняла, что я имею в виду.
— Ладно-ладно. Не буду спрашивать, какую дрянь ты в ней разводила. Мм-
м... — Она с наслаждением отхлебнула вина. — Очень недурно. Ну, Том. Как
тебе Индия? Помимо дизентерии?
Том страдальчески глянул на нее:
— Ты не читала мою книгу? — спросил он скорбно.
Джейни виновато покосилась на меня.
— Ох, прости. Съемка в Уэльсе отнимала все мое время. Прости,
пожалуйста. Сегодня же куплю. — Она запнулась. — А разве ты написал путевые
заметки? Я думала, ты у нас по части поэзии.
— Стихи, стихи, — успокоила ее я.
Том все равно бы не ответил, поскольку погрузился в глубокое уныние. Еще бы
— Джейн не купила его поэтический сборник
Так близко/слишком близко
. (Я
говорила Тому, что деструктивная пунктуация вышла из моды еще десять лет
назад.) Там скрупулезно описан разрыв отношений между Томом и девушкой,
которая поехала с ним в Индию. Отличное руководство в стихах для тех, кто
отправляется в дальнее путешествие вместе с предметом воздыханий — о чем с
ним можно разговаривать, а каких тем лучше избегать. После тщательного
изучения жутких и гнетущих событий, правдиво воспетых беднягой Томом, у
читателя складывается впечатление, будто в Индии можно разговаривать только
о цветах. А ботанические сравнения с вульвой — просто колоритная приправа.
— Том с Алисой, — заговорила я, решив как можно короче изложить суть
болезненной темы, — расстались в Индии, и книга в основном посвящена...
— Она меня бросила! — с горечью поправил Том.
Он забился в кресло и, свесив голову на грудь, разглядывал ботинки. Хорошо
мне знакомый темно-синий свитер, прежде жизнерадостно оттопыренный на
небольшом, но крепком животике, теперь свободно болтался, словно из тела
Тома выпустили воздух. Жалкое зрелище: раньше Том выглядел куда симпатичнее
— этакий увеличенный вариант уютной плюшевой гориллы. Даже его крепко сбитая
ирландская физиономия осунулась, а подбородок заострился.
— Ладно, — продолжала я, — Алиса бросила Тома...
— Ради американского хиппаря с козлиной бороденкой!
— Бородка, как и вообще растительность на лице этого парня, сильнее
всего бесит Тома,
...Закладка в соц.сетях
