Жанр: Любовные романы
Земляничное тату
...ду чай из чая? Я его больше не пью. Танин очень вреден.
— Даже жалкого пакетика в шкафу не завалялось? — взмолилась я.
Ким покачала головой.
— Да и какая разница? Все равно нет ни молока, ни сахара. Я бы не
смогла приготовить правильный чай.
— Нет молока?
— Только соевое. Но у него не тот вкус.
Я уронила голову на руки и простонала:
— Ким, что с тобой стало? Этот город высосал все твои мозги, ты
превратилась вфизкультурницу и фанатичку обезжиренной жратвы.
— Нет, Сэм, не будь такой! Такой быть нельзя! — оборвала меня Ким.
Эту дурацкую фразу мы давным-давно позаимствовали из одного позабытого
телесериала семидесятых годов и нагло присвоили. От знакомых до боли
интонаций голова моя поднялась, словно ее дернули за ниточку.
— Я — по-прежнему я! — воскликнула Ким и расплылась в обворожительной
улыбке.
— Да, но тебя все меньше и меньше, — скорбно заметила я.
День выдался жаркий. Ким была в коротком топе — помесь лифчика от купальника
и обрезанной футболки; отполированный, совершенно плоский живот был
выставлен на всеобщее обозрение. Тренировочные штаны плотно облегали бедра
Ким; когда она повернулась, чтобы снять с плиты чайник, мне стало ясно:
ягодицы у мой подруги нынче сделаны из стали. Ее кожа блестела, а короткие
волосы сияли здоровьем и дорогим ополаскивателем.
— Во всяком случае, тело свое ты изменила полностью, — сказала я,
плюхаясь в надувное кресло из розового пластика.
— Долгие годы упорного труда, — отозвалась Ким. — Так ты будешь чай?
— Давай тот, что с шипами. Кстати, мне нравится, как ты тут все
обставила.
Солнечный свет ласкал выкрашенный белой краской пол. Топчан, покрытый
искусственной овчиной, по ночам, превращался, должно быть, в кровать. Над
ним висело полотно — ярко-розовый кочан цветной капусты на белом фоне. На
серебристых полочках Ким любовно разместила коллекцию кукол Барби и Синди, а
рядом с кроватью высилась стопка книг по культуризму. Классические контрасты
современной женщины.
— А ты помнишь кукол Маргариток? — предалась я воспоминаниям. — Ты все
время пыталась найти кукол в нарядах от Мэри Куонт?
— Черт, да сейчас они превратились в настоящие коллекционные раритеты.
Помнишь, для них продавался целый чемодан с одеждой, в углу еще наклеена красно-бело-
желтая маргаритка. Но в Штатах Маргариток не найти.
Ким протянула мне кружку.
— Только не ставь на кресло, а то пластик расплавится, и кресло лопнет.
— Никак не могу взять в толк, — я отодвинула руку с кружкой подальше от
розового пластика, — почему вы здесь живете в крошечных однокомнатных
квартирках. Можно ведь объединиться с кем-нибудь и снять большую. За те же
самые деньги — гораздо больше места.
Ким села на пол, прислонилась к топчану, и подула на чай.
— Все слишком заняты, чтобы еще и приспосабливаться друг к другу.
Каждому хочется отдельную конуру, куда можно приползти в конце рабочего дня.
Кроме того, в Нью-Йорке суровые нравы. Друзей здесь сжирают, как жареную
картошку. Каждый хочет чувствовать себя свободным, чтобы без сожаления
избавляться от того, кто тебе больше не нужен.
— Ты это серьезно?
— Разумеется. В Нью-Йорке люди — твое оружие, их используешь, чтобы
пробиться. К тому же, здесь достаточно выйти за дверь, чтобы встретить
знакомого. В Ист-Виллидж я могу наткнуться на одного и того же человека
четыре раза на дню. Да и баров много. Словом, если тебе нужна светская
жизнь, то с этим проблем не возникает.
— Именно так ты познакомилась с Кейт и Явой?
— Угу. Точнее, Кейт встречалась с Лео. Через него я с ней и
познакомилась.
В голосе Ким послышался легкий холодок. Я насторожилась.
— Кейт тебе не нравилась?
— От тебя ничего не скроешь, — вздохнула Ким. — Нет, не нравилась. Мне
казалось, что она плохо обращается с Лео. Из-за нее он стал недолюбливать
женщин. Лео по-настоящему запал на Кейт. Мне всегда казалось, причина
отчасти в том, что она работала в галерее, но... Ладно, наверное, я себя
обманываю, — печально улыбнулась Ким, поймав мой взгляд. — В общем, когда
Кейт бросила Лео, он стал мрачным и нелюдимым. И как-то раз я объявила, что
больше не хочу его видеть, потому что он сливает на меня весь свой
мизантропический яд. Потому-то я и разозлилась, когда мы встретили его в
парке.
— Помню.
— Но, похоже, Лео оттаял, — признала она. — Правда, в парке меня больше
волновало, как бы побыстрее забраться в штаны Лекса, чем как ведет себя Лео.
— Хорошо оттянулась?
— Еще бы! — Ким рассмеялась. — Впрочем, сегодня я прогнала его в
гостиницу. Захотелось побыть одной.
— Зрелое решение.
— А то сама не знаю.
— Так что за новость тебя так взволновала?
— Вот черт, совсем забыла! — Ким выпрямилась и поставила на пол кружку
с чаем. — Ты ведь знаешь, что мы вчера ходили в полицию? Точнее, Лекс ходил.
Они продержали его целую вечность, от скуки я чуть с ума не сошла. Но ты ни
за что не догадаешься, что там Лексу сказали.
Ким выдержала паузу. Я послушно покачала головой.
— Убитого парня звали Дон? Похоже, он знал убийцу Кейт или человека,
устроившего погром в галерее, а может даже обоих, и решил подзаработать
шантажом.
— Откуда им это известно?
— Дон снимал квартиру вместе с приятелем и задолжал тому за аренду. Но
несколько дней назад он по пьяной лавочке похвастался, что скоро у него
появится целая куча денег.
— Раз копы поделились такой информацией с Лексом, значит, они
закидывает удочки по всем направлениям, — сказала я. — Полиция зашла в тупик
и пробует разные версии — только и всего. Зная Дона, должна сказать, что
предположение не лишено смысла. — Я вспомнила презрительную улыбку Дона,
вспомнила, как он раздражал Сюзанну, да и меня тоже. Дон был из тех людей,
что любят выведывать чужие секреты. — Да, он вполне сгодится на роль
шантажиста. Наверное, в тот вечер Дон задержался в галерее допоздна и
слышал, как вошел любитель граффити.
— Черт, в этом городе каждый мнит себя художником, — вздохнула Кейт. —
Режиссером, модельером, художником. Все мы тут стремимся к успеху. А еще
есть Писатели-Актрисы-Скульпторы-и-Тому подобные. Я их называю ПАСТЬ.
— Неплохо, — оценила я.
— Ну что, подруга, могу я еще ввернуть словечко, а?
Мы улыбнулись.
— Но жить тут тяжело. Столько людей на таком крошечном островке, и
каждый вкалывает изо всех сил, чтобы чего-то добиться... Господи, иногда я
спрашиваю себе, зачем мне все это нужно.
— Ну, если твоя мачеха сумела пробиться со своими индустриально-
помойными картинами, то и ты сможешь.
— Моя мачеха лезла наверх, трахаясь и обманывая направо и налево, — с
горечью возразила Ким. — А когда она забралась туда, куда стремилась, то
выкрала у нас папу и отравила его разум. Не верится, что один человек может
так управлять другим. Большую часть времени папа сам не свой. Настоящий
зомби. Боже, как я ненавижу эту стерву! — Ким с силой выдохнула. — Ф-ф-фу,
пора сменить тему! А то и самой свихнуться недолго! Почему вчера не пришла в
бар? Я тебя ждала.
— Черт!
О вчерашнем вечере я и забыла. Надо все рассказать Ким. Если Мел пустится во
все тяжкие — или уже пустилась? — нельзя держать Ким в неведении. Она первая
может пострадать. Если не считать самой Мел.
Я вкратце пересказала события вчерашнего вечера. Ким отнеслась к рассказу спокойнее, чем я ожидала.
— Знаешь, в этой жизни всякая фигня случается. Бывает, что люди сводят
друг друга с ума. В этом городе на такое и внимания не обращают.
— Все равно, будь осторожна. У Мел сейчас не все дома.
— Ладно. Бедная. Лекс ни словом о ней не обмолвился.
— С какой стати? — резонно спросила я. — Не станет же он исповедоваться
тебе во всех своих перепихонах за последние два месяца.
— Да я не о том. Лекс не сказал, что Мел будет на выставке. Мог бы
предупредить. Он, конечно, не знал, что она за ним следит, но после затяжной
телефонной осады мог бы о чем-то догадаться.
— Ты ведь знаешь мужчин, Ким. Зароют голову в песок, а потом жалуются,
что в глазах свербит.
— Это верно, черт побери.
— Так что у тебя с Лексом? — спросила я, сгорая от любопытства. — Это
серьезно?
— Не знаю... Пока я просто оттягиваюсь. Наверное, пока не готова
встречаться с кем-нибудь всерьез. Мне не так давно досталось — до сих пор не
отошла.
Уж не Лео ли она имеет в виду?
— Конечно, — Ким лукаво улыбнулась, — Лекс хорош в постели, но не
настолько, чтобы его преследовать.
Мы расхохотались. Вот это была настоящая прежняя Ким.
— Надо быть истинным кладом, чтобы тебя преследовали после одной-
единственной ночи любви. Надо быть таким... таким...
— ...классным, что пальчики оближешь! — подхватила я. Еще одна любимая
фраза из нашей юности.
Ким вставила в магнитофон кассету. Раздались первые аккорды
Медлительности
, нашей любимой песенки
Сестер Пойнтер
. И вскоре наши
завывания неслись по всему Ист-Виллиджу.
— Если я хочу ВСЮ НОЧЬ... — орала Ким.
— Он говорит:
НЕ ПРОЧЬ
! — выла я в ответ.
— Не экстаз НА МИГ, а счастье НАВСЕГДА.
— На уме у МЕНЯ-А-А-А..., — проорали мы хором голосами, отвратными, как
у девок из
Бананарамы
.
Мы с Ким не стыдились друг друга. Не боялись показаться смешными или
нелепыми. В свое время мы такое вытворяли на пару, что теперь нас ничем не
проймешь.
Увы, с выводами я спешила. Но некоторые события невозможно предвидеть. Даже
помесь мисс Марпл с гербицидом порой бессильна...
Глава двадцать третья
Спустя примерно час с вежливыми разговорами наконец-то было покончено. За
вполне приличную сумму купили одну из картин Мел, остальные участники
выставки честно пытались порадоваться успеху коллеги. Благо, этому
способствовало изрядное количество алкоголя, перекочевавшего в нашу кровь.
Когда Кэрол выпустила меня из своих тисков, я поднялась наверх. Дверь в
административные помещения оставили открытой, чтобы посетители выставки
могли пользоваться туалетом. Какая предусмотрительность. По залу бродили
несколько человек. У дальней стены маячила Сюзанна, стараясь держаться
поближе к объекту слежки. Почувствовав на себе мой взгляд, она незаметно
шевельнула пальцами. Итак, времени у меня мало.
Выйдя из туалета, слегка протрезвевшая и вновь готовая смотреть в глаза
миру, я наткнулась на Лоренса.
— Чего это ты топчешься у туалета? — с подозрением спросила я.
— Обожаю подглядывать! — парировал Лоренс.
Должно быть, шампанское ударило ему в голову — Лоренс держался свободней
обычного.
— Ну и как, подсмотрел что-нибудь стоящее?
Он горестно покачал головой.
— Проклятые двери! Ни черта не видно.
— Бедненький. А выглядишь элегантно, — похвалила я и добавила в
приступе интуитивно-алкогольного озарения: — Послушай, случаем не Кейт
посоветовала купить тебе этот костюм?
Лоренс вытаращил глаза:
— Как ты узнала?
— А я и не узнала. Так, догадка. Похоже, костюм выбирала для тебя
женщина.
Черный элегантный костюм действительно сотворил чудо: Лоренс в нем выглядел
не болезненно тощим, а изысканно худым.
— Да, Кейт выбирала, — сказал он, ощупывая лацкан. — Неужели ты с ходу
догадалась? Когда мне понадобился новый костюм, я чуть ли не силком потащил
Кейт с собой. Надеялся, что она оденет меня так, как ей хочется... Превратит
меня в свою фантазию. — Лоренс скорчил гримасу вселенской покорности, я
невольно рассмеялась. — Но у меня не было никаких шансов стать фантазией
Кейт. Я был от нее без ума... Сэм, мы, наверное, никогда не поймаем убийцу.
И Кейт останется лишь еще одной единичкой в ежегодной статистике убийств.
Черт, пойду напьюсь.
Да и мне хватит болтать. Сюзанна наверняка уже волнуется.
Я вышла в зал и обвела помещение глазами. Сюзанна разговаривала с Кэрол, но
по напряженному взгляду я догадалась, что она высматривает меня. Она
незаметно ткнула пальцем вниз. Понятно. В соответствии с планом я
неторопливо двинулась на первый этаж. Пока все шло хорошо. Но на первом
этаже произошла неожиданная заминка. Навстречу попался Роб.
— Сэм! А я тебя везде ищу! Групповая фотография! Пойдем!
Роб протянул руку. Я сумела увернуться, понадеявшись, что Роб не обидится.
Женщина-фотограф командовала художниками в дальнем зале. Спустя пять минут
после серии ярких вспышек все закончилось. Но и этого было много. Грохоча по
железным ступеням, я кинулась в подвал.
Без Дона, развалившегося в продавленном кресле с пепельницей на груди,
подвал выглядел осиротевшим. Я включила свет и зажмурилась, хотя минуту
назад глаза мне жалили вспышки. Голая лампа, свисавшая с потолка, наверняка
была прихотью Дона — трудно поверить, что Кэрол не предлагала ему нормальный
плафон. Лампа ослепительно сияла посреди комнаты, зато углы терялись в
сумраке. В комнате царили пустота и неуют — видимо, к этому ощущению и
стремился Дон.
Стеклянные двери во внутренний дворик находились прямо передо мной. Одна из
створок была открыта. В темном стекле полыхали отблески лампа. Я несколько
раз моргнула и вгляделась в отражение комнаты. Мозг, подстегнутый кокаином и
шампанским, работал без пробуксовок.
После смерти Дона полиция тщательно осмотрела эту комнату, как и все
остальные помещения галереи. Но только здесь потом не сделали уборку. Вдоль
стен выстроились картины Дона. Копы развернули их лицом к комнате, и на меня
со всех сторон смотрели аляповатые полотна. Большие, по нынешней моде,
холсты, были оклеены бумажными коллажами, в основном с изображением частей
тела, поверх которых намалевали соответствующие команды.
СОСИ МЕНЯ
,
СЪЕШЬ
МЕНЯ
,
ПРОГЛОТИ МЕНЯ
. Помесь Алисы в Стране чудес и Хью Хефнера. На одном
холсте красная стрелка с надписью
ПРОЧТИ МЕНЯ
указывала на ту часть тела,
которую недавно обессмертила Мел. Бог его знает, что, по мнению Дона
полагалось прочесть в заднице натурщицы. Дон как художник вряд ли был
невосполнимой потерей для человечества.
Сзади раздался шорох. Я стремительно развернулась — вечно моим инстинктам
приходится работать сверхурочно. Ничего, пустой коридор. Я медленно
выдохнула и снова уставилась в темное стекло, где отражалась комната. Мне
показалось, или за стеклом действительно что-то мелькнуло?
Не показалось. Я снова уловила движение — но не во дворике, а в самом темном
углу комнаты, за распахнутой створкой стеклянной двери. В густом сумраке
угадывался человеческий силуэт. Высокая худая фигура качнулась к черному
стеклу, скользнула в сторону, и вот она уже совсем рядом. В вытянутых руках
человек держал провод, словно предлагая его мне. Я же превратилась в
неподвижного истукана. Подобно зомби из фильма ужасов, человек парализовал
мою волю. Он беспрепятственно вышел в центр комнаты и явил мне свое лицо. Но
даже после этого я продолжала стоять столбом.
Сердце превратилось в студень. Некстати вспомнились детективы Агаты Кристи,
которые я обожала в детстве... Героиня, в младенчестве ставшая свидетелем
убийства, видит, как врач, лучший друг семьи, медленно натягивает
хирургические перчатки, и внезапно сознает, что жест этот ей знаком, что
именно доктор задушил ее собственную сестру... И вот дурочка начинает
кричать, а злодей все приближается и приближается, шаг за шагом, ступенька
за ступенькой, руки в резиновых перчатках тянутся к беззащитной девичьей
шейке...
Я знала этого человека. Когда-то он был мне почти отцом. Не в силах
повернуть голову, я смотрела в стеклянные двери, наблюдая, как отражение
Джона Толбоя подкрадывается ко мне сбоку, скривив лицо в гримасе
сосредоточенности.
Он ничего не говорил. Наверное, это безумие, но я почему-то ждала слов. Мне
казалось невозможным, что он убьет меня, не извинившись или не оправдавшись.
Совсем одурела, — размышляла я вяло, — тебя сейчас задушат, а ты ждешь
извинений. Неужели он действительно все проделает в полном молчании? Джон
занес провод над моей головой, и тут инстинкт самосохранения наконец-то
очнулся. Еще мгновение — и было бы поздно.
Во мне полыхнула ярость, и, оттолкнувшись от картотечных шкафов, я
отшатнулась назад. Мой маневр оказался для Джона полной неожиданностью. Он
испуганно вскрикнул, и мы повалились на пол. Падая, я исхитрилась с силой
двинуть Джона локтем, после чего всем телом приземлилась на него. Одна из
рукояток удавки врезалась мне под лопатку. Я чувствовала, как отчаянно
барахтается Джон, стараясь освободить свое оружие. Правой рукой я попыталась
оторвать его пальцы от удавки, отчаянно дернула средний и указательный.
Раздался отвратительный хруст, Джон снова вскрикнул. Удавка теперь была ему
без надобности; чтобы успешно орудовать ею, требуются обе руки. Но соображал
Джон быстро. Я хотела откатиться в сторону и вскочить на ноги, но стоило мне
ослабить давление на его здоровую руку, как сильные пальцы вцепилась мне в
шею, перекрывая доступ воздуху.
В глазах потемнело, холсты у стены завертелись цветной каруселью, багровые
шедевры Дона отплясывали в кровавом буйстве. Хрипя и задыхаясь, я шарила
сзади правым локтем, пытаясь добраться до живота Джона и заехать в солнечное
сплетение. Джон извивался, все сильнее сжимая мне горло. Я уже почти теряла
сознание. Обморочный туман молнией пробила нелепая мысль: если бы мазохисты,
что практикуют самоудушения, оказались на моем месте, у них навсегда пропала
бы охота к подобным трюкам.
Но идиотская мысль оказалась спасительной. От злости на себя я получила
дополнительный заряд энергии. Перспектива окончить свои дни во цвете лет,
как Майкл Хатченс, мне не понравилась. Левая рука была по-прежнему зажата
между нашими телами, зато правая оставалась свободна. Я пошарила у себя над
головой; пальцы нащупали нос Джона, и в следующую секунду я со всей мочи
вдавила ладонь в его лицо. Потом — еще и еще. Он замотал головой из стороны
в сторону, словно лошадь, пытающаяся согнать слепня. Джон так стремился
избавиться от моей ладони, что бился головой о бетонный пол, совершенно не
обращая на это внимания. Одной рукой он по-прежнему стискивал мне шею,
вторая давила на грудь. Из легких долгим спазмом вырвался воздух. Если бы
меня не душили, спазм запросто можно было бы принять за деликатный кашель.
Еще немного — и я потеряю сознание. В полном отчаянии я зашарила рукой по
его лицу. Пальцы скользнули по скулам, плавно нырнули в глазные впадины.
Большой и средний палец острыми вилами устремились к глазным яблокам. Джон
зажмурился и правой рукой принялся молотить по моей кисти. Но я уже вошла во
вкус, вдавливала веки в глазные яблоки все дальше и дальше, пока пальцы не
ощутили податливое желе и, соскользнув, не уперлись в кость.
Джон заорал, голова его дернулась назад, и хватка наконец ослабла. Я
глотнула воздуха, в голове снова зашумело. Вывернувшись, я обеими руками с
силой дернула за пальцы, сжимавшие мне трахею. Несмотря грохочущий в ушах
пульс, я услышала какой-то лязг, словно металл бил по металлу, и странный
звук, отдаленно напоминавший смех. Неужели кислородное голодание так быстро
вызывает галлюцинации? Я снова дернула руку Джона прочь от своего горла. И
тут раздались голоса.
— Тсс!
— Вот черт, свет горит! Есть здесь кто-нибудь?
— Сюда иди, тупица...
— Боже, какая ты шекшуальная...
— Лекс... а-а-а... да-да...
— Какая ты штраштная...
Снова грохот, шарканье ног, смех Ким, шебуршение одежды. Они находились
совсем близко и, наверное, были пьяны в стельку, иначе давно бы нас
заметили.
Джон узнал голоса одновременно со мной. Рука его сама отдернулась от моей
шеи. Я зашлась в судорожном кашле, ловя ртом воздух, затряслась всем телом —
в стремлении отдышаться и отпихнуть от себя Джона. Кое-как перевалилась на
бок и сумела встать на колени, но тут же согнулась в новом приступе спазмов.
Когда наконец удалось поднять голову, глаза мои опять уперлись в проклятое
темное стекло, невозмутимо отражавшее комнату. Лекс и Ким застыли,
прижавшись к дверному косяку. Именно такую страстную и чувственную позу я
держала в уме, мастеря свой
Организм 2
. Рубашка у Лекса была разорвана,
ладони его скрывались под ярко-оранжевым платьем Ким. Они выглядели бы
дьявольски сексуально — совсем как парочка, рекламирующая трусы от Калвина
Кляйна, — если б не перекошенные от изумления и страха физиономии.
На полу рядом со мной неподвижно лежал Джон Толбой. Одной рукой он прикрывал
глаза. Прошла, казалось, вечность, прежде чем другая рука болезненно
зашарила по груди, два пальца торчали под немыслимым углом. Что-то с глухим
стуком упало на пол. Деревянная ручка удавки откатилась в сторону, следом
соскользнул провод, точно отвязавшаяся от марионетки нить.
У Ким перехватило дыхание, когда она поняла, что это такое. Они с Лексом не
сдвинулись с места — лишь сильнее вжались в дверной косяк. Я тоже словно
окаменела. Казалось, что если не подняться прямо сейчас, то я навсегда
останусь в этом скрюченном состоянии. Каким-то чудом, ухватившись за
картотечный ящик, я умудрилась встать на ноги. Изо рта вырывалось судорожное
дыхание. Каждый вдох отдавался нестерпимой болью. Наверное, на горле
останутся жуткие синяки.
— Ни хрена себе... — медленно сказал Лекс. — Так не бывает...
Мне не впервые пришлось бороться с человеком, который пытался меня убить. Но
прежде гнев подавлял все сдерживающие импульсы, и я дралась остервенело, не
думая, какую боль причиняю противнику. Но в этот раз все было иначе. Никогда
не испытывала такой непонятной, невероятной опустошенности. Я чувствовала
себя так, словно с меня живьем содрали кожу.
Не обращая внимание на боль, я подняла голову и посмотрела на Ким. Они с
Лексом отделились друг от друга, медленно, плавно, будто во сне. Словно в
трансе Ким одернула юбку, глаза ее были устремлены на отца. Рука Джона, из
которой выпала удавка, неподвижно лежала у него на груди, сломанные, уже
чуть припухшие, пальцы топорщились в неясном жесте.
— Папа, — проговорила Ким бесцветно.
Джон не ответил. Я видела, как поднимается и опадает его грудь. Но в
остальном он был неподвижен — точно сломалась машина, приводившая его в
действие.
Ким перевела взгляд на меня. Я собралась с духом, готовясь принять ее выбор.
Я напоминала себе перевернутое ведро — так же пусто внутри: ни чувств, ни
мыслей, ничего. Пальцы вцепились в картотечный шкаф. К шкафчику была
прислонена одна из картин Дона, так самая, что кружилась перед моими
глазами, когда рука Джона перекрыла доступ воздуха. Я медленно наклонилась и
внимательно посмотрела на большую красную стрелку, указывающую на женский
зад. Сквозь ярко-алую краску проступали линейки обычного листа из школьной
тетради. Поверх алой краски черным маркером было написано
ПРОЧТИ МЕНЯ
. Я
подцепила бумажку ногтем. Листок поддался легко, под ним было что-то
написано. Я выпрямилась, и тут снова раздался голос Ким.
— Твоя шея, — сказала она сдавленно. — Твоя бедная шея... о, Сэм...
В мгновение ока она оказалась рядом, обхватив меня руками. Я привалилась к
ней с благодарностью, какой и не ведала в себе. Ким с готовностью приняла на
себя тяжесть моего тела, из которого улетучились последние силы. Рука ее
ласково легла мне на затылок. Мои глаза закрылись, и я поняла, что рыдаю,
припав к плечу Ким. Каждый всхлип отдавался в голове маленьким ядерным
взрывом. Но остановиться я не могла: плакала и плакала, пока комната не
заполнилась людьми. Пока Джон Толбой не зашевелился, словно оживший труп. По
щекам его струилась кровь. Он упрямо отгораживался от мира, отказываясь
отвечать на вопросы.
— Белый человек украл наше наследие! Верно говорю вам, люди! Позвольте
рассказать вам, как Исав за кусок мяса...
— Голубые — свиньи! Голубые — свиньи!
Первый парень осекся и гневно взглянул на второго. Предполагалось, что они
действуют заодно, но, похоже, не сумели договориться. Казалось, малый,
сдвинувшийся на почве голубых, запрещал коллеге поминать всуе Библию. А,
может, он просто завидовал прикиду соседа: френч военного покроя из красного
шелка, перехваченный на поясе широким поясом с бахромой
...Закладка в соц.сетях
