Жанр: Любовные романы
Последние романтики
...о избалован.
— Надо учитывать, что он — производное девятисотлетней истории рода
Меллани, все его предки привыкли получать все, чего им хотелось. Все. И
сразу. Люди, которые привыкли говорить и делать все, что им
заблагорассудится.
— Не стоит защищать его с таким жаром, — сказал Ким. Он
почувствовал запах ее духов и вспомнил, что именно этот запах он уловил
тогда на Вандомской площади. Ему захотелось поцеловать ее, крепко прижать к
себе. Желание охватило его так же, как тогда, когда он впервые увидел ее на
улице Монтань. Словно прошли не годы, а минуты.
— Однажды мы собирали клубнику в одном из его загородных
поместий, — стала рассказывать Николь, радуясь, что можно говорить о
ком-то, кроме них двоих. — Там были сотни, тысячи ягод, растущих на
длинных, длинных грядках. Сколько мы там сорвали — ну десять, двадцать... На
другое утро к Бою явились ужасно расстроенный садовник и управляющий. Они
сказали, что кто-то забрался в огород и рвал клубнику. Все слуги, все, кто
жил в поместье, были опрошены. Все поместье было поставлено на ноги в
поисках злоумышленника. В конце концов, двое помощников садовника были
уволены, заподозренные в том, что это они рвали клубнику, да еще и
отказывались признаться. Ни один человек во всем поместье не мог даже
вообразить, что это сам Бой рвал клубнику. И Бою не приходило в голову, что
может подняться переполох и что никто не подумает, что это он рвал клубнику.
И в то же время ему вовсе не показалось странным увольнение двух людей лишь
за то, что из тысяч ягодок пропало штук двадцать. Он привык получать все
желаемое, привык к исполнению любого своего каприза при самых невероятных
обстоятельствах! Сегодня ему что-то надоело, прискучило, и он взорвался. Он
привык быть в центре всего. Мир для него не таков, как для тебя, для меня.
— Мне этого не понять, — сказал Ким. — Я предпочитаю нечто
более приземленное.
Николь не ответила. В молчании оба ждали, что другой скажет что-нибудь.
Затем Ким взял ее правую руку и повернул кольцо бриллиантом наружу. Его
прикосновение было горячим, как огонь.
— Это он подарил, да?
Николь кивнула. Луна светила настолько ярко, что он смог увидеть, как она
побледнела и как обозначились ее губы. Он вспомнил вкус ее губ, мягкость ее
кожи, изгиб ее груди.
— Ты хочешь выйти за него замуж?
— Да, — ответила она. Прикосновение его пальцев к ее руке вызвало
в ней новый наплыв чувств. Она не могла отдернуть свою руку, словно над нею
кто-то произнес заклинание. — Как ты узнал, что я хочу за него выйти
замуж?
— Я все знаю о тебе. Все, что касается тебя. Я все — понял, как только
увидел тебя.
Николь, наконец, собралась с духом и, отдернув руку, отступила на один шаг
назад. Она вдруг догадалась, что он хочет сказать.
— Я еще кое-что знаю, — произнес он.
— Нет, — прошептала она.
— Ты не любишь его.
— Неправда! — вскрикнула она, и ее голос громко прозвучал в тишине
ночи.
— Это правда, — возразил Ким. — Ведь правда. Ну скажи, я
прав?
Она ничего не ответила. Ким подошел к ней вплотную и погладил ее волосы на
затылке. Ее чудесные, шелковистые волосы, такие живые. Он тихонько приблизил
ее голову к себе, и она не сопротивлялась. Он приподнял другой рукою ее
подбородок и, слегка наклонившись, поцеловал ее, сначала нежно, потом
страстно. Он удивился, почувствовав на своем лице ее слезы. И вспомнил свои
слезы там, в Париже.
— Я видел тебя в прошлом году в Париже, — сказал он чуть позже,
когда пришел в себя. — Я приехал туда, чтобы написать книгу
Солнце
, и
поклялся себе, что нога моя не ступит на улицу Монтань, и сдержал свое
слово, но я не знал, что ты переехала. Однажды я вышел из отеля
Риц
на
Вандомскую площадь и увидел магазин с твоим именем. А потом я увидел тебя.
Ты стояла и ловила такси. Я побежал. Я звал тебя. Но было уже поздно. На
другой день я уехал из Парижа.
— Почему? — спросила она, хотя знала ответ на свой вопрос.
— Я боялся, — сказал он. — Салли тогда была беременна. Я
боялся, что мы увидимся, заговорим друг с другом, и я...
— Ш-ш-ш! — Николь приложила палец к его губам, и он не успел
договорить. — Не произноси этих слов. Тебе больно будет сказать, а мне
больно будет услышать.
— Значит, я прав в отношении тебя и твоего герцога, — сказал
Ким. — Ты не любишь его...
— Нет, — перебила его Николь, — не продолжай. Ты ничего не
знаешь об этом. Ничего.
— Если ты так говоришь... — Он помолчал с минуту. —
Встретимся завтра вдвоем на пляже Гэруп? В час дня? Я принесу ленч.
— Это было бы здорово, — Николь пыталась найти слова, чтобы
успокоить свое разволновавшееся сердце, чтобы восстановить дыхание, которое
всегда начинало прерываться, когда она была с этим человеком. Только с ним у
нее бывало такое, и ни с кем другим!
На следующий день Ким принес с собой паштет, сыр, хлеб, фрукты и вино в
плетеной корзине и расположился неподалеку от своих любимых скал. Он ждал ее
с половины первого до семи. Николь не пришла.
Я хочу быть счастливым,
Но я не хочу быть счастливым,
Пока не сделаю счастливой тебя.
Глава шестая
В конце октября Скрибнер получил рукопись
Гетсби
, и Фицджеральды
отправились в Рим. Чета Хемингуэев приехала в Париж вместе с Бамби и
поселилась в квартире с видом на лесопилку. Ким отправился в Италию писать
репортажи о Муссолини и чернорубашечниках для
Коллье
. Салли с сыном Кимджи
поехали в Париж.
Салли села на поезд, идущий до Парижа, в Ницце, держа па левой руке Кимджи,
а в правой — маленький чемоданчик, в котором лежала рукопись
Дела чести
.
Усевшись на плюшевое сиденье, она устроила рядом с собой сына, а чемоданчик
с рукописью поставила на колени, готовая держать его так до самого Парижа. В
Париже ей предстояло найти квартиру, Хедли обещала помочь в этом деле, а
когда Ким вернется из Италии, у него будет два месяца, ноябрь и декабрь,
чтобы отшлифовать рукопись
Дела чести
и передать ее Перкинсу в самом конце
года. Поезд вздрогнул и тронулся. Салли откинулась к спинке сиденья.
Перестук колес убаюкал Кимджи, и он уснул, а Салли расслабилась и
наслаждалась своим одиночеством. Как все изменилось с 1922 года! Дело было
не в том, что Салли разлюбила Кима, нет, напротив, она еще больше
привязалась к нему. Беда была в том, что ребенок, семья и внезапно
прославившийся муж утомляли ее. В самый первый день, когда
Западный фронт
появился в списке бестселлеров, Ким пришел домой с двухлитровой бутылкой
шампанского и двумя свежими новостями: во-первых, он только что закончил
работу над
Солнцем
, и, во-вторых, он купил для них дом — покинутую
стекольную фабрику на Чарльтон-стрите в Гринвич-Виллидже. Он стремился
поскорее переехать туда, прямо сразу, настолько ему хотелось устроиться в
собственном доме.
Превращение примитивно отапливаемой фабрики в обитаемое помещение
потребовало целого года. Нужно было полностью сменить сантехнику,
перестроить систему отопления и кухню. Несколько месяцев бригада
стекольщиков работала, переделывая окна. Цементные полы нужно было заменить
деревянными, а каменные стены следовало основательно отшпаклевать и
отштукатурить. Верхний этаж был полностью отведен под кабинет. Покуда Салли
заботилась о ребенке, договаривалась и ругалась со штукатурами, малярами и
водопроводчиками, Ким, на которого теперь был большой спрос, подписывал
договоры с лучшими журналами на издание
Солнца
, писал статьи и черновой
вариант
Дела чести
. После работы Ким любил бывать в компаниях. Он
продолжал свою экстравагантную жизнь и хотел, чтобы Салли разделяла ее с
ним. Когда перестройка дома завершилась, они решили осуществить давно
задуманную поездку в Париж. Во Франции Ким был полон энергии, неистощим на
выдумки и очень утомителен для Салли. Поэтому, когда он, поцеловав ее на
прощание, уехал в Италию, она не могла поверить своему счастью. Она ехала в
предвкушении наслаждения временем, наполненным миром и спокойствием.
Поезд прибыл на Восточный вокзал, и Салли вышла из вагона, неся ребенка на
левой руке и маленький чемоданчик в правой. Она дождалась в багажном
отделении, когда привезут дорожные сундуки и чемоданы, чтобы пересчитать,
все ли на месте. Подозвав носильщика, проследила, как он погрузил багаж на
тележку, проследовала за ним до улицы, не выпуская из рук ребенка и
чемоданчик с рукописью, который Ким велел ей беречь больше всего. Выйдя из
здания вокзала, носильщик стал перегружать вещи из тележки в такси, а Салли
стала искать мелочь на чаевые для носильщика. Сумочка соскользнула с плеча,
и ей пришлось поставить чемоданчик на тротуар, чтобы открыть сумочку и
достать деньги. Кимджи, бодрый двухлетний младенец, принялся ерзать и
вырываться, но она изловчилась и достала носильщику его чаевые. Когда она
повернулась, то увидела, что чемоданчик исчез.
Поначалу Салли не поверила своим глазам. Она отвернулась и посмотрела вдаль,
потом медленно повернула голову назад. Вот здесь должен был стоять
чемоданчик! Вот на этом месте!
— Чемоданчик! — закричала Салли. — Где чемоданчик?
— Вы сами несли его, мадам, — ответил носильщик, торопясь поскорее
уйти в поисках следующего клиента.
— Но ведь он был вот тут! — Салли показывала на тротуар. —
Вот здесь, около меня!
— Мадам, простите, при чем здесь я? — пожал плечами
носильщик. — Я ни разу к нему не прикоснулся.
— Я вас ни в чем не виню, — пробормотала Салли. — Кто-то взял
его, пока я искала для вас мелочь. Вы никого не видели? Ведь вы же стояли
тут.
— Никого, — носильщик принялся толкать тележку взад-вперед,
показывая свое нетерпение.
— Но вы должны были видеть! Ведь вы стояли рядом! — настаивала
Салли, не отпуская его.
— Так же, как и вы, мадам, — сказал носильщик и на сей раз двинул
свою тележку, тут же исчезнув в суете вокзала.
Салли заставила таксиста открыть багажник и вытащить назад каждую вещь
багажа. Вдруг маленький чемоданчик по ошибке забросили туда вместе со всеми
другими. Когда каждая сумка и картонка были извлечены наружу, чемоданчика
среди вещей не было. Салли велела обыскать весь салон автомобиля — и
переднее сиденье, и заднее, и даже крышу. Водитель, которому она пообещала
дополнительную плату, охотно помогал ей искать. Но они ничего не могли
найти, и поскольку Салли нервничала все больше, Кимджи начал рыдать и стал
яростно брыкать Салли в колени и в живот. Ручки его болтались в воздухе, а
личико покраснело, как помидор.
— Ши-ши-ши! Ши-ши-ши! Бедный Кимджи! Бедная Салли! — успокаивала
Салли и ребенка, и себя. — Вы уверены, что не видели, как кто-то взял
мой маленький чемоданчик? — в третий раз она спросила водителя.
— Нет, мадам. Я держал багажник открытым, а носильщик нагружал его. Я
никого не видел. Вам нужно сообщить о пропаже станционному полицейскому.
Водитель, воспринявший уже беду Салли как свою собственную, проводил ее в
жандармерию. Полицейский внимательно выслушал всю историю, что-то записывая
толстенным карандашом. Он сказал, что нет никакой надежды отыскать
чемоданчик.
— Мадам, это обычное явление на крупных вокзалах, особенно с маленькими
вещами, которые легко похитить. Нужно внимательнее следить за своими вещами.
— Но я следила! — протестовала Салли. Она была ошарашена, удивлена
тем, насколько быстро и незаметно произошла кража. У нее даже не было до сих
пор времени, чтобы расплакаться или подумать, что она скажет Киму. О Боже,
как же она все расскажет ему!
— А что было в чемоданчике? — спросил полицейский. —
Драгоценности? — Миленькая американочка была так огорчена, что
естественно было предположить именно это. Бриллианты. Или деньги.
— Рукопись, — ответила Салли. — Новая книга моего мужа.
— А-а, — сказал полицейский с явным разочарованием. Хотя надежда
на то, что чемоданчик отыщется, была мизерная, все же, если бы по чистой
случайности его удалось отыскать, у него была бы надежда на хорошее
вознаграждение. Но рукопись... В Париже тысячи всяких писак. — Ну, если
рукопись... — добавил он и пожал плечами, поворачиваясь в кресле и
приникая к глазку, через который он мог наблюдать за тем, что творится в
зале ожидания. — Рукопись... ваше счастье, что всего лишь рукопись.
— Я обещаю вам вознаграждение! — сказала Салли. — Сто
американских долларов.
— Хорошо, — сказал полицейский, поворачиваясь назад при упоминании
денег. — Я сделаю все возможное.
— О, благодарю вас, благодарю!
— Не теряйте надежду.
В Италии были стачки, хаос, истерия. Фашисты воевали с умеренным крылом,
коммунисты боролись с демократами, социалисты гробили друг друга. Еда была
изысканной, Рим неизменным, Венеция — как фантазия, и никто не платил по
счетам. Италия в муках рожала диктатуру, но все было более менее неплохо.
Сделав все, что требовалось для
Коллье
, в конце ноября Ким возвратился в
Париж.
Салли сняла квартиру на улице Нотр-Дам-де-Шамп, неподалеку от дома, где
поселились Эрни и Хедли. Улица была приятная, квартира похуже. Толстые
стены, от которых веяло сыростью и холодом. Узкий коридор вел на кухню, где
была каменная раковина. Огромный стол почти полностью занимал маленькую
столовую. В гостиной находилась железная печь, а в спальне — огромная
супружеская кровать и небольшой альков для Кимджи. Квартира была очень
похожа на ту, которую снимал Хемингуэй, причем у того еще напротив активно
работала шумная лесопилка. Квартира же Хендриксов имела большое
преимущество: окна выходили в тихий двор.
Ким вернулся из своего путешествия по Италии, довольный написанной статьей и
горя желанием довести до совершенства
Дело чести
. Но, едва он вошел в
квартиру, не успев снять пальто, поцеловать жену и даже сказать ей
привет
,
как Салли выпалила:
— Рукопись украли!
Единственное, о чем она думала весь этот месяц — какие найти слова, чтобы
сказать Киму о пропаже. Сообщить ему в Рим по телеграфу она не решилась. И
вот слова были сказаны. Она замерла в ожидании взрыва.
— Кончай шутить, — сказал Ким, привлеченный кипой писем, лежащих
на столе в прихожей, — от отца, от Перкинса, от Менкена, от Эс. Ай.
Брэйса...
— Я не шучу, Ким. Как бы я хотела, чтоб это была шутка. Я поставила
чемоданчик на тротуар, чтобы достать из сумочки деньги и расплатиться с
носильщиком. Это заняло несколько секунд. Когда я повернулась, чтобы поднять
его, он уже исчез.
Наступила тишина. Ким оторвался от писем и внимательно посмотрел на жену.
— Скажи что-нибудь, — взмолилась она.
— Кажется, ты и впрямь не шутишь, Салли, — наконец выдавил он из
себя. Кожа вокруг его глаз побелела.
— Я же говорю. Это не шутка.
Больше всего она боялась не гнева — Ким быстро вспыхивал, но и быстро
остывал. Его угрюмое затянувшееся молчание испугало ее. Кимджи начал плакать
в своем алькове.
— Заставь этого ребенка заткнуться, — сказал Ким. Его глаза
сделались черными.
— Между прочим,
этот ребенок
— твой ребенок... — забормотала
Салли. Плач сделался громче и настойчивее.
— Я кому сказал — заткни ему глотку, — повторил Ким. Боясь
разгневать его еще больше, Салли бросилась из прихожей в спальню и принялась
успокаивать плачущего сына.
Ким аккуратно открыл дверцы всех шкафов и шкафчиков в квартире. Выдвинув все
ящички и оставляя все открытым, он покосился в сторону спальни. Затем он
выбросил на пол все книги из огромного застекленного книжного шкафа красного
дерева. Он перевернул все диванные подушки, повалил набок все столы и
столики, сорвал портьеры, вытащил из бельевого шкафа все белье и разбросал
его по полу.
— Что ты наделал, Боже мой! — воскликнула Салли в ужасе, когда,
наконец, успокоив Кимджи, вышла из спальни. Занятая Кимджи, она не слышала,
как Ким безумствовал. На нем все еще было пальто.
— Я искал свою рукопись, — ответил он. — Но не нашел ее.
— Ведь я же сказала тебе, что произошло, — промолвила
Салли. — Ее похитили. Я не виновата! И никто не виноват!
— Нет, этого не было! Этого быть не может! — Выражение лица Кима
сделалось диким. — Ты должна была сберечь ее! Это единственное, что
требовалось от тебя! Я же просил тебя не выпускать ее из виду!
— Ким, неужели ты думаешь, что мне не тяжело? Не делай же так, чтобы
мне стало еще тяжелее!
— Тяжело — тебе? А мне каково? Боже мой, ведь это же моя книга!
— Ты восстановишь ее. У тебя же остались все записи, — сказала
Салли, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.
— Записи все в Нью-Йорке, — голос Кима на сей раз был более
сдержанным, он все так же пылал от гнева, но уже держал себя в руках.
— Твой отец вышлет их тебе, — успокаивала его Салли.
— А если они потеряются на почте?
— Но ты можешь воссоздать все! Я же знаю, что можешь. Ведь ты все
можешь! Ну, пожалуйста, Ким! Скажи мне, что все будет хорошо...
— Я ухожу, — ответил он, поворачиваясь к двери. — Я не
вернусь.
Он отправился на Вандомскую площадь. Там он спросил, можно ли увидеться с
Николь. Секретарша ответила ему, что Николь уехала в Шотландию. Сколько она
там пробудет, секретарша не знала. Что-нибудь передать?
— Нет. Ничего не нужно, — ответил Ким. Маленькая элегантная
прихожая сохраняла запах духов Николь.
Ким начал с отеля
Риц
. Заканчивал в
Клозери де Лилла
. Он напился до
полумертвого состояния. Каким образом он добрался домой на улицу Нотр-Дам-де
Шамп, вспомнить потом так и не смог.
Здесь он только пытался писать. Голоса детей, играющих во дворе за окном,
отвлекали его. Лепетание Кимджи сводило с ума. Кимджи без конца простужался,
и его сопение и чих выводили Кима из себя. Квартира была сырая и холодная, и
Ким никак не мог в ней сосредоточиться.
— Надо переехать из этого болота, — сказал он Салли. — Не
понимаю, как ты могла остановить свой выбор на этой пещере.
— Сейчас в Париже не так-то просто найти квартиру. К тому же Хедли и
Хем рядом. Ты же говорил, что хочешь жить с ними по соседству. И эта
квартира не очень дорогая.
— Плевать на дороговизну. У нас есть деньги. Мы не нищенствуем.
— Может, переедем в гостиницу? — предложила Салли, пытаясь
успокоить его. С тех пор как он вернулся из Италии, они ни разу не были
близки. Он ни разу даже не поцеловал ее. — Я могла бы посоветоваться с
людьми...
— Мне плевать, где жить. Только бы уехать отсюда. Хемингуэй посоветовал
им поселиться в гостинице
Англетер
на улице Жабоб. Но Ким и там не мог
писать. Комната была маленькая, жарко натопленная и слишком душная.
Письменный стол — хрупкий, на идиотских тонких и длинных французских
ножках... Гюс Леггетт, с которым Ким помирился после успеха
Западного
фронта
, предложил пустую комнату в редакции
Сайклопс пресс
. Но Ким и там
не мог писать.
Париж 1924 года весь состоял из джаза, шампанского, белых лисиц, но Ким и
Салли были лишены всего этого. Ким, случалось, целыми днями не разговаривал
с женой. Он не брал на руки сына и не играл с ним.
— Ты ведешь себя так, словно ненавидишь нас, — как-то раз заметила
Салли.
Ким ничего на это не ответил.
В декабре он объявил ей, что Париж выводит его из себя, что он не может тут
работать, все его записи к
Делу чести
лежат в Нью-Йорке и нужно ехать
домой.
В один из дней, перед тем как должна была поступить в продажу его
Беренгария
, Ким отправился на Вандомскую площадь. Секретарша сразу
вспомнила его и сказала, что мадемуазель Редон все еще не вернулась из
Шотландии.
— Теперь самая пора покупать акции, — сказал Лэнсинг однажды
вечером после ужина. Салли приготовила ростбиф, и покуда Кимджи играл, сидя
верхом на деревянной качающейся лошадке, которая была выше него ростом, а
Салли прибиралась на кухне, отец и сын сидели и пили кофе и бренди.
— Кулидж — президент для бизнесменов, и я думаю, мы вступаем в
настоящий рынок. Уже теперь сталелитейная компания платит дивиденды в пять
долларов, а телефонная — девять. Все показатели на Уолл-стрите говорят о
том, что дивиденды будут расти и дальше. Я даже стал переводить
государственные ценные бумаги в обычные акции.
— Да, неожиданный поворот. Ты всю жизнь был таким наивным поклонником
всяческих родственных обязательств, возился со своими вдовами и
сиротами, — сказал Ким. — Я заметил, что скандалы в Конгрессе
уничтожили интерес к четырем вещам — Кнуту Рокне, Грете Гарбо, Чарли Чаплину
и рынку акций. Когда я узнал, что ты пристроился к победившей партии, то
удивился.
— Я не примазывался. Я просто вел себя умно, — возразил Лэнсинг.
— На прошлой неделе Перкинс сказал, что даст мне восемь тысяч
авторского гонорара за
Западный фронт
, — сказал Ким. — За дом
все уплачено, мы с Салли можем спокойно существовать на деньги от журналов.
Что, если я дам тебе восемь тысяч? Ты вложишь их за меня?
— Я буду счастлив, — сказал Лэнсинг. — Я очень рад, что ты
попросил меня об этом. Я надеялся на это. Ты же знаешь, я всегда
расстраивался по поводу того, как дико ты расходуешь деньги.
— Знаю, знаю! — рассмеялся Ким. — Отец действительно приходил
в ужас от расточительности Кима, еще с того времени, когда семилетний сын
растратил подаренный ему никель в тот же самый день, как получил его в
подарок. Пятисотдолларовые вечеринки с шампанским и дом на Чарльтон-стрит не
изменили, а лишь утвердили отцовское мнение.
— Президент говорит, что единственным делом для Америки может быть
только бизнес, — сказал Ким. — Полагаю, мне пришла пора стать
патриотом.
— Не нужно шутить на такие темы, — сказал Лэнсинг. —
Финансовая безопасность — вещь очень важная, и ты знаешь, какой я
консервативный. Можешь мне поверить, я не стану вкладывать твои деньги или
чьи-нибудь еще, в земельные участки во Флориде или в перуанские урановые
разработки, от которых ты не получишь ничего, кроме обрывков облаков.
— Я бы вложил деньги в земельные участки или урановые
разработки, — сказал Ким, — но у меня растет сын и мне нужно
позаботиться о его будущем.
Оба посмотрели на Кимджи, который понукал свою лошадку, чтоб она быстрее
скакала.
— Будущее принадлежит радио, — сказал Эс. Ай. Они с Кимом обедали
в салуне напротив
Солнца
, и Эс. Ай. рассказывал о своем предприятии в
новой отрасли радиовещания. — Ты знаешь, что доходы радиокомпаний
повысились от двух миллионов в 1920 году до ста пятидесяти миллионов в 1924-
м?
— Так ты что, собираешься бросить газету? — спросил Ким,
вспоминая, что они с Салли были из тех американцев, которые купили себе
радио как раз лишь в 1924 году. Настольная модель
Вестингхауз
явилась
рождественским подарком Салли Киму. — Ты собираешься бросить офис в
центре города?
— Не знаю, возможно, — сказал Эс. Ай. Его сандвич с соленым мясом
оставался нетронутым. — ВЕАФ обещает мне неплохую прибыль. Они
открывают новую передачу, и я буду ее ведущим. Назначение Аль Смита дало им
простор для идей. Буквально миллионы слушателей стали настраиваться на их
волну. Это дает людям ощущение, что они находятся прямо здесь, на Мэдисон-сквер-
гар
...Закладка в соц.сетях
