Жанр: Любовные романы
Последние романтики
... боитесь риска?
— Видите ли, мадемуазель, — он запнулся: он не запомнил ее имени,
не помнил даже, представил ли ее секретарь. — Сколько у вас денег,
здесь, сейчас, а не через несколько дней?
Николь вытащила кошелек. Там было сорок франков, которых не хватило бы даже
на дорогу до Биаритцы.
— Как раз на три штуки, — сказал Ксавье. — Я иду вам
навстречу.
— Навстречу? — переспросила Николь. — Да ведь это ткань,
которую никто не берет! Это не вы идете мне навстречу, вы получаете деньги
за тот товар, что лежал бы у вас мертвым грузом.
— Вот что, мадемуазель, — Ксавье уже терял терпение и даже не
собирался задумываться о ее имени, — вы берете ткань или нет?
В ответ Николь выложила ассигнации на его стол.
— Я вернусь, — сказала она.
Она вернулась. Через шесть недель, а потом еще через два месяца.
— Я рад успеху ваших платьев, — сказал Ксавье. — Я также рад,
что вы привезли одно из них в Париж. Вы делаете любопытные вещи из ткани
джерси.
Корсажи со множеством складок, вуали, зауженные талии, сборки и рюши,
вышивки и кружева — вот что было в моде. Вот на что был спрос, а вовсе не на
тусклую и некрасивую шерстяную ткань, первоначально предназначавшуюся для
мужского нижнего белья. Где на такой ткани разместить вытачки для груди? Не
говоря уже об оборках и рюшах, о вышивке и украшениях. Теперь ответ был
известен: ни оборок, ни рюшей не нужно вовсе, не нужно и лифа. А шейный
вырез обнажает тело больше, чем принято. Вопрос о вытачках тоже решается
просто: можно обойтись без них. Смелое решение! Платья из джерси обтекают,
подчеркивают форму груди сами по себе. И таким же образом решается проблема
талии: джерси просто следует линиям тела, обозначая талию, не портя ее ни
швами, ни рельефами. Так же незаметно обозначаются и бедра. А кроме того,
как заметил Ксавье, корсета внутри не было. Конечно, Пуаре мог тоже
обходиться без корсета, но модели Пуаре экстравагантны и богаты, с
экзотическими восточными отделками, что отвлекает взгляд от такой важной
детали. Платье мадемуазель Редон (теперь уже Ксавье знал ее имя) было иным —
без украшений, без рюшей, без вышивок, оно привлекало внимание к самому телу
женщины.
А юбка! Пуаре, который был кумиром Ксавье среди модельеров — он считал его
самым творческим, самым смелым, самым современным, — поднял длину юбки.
Он открыл нижнюю часть ног — щиколотки. Юбка мадемуазель Редон открывала
также икры и лодыжки. Вызывающе! Но и... интригующе.
— Ваше платье, конечно... — Ксавье поискал слово, —
выделяется. — Но есть еще вопрос: этот цвет, он такой... обыкновенный.
Ваши клиентки не возражают?
— О, конечно, нет. Я придумала для него экзотическое название — каша.
Это русское слово — оно означает вареную гречневую крупу; я обратила
внимание на то, что этот цвет нейтральный и подходит ко всему, и они сразу
поняли его практичность.
— Очень умно! — восхищенно произнес Ксавье. — И я
действительно рад вашему успеху, — повторил он, — но джерси я вам
больше продать не смогу. Вы знаете, у меня для продажи больше ничего нет. Вы
купили все, что было.
— Так произведите еще на ваших вязальных машинах! И я смогу купить все,
что вы сделаете.
— У нас есть другие ткани: фланель, тафта, габардин, жаккард и
камвольные ткани. Шейте из них платья!
— Я прославилась благодаря джерси. И мне нужна именно эта ткань, —
сказала Николь. — Зачем мне использовать идеи других модельеров? Я —
ваш оптовый покупатель, именно я сделала вашу ткань модной, в то время когда
вы не знали, как от нее избавиться. Теперь ваш черед. Я хотела бы, чтобы вы
сделали для меня еще, по моему заказу. Можно сделать более плотную ткань,
для зимы, а кроме того, изготовить цветные образцы: розовый, гранатовый,
коралловый.
На Ролана Ксавье произвела впечатление ее самоуверенность, но претензии
показались сомнительными.
Мода на джерси? Может быть, там, в Биаритце, у сезонных клиентов она и имеет
успех. Но здесь, в Париже, ее никто не знал. И потом, эти требования:
плотная ткань для зимы, да еще цветная. А расходы по переналадке машин и по
окраске возьмет на себя, конечно, дом Ксавье. Это уже слишком! И потом...
ведь продолжается война! Ксавье продает ткань армии, десятки тысяч ярдов.
Нужно быть сумасшедшим, чтобы налаживать производство для небольшого заказа
мадемуазель Редон, а он не сумасшедший. Он француз и бизнесмен. Ролан Ксавье
поднял руку, чтобы остановить поток ее красноречия.
— Я отвечаю
нет
. Ваш заказ не такой важный, чтобы ради него стоило
начинать новое производство. Мы одеваем армию. Я не могу остановить станки,
чтобы произвести для вас несколько отрезов.
— Я купила ткань, которую вы не знали, куда девать. — Николь
разозлилась. Конечно, ей не нравилось, что ее заказ считали недостаточно
важным. Это заставило вспомнить унижения и оскорбления, полученные в
детстве. Чувство неполноценности вызвало приступ ярости.
— Вы взяли с меня хорошие деньги за эту залежавшуюся ткань, она
принесла мне успех, а теперь вы, видите ли, не хотите ее больше делать.
Деньги! Вы заботитесь только о деньгах! Ради них вы отказываетесь от
будущего! Вы неблагодарны! Трус! Узколобый, без воображения! — Николь
выплеснула на него весь свой гнев. Она не заметила, как он позвонил.
— Пожалуйста, выпроводите мадемуазель Редон, — приказал Ксавье
секретарю, стараясь говорить спокойно.
— Я никогда не буду с вами разговаривать! И никогда ничего не куплю у
вас! Вы об этом пожалеете! — таковы были ее последние слова.
И вот прошел год. Николь Редон и Ролан Ксавье больше не общались. Она
занималась своими платьицами, кроила до боли в руках, шила до ссадин на
пальцах, сама вела бухгалтерские книги, наблюдала за несколькими швеями,
которых могла нанять. Переживала успехи и неудачи и снова продолжала
работать. А он следил за своим огромным, приносящим большую прибыль
производством.
Ролан Ксавье не вспоминал о ней до 1918 года. Человек, очень серьезно
относившийся к бизнесу, он выписывал все журналы мод. Французский журнал
Ля
газетт де Бонтон
, а также
Журналь де дам
перестали выходить с 1914 года,
и с этого времени Ролана интересовали американские издания. В сентябре 1918
года в
Харперс базар
он нашел очерк парижского корреспондента Маргарет
Берримэн, в котором говорилось об
очаровательных платьях-рубашках
Николь
Редон. Речь шла о. том самом платье, которое он год назад видел на Николь.
Теперь оно выглядело не так непривычно.
Война подошла к концу, и армия больше не нуждалась в обмундировании. Ксавье
решил, что имеет смысл обратиться к упрямой, но очаровательной мадемуазель
Редон.
В День мира Николь оформляла свой парижский магазин на улице Монтань.
Благодаря очерку в
Харперс базар
женщины стали искать ее магазинчик, они
хотели заказать
очаровательное платье-рубашку
, а добравшись туда, находили
еще одно изобретение Редон, — Николь начала заниматься им уже в Париже.
В конце войны город подвергался обстрелу немецкой дальнобойной артиллерии.
Орудия обстреливали город по ночам. Звучали сирены, и жители прямо в нижнем
белье бежали в убежища. Ночные рубашки были слишком непрактичны, а кроме
того, опасны из-за длинных подолов на плохо освещенных подвальных
ступеньках. Чтобы разрешить эту проблему, Николь создала шикарную
функциональную модель, переделанную из мужской пижамы, которую она так и
назвала — пижамой. Штанины позволяли женщинам свободно двигаться даже по
крутым ступенькам, верхняя часть сохраняла скромность, но вместе с тем имела
приятный вид. Сначала Николь делала только черные пижамы, но потом, после
скорого успеха, вход пошли бордовые, сапфировые и другие цвета. Благодаря
модели Николь Редон, парижанки, задававшие тон моде, смогли поддерживать
стиль даже во время немецких обстрелов. Ко Дню заключения мира везде
говорили о Николь и ее практичных пижамах.
Принеся в подарок настоящий кофе, который невозможно было купить, Ролан
Ксавье говорил Николь комплименты по поводу ее оригинальных замыслов и
сказал, что для фирмы Ксавье много значит творческий гений парижских
модельеров. Он хотел бы забыть все прошлые недоразумения и выражает надежду
на обоюдную готовность к компромиссу.
Николь, в свою очередь, гордо демонстрировала свои новые пижамы: она приняла
подарок и оценила комплименты Ролана и с готовностью согласилась вновь вести
дела вместе.
Поговорив с Роланом Ксавье, Николь вспомнила американца, с которым она
сегодня встретилась, но которого даже не знала, как зовут. Ей казалось, что
он был из тех людей, которые могут сделать все, что наметили. Он выглядел
сильным, мужественным и одновременно чувственным, и он заинтересовал Николь.
Ее любовник Кирилл, русский белоэмигрант, находился в Америке, и она не
знала, когда снова увидится с ним. Посвятив себя работе, несколько месяцев
она была одна, как монахиня. А сейчас, в День мира, она колебалась между
желанием встретиться со своим американцем и боязнью снова его увидеть.
Между тем Николь усердно работала весь день, подкалывая и подгоняя,
распоряжаясь швеями, договариваясь с Роланом, разговаривая, шутя,
сплетничая. Но все время думала о восьми часах: увидится она с ним или нет?
Она действительно этого не знала.
Когда пробило восемь, он стоял в дверях, сгибаясь под тяжестью принесенных
подарков.
— Вот еще шампанское, — сказал он, — чтобы уже не
выходить. — Левой рукой он умудрялся держать несколько бутылок,
кажется, полдюжины. А правой — великое множество гвоздик, красных и белых,
перевязанных синими лентами. Это были цвета Франции и Америки.
— И вот еще немного цветов.
— О! — только и сказала Николь. — Можно войти? — спросил
он.
— Да-да, пожалуйста, — произнесла она ошеломленно. Она открыла
перед ним тяжелую дверь, и, пока он перешагивал через порог, они посмотрели
друг на друга.
— Вы еще лучше, чем мне показалось. Она улыбнулась этому комплименту,
ее сердце забилось.
— А улыбка вас очень красит, — добавил он, ставя цветы и
шампанское на покрытый стеклом стол. Он осмотрелся. В приемной, отделанной с
трех сторон зеркалами, клиентов не было. Из рабочей комнаты, за бархатными
занавесками, доносился шум швейных машин: там работали мастерицы экстра-
класса, нанятые Николь, выполнявшие заказы, которые нужно будет отдать
завтра утром. Близкое присутствие работниц слегка отвлекало их друг от
друга.
— Очень элегантно, — сказал он, — и удобно. Когда я был юным
и мои тетушки брали меня с собой в магазины женской одежды, я всегда
чувствовал себя неловко. — Он вспомнил маленькие табуретки и хрупкие
столики и сравнил их со стоящими в приемной добротными диванами и солидными
столами белого цвета под стеклом, с большими пепельницами.
— Мужчины обычно так себя и чувствуют. Я специально решила создать у
себя такую обстановку, чтобы она была удобна и для мужчин. Ведь они имеют
большое значение в моем маленьком деле. Мужья, любовники, поклонники — те,
кто платит по счетам... Я бы хотела, чтобы они чувствовали себя здесь
свободно. — Пока она расставляла гвоздики во все вазы, которые удалось
найти, Ким открыл бутылку шампанского. Пробка вылетела с легким хлопком, и
он наполнил два бокала. Тост был готов заранее.
— За Францию, — сказал он.
— За Францию, — повторила она, и они чокнулись.
— За мир!
— За мир, — повторила она, и они снова выпили искристое вино.
— За любовь, — сказал он, глядя ей в глаза. Он заметил, что при
определенном освещении ее топазовые глаза кажутся золотистыми. На этот раз
она не повторила его слов, а покраснела и отвернулась.
— Ну, пойдемте, — сказал Ким, — Париж ждет нас! — Он
взял два бокала, поддерживая их снизу, и еще одну бутылку, держа ее бережно,
за горлышко, чтобы не нагреть, и направился к двери.
— А мы берем с собой бокалы? — спросил она удивленно. — И
вино тоже?
— Естественно. Как же праздновать без шампанского? Во всяком случае, с
сегодняшнего дня у нас будет такая традиция. Мы каждый день будем открывать
по бутылке шампанского.
— А когда же у нас все кончится? — спросила она, удивленная непредсказуемостью американца.
— Никогда, — пообещал он, открывая перед ней дверь.
Париж ликовал. Улицы были полны счастливыми людьми: изо всех баров, кафе,
окон доносились веселые голоса. Париж выглядел городом, выстоявшим после
страшной смуты и теперь весело предвкушающим наслаждения мирной жизни.
Ким водил Николь в те места, которые он знал: в кафе
Динго
, где они
встретили Пикассо, страшно привлекательного со своей темной шевелюрой,
сильным лицом и животным магнетизмом; в кафе
Клозери де Лилла
, где Эзра
Паунд заявил, что он пьян, но собирается пить дальше; на улицу Де-Флерс, где
мисс Штейн и мисс Токла приветствовали Кима и, словно он их родной сын,
наливали ему в рюмку мирабель и предлагали один деликатес за другим. И
Николь водила Кима в те места, в которых она бывала: к Фуке, где были
мороженые устрицы (Ким заказал еще десяток и, к удивлению Николь, все съел);
к Максиму, где они не смогли заказать столик, но выпили в баре и где Николь,
хотя она и не была завсегдатаем, хозяин принял хорошо благодаря ее шику, так
как понимал важность присутствия элегантных женщин для успеха своего
ресторана, и наконец, на частную вечеринку, устроенную русскими князьями, с
которыми ее познакомил Кирилл.
Буфет ломился от закусок — икры, копченой рыбы, холодного и горячего мяса,
дичи, картошки, свеклы, огурцов, капусты, баклажанов, салатов, фруктов,
сдобы — все это напоминало об императорской России, прекратившей свое
существование после штурма Зимнего дворца. Бутылки водки стояли ящиками.
Николь сказала Киму, что здесь считается дурным тоном мало есть закусок и
мало пить водки. Ким заявил, что не хочет обижать хозяйку, и стал есть все
подряд и пить большое количество водки, не пьянея. Вечеринка была
многолюдной и шумной, по-русски говорили больше, чем по-французски.
— У всех, кого мне представляли, есть титулы, — сказал Ким, когда
они на минуту остались одни. — Этот князь, тот — граф, прямо как в
романе Толстого.
— Титулы есть, но нет страны, нет корней. И прав больше нет. Я им не
завидую. Они потеряли свое прошлое.
Пока Ким, на которого невольно произвела впечатление вся эта знать, хотел
что-то ответить Николь, появилась хозяйка и представила еще одного гостя —
весьма элегантного англичанина.
— Николь, это герцог Меллани. Он похвалил мою вечернюю пижаму и сказал,
что хочет заказать такую же для своей жены. Я сказала, что могу сейчас же
представить его модельеру.
Герцог, высокий блондин с синими глазами и нежной кожей, был очень
привлекателен. В нем угадывался типичный англичанин, который играет в поло и
крокет, посещает залы больших помещичьих домов и закрытых мужских клубов,
владеет портретами Гейнсборо и бывает в королевских владениях в Аскоте. Он
слегка наклонился и поцеловал Николь руку. Вежливые жесты у него выглядели
чрезвычайно естественно, корректно и в то же время как-то интимно.
— Николь Редон, — сказал он, — рад с вами познакомиться. Вы
очень талантливы.
— Спасибо, — ответила Николь, ни с того ни с сего почувствовав,
что ей жаль, что герцог женат, хотя она сама не понимала, какая ей разница.
— А это... — она повернулась к Киму, чтобы представить его —
Маккимскович, — сказал Ким, слегка поклонившись от пояса прежде, чем
Николь успела договорить. — Профессор Федор Иванович Маккимскович.
— Профессор? — повторил герцог. По его тону нельзя было понять,
что он подумал, но Николь показалось, что это произвело впечатление. —
Чего?
— Я — авторитет в области пресноводной биологии, — стал разъяснять
Ким. — Лягушки и головастики. Их жизненные циклы потрясающи. Они
повторяют жизненные циклы людей, но в гораздо более короткие периоды.
Будущее можно предсказать по жизненному циклу лягушки.
— В самом деле? — спросил герцог почти нараспев. — Какая-
нибудь лягушка в вашей лаборатории уже превратилась в принца? — По тону
этого вопроса Николь с приятным удивлением почувствовала, что герцогу она
понравилась, а Ким это понял. Ким Хендрикс и герцог Меллани боролись за нее,
и это было страшно приятно, как всегда, когда чувствуешь себя желанной.
— Я работаю в американской лаборатории, — ответил Ким. — А в
американских лабораториях нет титулов. Мы очень демократичны.
— Несомненно, — ответил герцог без тени раздражения. Он повернулся
к Николь.
— Мадемуазель, я пошлю свою жену к вам, приобрести одну из ваших
прелестных пижам. Может быть, наши пути еще пересекутся. — Он вновь
слегка поклонился и оставил Николь и Кима.
— Профессор Маккимскович! — сказала Николь. — Вы были ужасны.
— Я думаю, что с этой вечеринкой надо заканчивать, — решил
Ким. — Давайте еще выпьем водки и поищем что-нибудь более
демократичное.
Николь согласилась, и они ушли в тот момент, когда несколько гостей,
накачавшись водкой, начали шумную пляску с саблями, обнажив настоящие
клинки. Николь и Ким бродили по городу, рассказывали друг другу о себе. Ким
с любовью говорил об отце и с обожанием о матери, которая умерла, когда ему
было девять лет. Он рассказывал о своем детстве: о лете в штате Мен, о
прелестях рыбалки, о пресноводной красной рыбе в озере Мусхед, о скольжении
на каноэ по зеркальным водам Аллагаша. Рассказывал он и о теперешней работе
журналиста, и о своей мечте стать известным писателем, о том, как он оставил
колледж, чтобы добровольцем вступить в американские экспедиционные силы; но
когда она спросила о его легкой хромоте, он ничего не ответил.
Николь рассказывала о том, что отец ее был настоящим джентльменом, жившим на
фамильный доход, ни дня не работавшим: он был увлеченный спортом человек,
научивший ее охотиться и ловить рыбу, и склонный к филантропии. Мать же ее
была религиозной и строгой женщиной. Впервые, как Николь рассказывала Киму,
талант модельера она обнаружила у себя, когда украшала шляпки матери вуалью
и перьями, а подруги матери попросили ее сделать для них такие же.
Рассказала о недовольстве родителей, когда собралась заняться торговлей, и о
том, какое неодобрение она могла вызвать, открывая модный магазин в
Биаритце, где они проводили сезон. Она рассказывала о своей мечте стать
единственным модным художником в Париже, делающим современную одежду. До сих
пор еще никто не создал одежды, подходящей для раскрепощенных войною женщин.
Все известные модельеры — мужчины, созданных платьев они сами не носят, и
поэтому не могут знать, что является для женщин важным в одежде.
Все, о чем они рассказывали, больше открывало их друг другу, шаг за шагом
увеличивая доверие.
Но было и то, о чем они умолчали. Ким не рассказал о своей помолвке с Салли
Кашман и о больших свадебных торжествах, намеченных на Рождество; о том, что
уже разосланы приглашения. Николь не рассказала о Кирилле, который был ее
любовником и лучшим другом и ссудил ее деньгами, чтобы начать дело в
Биаритце, а потом и в Париже. Он писал ей из Америки о том, что не может
дождаться конца войны, чтобы скорее вновь увидеться с ней. Слишком быстро
развивались чувства Кима и Николь, чтобы рассказать обо всех личных
подробностях.
В четыре утра они оказались в Халле на большом городском рынке, где уже
шевелились торговцы, привезшие сюда свежие продукты со всех уголков Франции.
Над чашками с луковым супом, в котором плавали полоски расплавленного сыра,
они признались друг другу в том, чего оба не хотели — чтобы день закончился.
Очарование, поразившее их этим утром, сохранялось, и они по-прежнему
находились под обаянием друг друга. Они стали слишком близки, чтобы просто
расстаться.
— Я живу в настоящей трущобе, — сказал Ким. — В гостинице
около Меделина, мало чем отличающейся от Дома приезжих, мне неловко было бы
вас туда пригласить.
— А я живу в Иль-сен-Луи, мы можем пойти туда прямо сейчас. — И
они пошли по Парижу, над которым уже вставал рассвет. Они двигались порознь,
не касаясь друг друга и изредка переговариваясь. Сначала они прошли по улице
Де-Риволи, затем по правому берегу Сены, до перекрестка Луи-Филиппа около
моста. Тут Николь невольно задрожала от холода, и Ким снял пиджак и набросил
ей на плечи. Затем, словно движимые импульсом, которому трудно
противостоять, они взялись за руки и так в молчании прошли до дома Николь на
улице Де-Бретонвильер. Около двери ее квартиры они вдруг крепко обнялись и
прижались друг к другу, дав волю чувствам, которые сдерживали целую ночь, и
впервые поцеловались. Потом, оторвавшись друг от друга, ощущая вкус поцелуя
на губах, они вошли в дом.
Из квартиры Николь, расположенной на третьем этаже, были видны вершины
деревьев в саду, а позади них — река. Украшение квартиры — высокие окна с
балконами — пропускали солнечный свет, отраженный от слегка игравших под
лучами вод Сены. Жилая комната целый день была залита золотистым светом; на
закате он становился абрикосовым, а позднее — темно-красным. Стены комнаты,
покрытые блестящим кремовым лаком, усиливали красоту вечерней и утренней
зари.
— Какой прекрасный вид, — сказал Ким. — Как будто плывешь в
лодке прямо в центре города.
— Я сняла эту квартиру как раз из-за этого вида и обилия света, —
подтвердила его слова Николь. — Я люблю солнечный свет, не могу без
него жить. Мебель, конечно, немного портит комнату.
— Это верно, — сказал Ким, садясь на неудобный диван в стиле
позднего ампира с резной позолоченной спинкой, упиравшейся ему в шею, когда
он пытался откинуться. Старые стулья, обитые и с бахромой, другие вещи в
стиле
псевдо-Луи
, конечно, остались здесь от кого-то, так же как огромный
дубовый стол, казалось, весивший тысячу фунтов и слишком большой для этой
комнаты.
— Чья это мебель? Не может быть, чтобы ваша.
— Домовладельца, — рассмеялась Николь. — Единственное, что я
могу сказать в ее пользу, — это то, что она дешевая. Я пока что ничего
большего не могу себе позволить. Все деньги уходят на мое дело, я мало что
трачу на себя. Моим родителям дело мое не нравится, они не присылают мне ни
пенни. Я надеюсь только на себя. Но не в этом дело. Я ведь здесь только сплю
и переодеваюсь, а целыми днями я в магазине.
— Это напоминает мне многие квартиры в поселке Гринвич. Я думаю, что
меблированные комнаты везде одинаковы. Во всяком случае, начинать в бедности
— почетное дело для творческих личностей, я это одобряю. — Он не
рассказал Николь, что его отец — известный юрист, имеющий собственную фирму
и большие связи на Уоллстрите, и что его семья, едва ли богатая по меркам
Гулдов и Вандербильдов, все же была довольно состоятельной, чтобы посылать
его в частные школы в Йеле, где учился в свое время и его отец.
— Когда-нибудь я стану богатым и известным, но для меня много значат не
сами деньги, а свобода, которую они дают. Я хочу стать богатым, чтобы
писать, как я хочу, ни слова не меняя кому-то в угоду.
— Когда-нибудь вы будете богатым и знаменитым. У вас есть талант. Такие
вещи я чувствую, — сказала Николь. Ее слова повторяли слова Гюса
Леггетта. Даже люди, которые знали Кима не очень хорошо, ощущали в нем что-
то особенное — он был озарен каким-то внутренним светом.
— Но сейчас я не богат и не знаменит. А это важно для вас? —
спросил он. Он вспомнил: человек в
роллс-ройсе
, герцог Меллани, а еще он
слышал, как хозяйка говорила про великого князя Кирилла.
— Нет, не важно, — ответила Николь, и потом они не могли
вспомнить, как очутились в объятиях друг
...Закладка в соц.сетях
